Старик Люцифер

В безмолвной ночи, купаясь в зеленоватом призрачном лунном свете, заливающем самые отдалённые уголки леса, чащоба играла равно надсадно заунывную и величественно торжественную симфонию тьмы. Она началась с кроткой нерешительной увертюры, стройного сквозняка, бежавшего меж стройных стволов сосен и высохших кустов ежевики, петлявшей среди стеблей жухлой сорной травы и качавшей их робкой дрожью. Затем ударили раскатистые духовые, возглавляемые воспрявшим ото сна старшим братом - диким ветром, им вторили затянувшие тоскливо смычковые - скрипки и виоланчели последних, самых стойких цикад, не побоявшихся с каждым днём всё сильнее вступавшей в свои права зимы. Небеса потемнели, затем их прорезало тонкое блестящее лезвие шпаги, и зарокотали ударные, далеко, низко и угрожающе.
И с первым ударом грома по бурелому, вспарывая нерушимый воздух ветвистыми рогами, пронёсся олень. Короткий снежно-белый мех переливался синими и голубыми оттенками, очерчивая тенями каждый перекатывающийся под кожей мускул, обдаваемый хищным оскалом убывающей луны, заросли рогов трепали тишину, будя свистом мирно дремавшую чащобу, а глаза рассыпали огни, подобно двум рубинам.
Вот металлические копыта звонко застучали, высекая голубые искры из камешков мостовой. В несколько огромных прыжков олень перелетел мост Бонферман, соединявший нераздельное царство стихии - лес, и мёртвые холодные человеческие владения - город.
И симфония стала затихать, оставаясь далеко за спиной, так завершился первый акт, окончание которого ознаменовало начало следующего. Взревел гром, и тяжёлые капли дождя, походившие на наливные зёрна граната, застучали по брусчатке, разлетаясь на сотни хрустальных осколков. Ветер взметнулся к небу и пронзительно и жалобно завыл, взывая к пыльному стеклу луны, трепал длинными когтями тучи, стремясь дорваться до неё, до своей госпожи, метался меж скошеных крыш домов, словно сорвавшись с цепи.
А олень мчал по улицам, испуская пар из ноздрей, и оркестр приветствовал его, приветствовал Принца Преисподней, Его высочество Азазеля, оставившего позади оковы родительского дома впервые за тысячи лет.

- Вот... да, да, вот... нет, нет, не туда! Осторожно... осторожно, не убейся! Только не снова! Да всё уже, пришли! Выдыхай.
Перед глазами Артура мелькали только пятна света, то сливающиеся между собой, то разъединяющиеся, то разгарающиеся, то затухающие. В ушах стоял гул, а пол под ногами будто бы с каждым шагом менял высоту, то падая, то взмывая вверх, и единственным устойчивым объектом было чьё-то плечо и чья-то рука, тянувшая его куда-то в неизвестность. И наконец непонятный прямоугольной формы предмет упёрся в живот, Штейн склонился над ним, оперевшись о край свободной рукой, и тут же его вывернуло. И выворачивало долго, минимум минуты полторы, после чего обладатель менторского голоса и крепкого плеча повернул смеситель и включил воду.
- Умывайся, удивительный неместный, кто ж знал, что ты мои слова всерьёз воспримешь.
Артур, подобно слепому котёнку, поводил ладонью по воздуху и, нащупав струю воды, принялся плескать холодные капли на лицо. Помогло это довольно быстро, и чувства до стыдобы пьяного Штейна постепенно стали к нему возвращаться.
- Порядок? - уже тише поинтересовался голос, на что Артур лишь огромным усилием воли несколько раз кивнул, - Ну иначе и быть не могло, учитывая, что ты уже выкинул.
- А... что я-я...
- Хочешь сказать, что не помнишь?
Руки взяли его за плечи и развернули - их обладатель был идентифицирован как Габриэль. Жилет его на животе был перепачкан чем-то белым, будто бы мукой, а аккуратно причёсаные на пробор льняные волосы растрёпаны и торчали чуть ли не хаотичнее, чем у Вельзевула.
- Ты после четвёртой рюмки бренди разбил лицом бокал Белиала и всё его изрезал стеклом, потом повалился на пол, вздохнул и несколько минут лежал совершенно мёртвый. Все уж было подумали, что ты всё, но потом порезы у тебя начали заростать, а после ты вообще зашевелился, открыл глаза и стал пробовать встать. Ну я и помог. Не бросать же тебя.
- "Ангел-хранитель" - пронеслось в голове Артура, он ещё раз наклонился к умывальнику - а это оказался умывальник, - зачерпнул пригоршню воды и проглотил, затем ещё одну и ещё, пока его снова не замутило теперь уже от избытка жидкости в желудке. Тогда Штейн закрутил ручку смесителя, развернулся и попытался глядеть на Габриэля как можно более ясно и не затуманено. Если этого парня встретить на улице или в парке, пришёл он к выводу, никогда и не скажешь, что перед тобой Архангел, его и с крыльями-то представить не получается, типичнейший гражданин, ну может быть столичный житель, да к тому же сейчас выглядящий крайне непрезентабельно.
- А ты... ты ч-чего так... тьху! - несмотря на пинты выпитой воды из-под крана, сухой язык Артура заплетался и еле ворочался во рту, - Ты. Чего. Такой?
- А, это, - Габриэль оттянул край жилета двумя пальцами и бросил взгляд на пятно, будто видел его впервые, - Прелюбопытнейшая история. Вельзевул, когда увидел, что ты признаки жизни подавать начал, от испуга запустил в тебя пепельницей, но промазал и попал в Астората. Тот, вопреки совершенно бесконфликтному нраву, подобных поползновений терпеть не стал и полез с кулаками. Я давай разнимать, потому как ещё немного, и в ход бы пошли... особые способности, а этого нам никак не надо. Как итог - мне досталось и испачкали пеплом единственный человеческий костюм.
И добавил, невинно улыбаясь:
- Зато апокалипсис предотвращён, это самое главное. Остальное - наживное.
Комната вокруг Штейна опять заходила ходуном, он предпринял тщетную попытку удержаться за умывальник, однако осознав, что ещё секунда, и пол уйдёт у него из-под ног, будто это снова магический грифон его поднимет, ухватился за рукав Габриэля, поскольку в прошлый раз это помогло.
- Да-а-а, - протянул тот, - а я ведь как знал, что налакаешься быстрее, чем Вельзевул глотку промочит. Что ты за создание, ей богу...
- Что это был за бренди? - придя к единственно верному выводу, прогнусавил Артур, держась за голову.
- Обыкновенный бренди, рассчитанный на бессмертных созданий, вроде меня, - как ни в чём не бывало развёл руками Габриэль, - ты же, как я успел заметить, вполне себе смертный, но впоследствии стремительно воскресающий. Далее, учитывая, что ты умер от восьмидесятиградусного алкоголя, что и произошло бы с любым человеком, ты, что логично, человек. Но в то же самое время ты после ожил и до этого имел честь навестить наш клуб, вход в который простым смертным невозможен, и "нечеловека" в тебе признали только благодаря галстуку бабочке, как видишь, она здесь у всех, даже у Вельзевула.
И впрямь на шее Габриэля красовалась бабочка в тон его атласного жилета, которую Артур прежде не замечал.
- Выходит ты... кто? - ангел взглянул на него с искренним вопрошением, - Кто ты, Артур?

Вот тут Артур Штейн впервые в своей долгой жизни серьёзно задумался. За все те столетия и тысячилетия, что он пробыл здесь, на свете, ему ни разу не приходило в голову размышлять на данную тему в подобном ключе. Он привык жить в счастливом или, во всяком случае, безболезненном неведении, размышления были ему мучительны и неизбежно приводили к наплыву меланхолии и очередной сотне попыток... словом, попыток совершить непечатное действие. Ему не было места среди людей, ему не было места среди членов "клуба". Так где же его место наконец?
- Скоро полночь, - сообщил Габриэль, поглядывая на возникшие вдруг откуда-то часы на цепочке, - полночь новолуния, не хотелось бы этого пропустить. Приводи себя в порядок и идём в зал.
Следующие минуты две, Штейн, отбросив навязчивые мысли подальше, умывался, расправлял и отряхивал одежду, чем, к слову, занялся и Габриэль, пытаясь черепаховым гребешком хоть мало-мальски уложить льняные пряди на свои места, жилет, по всей видимости, его не слишком смущал.
- Что будет в полночь? - полюбопытствовал Артур, - расправляя складки на брюках и поправляя воротник рубашки.
- Увидишь, - коротко ответил Габриэль, убирая гребень обратно... в никуда, очевидно, - уверен, ты оценишь по достоинству. Тогда-то и узнаем, кто ты.
С последними его словами у Штейна отчего-то на миг пересохло в горле, однако он, совладав с собой, не подал вида.
Они вышли в зал, где взявшиеся откуда-то неизвестные с копытами вместо ног и ниже пояса покрытые бурой шерстью передвигали к центру помещения здоровенный концертный рояль, растаскивали к стенам стулья со столами да и вцелом освобождали плацдарм для какого-то действа.
- Сатиры, - усмехнулся уголком рта Габриэль, - принеприятнейшие типы, но в качестве рабочей силы сгодятся. Где же Самаэль? - он огляделся по сторонам, - Договаривались встретиться в без семи минут двенадцать, запаздывает...
- Я здесь, крылатый.
Самаэль с сидевшим на его руке Яхонтом мягко ступал через освобождённое пространство навстречу Артуру и Габриэлю, как вдруг из-за его спины, шурша чёрными крыльями выпорхнул ещё один ворон, ничуть не уступавший габаритами Яхонту.
- А это кто? - не понял Штейн, наблюдая, как громадная птица, усевшись на краю барной стойки, перебирает синеватые перья массивным клювом.
- Невеста, - аж нахохлился от гордости Яхонт, - правда хороша?
- Невероятно, - отозвался Габриэль достаточно сдержанным тоном, - Не видел её здесь раньше.
- Это не удивительно, - только сейчас Артур заметил к клюве Яхонта тлеющую сигарету, - мы только недавно разрешили большую часть накладок и теперь намерены провести остаток дней в мире людей так, чтобы сам Сатана обзавидовался. Но начать можно и отсюда.
Пока он говорил, к Самаэлю со спины бесшумно, словно кошка, приблизилась высокая стройная плечистая девушка, тот обернулся, и она улыбнулась, смахнула с лица смоляную волнистую прядь и поцеловала его в щёку. Сегодня наряд Лилит отличался от того, что был в лесу - она была в брючном костюме с фетровой шляпой, заломленой на затылок и тоже с галстуком-бабочкой, ну совсем как мужчина.
- "Даже женщины тут с ними", - хмыкнул про себя Артур, а Лилит уже сунула Самаэлю стакан с, видимо, виски, а из второго отпила.
- Я не опоздала?
- Ты как раз вовремя, - кивнул Самаэль и тоже глотнул спиртного, - у нас тут уже, как видишь, компания нарисовалась.
Глаза-сапфиры изучающе скользнули по лицу каждого из присутствующих по очереди.
- Рада видеть, синьор Монтанари. И... синьора? Нет? Нет, пока сеньорина Бонди. Какой милый ангел. Габриэль, верно? Тогда, простите, Архангел. А вы...
Глаза остановились на лице Штейна.
- Артур, - кивнул тот.
- Артур, - повторила Лилит, отпивая виски, - А с вами я, боюсь, не знакома.
Она протянула собеседнику руку.
- Лилит. Просто Лилит и больше ничего. Ну вот, теперь мы знакомы. Приятно в кои-то тысячилетия увидеть новое лицо. Членство клуба уже получили?
- А я... - открыл было рот Штейн, пожимая протянутую ладонь, однако за него вклинился Габриэль:
- Артур здесь впервые, не освоился, никого не знает, порекомендовал Самаэль, а ему я доверяю как себе, мы ведь... как сказал, друг? Коллеги!
Отчеканив всё это, ангел снова вытянулся во фрунт, как тогда перед Штейном, и вскинул острый подбородок, будто бы с переполняющим грудь чувством выполненного долга.
- Коллеги? - лучезарно усмехнулась Лилит, - Не думала, что ангелы с демонами ещё в парах работают, мне-то казалось хладный труп этой традиции давно питает прахом дыхание Абадонна... И где же твой зазубреный нож, Самаэль?
И залилась звонким девичьим смехом, от которого у Штейна по неизвестной причине затрепыхало сердце. Да, Лилит была определённо хороша, и в том, что она вскружила голову сперва князю тьмы, а затем и его же военачальнику не было совершенно ничего удивительного.
- Не уверен, что и у меня-то мой отыщется, - простодушно пожал плечами Габриэль, - Ну, который с прямым лезвием.
Он вдруг нахмурился, и между бровями его дрогнула и появилась тень.
- А какая, в сущности, разница - прямое лезвие или зазубренное? Суть-то одна.
- Полагаю, - кротко добавил Артур, - мне было бы одинаково неприятно от обоих. Хотя по моему опыту зазубренное лезвие лучше подходит для резки хлеба.
Лилит снова рассмеялась, словно серебряные колокольчики зазвенели, она пьянела, и щёки у неё наливались румянцем.
- Воистину, вы очаровательны, Артур, я люблю мужчин с чувством юмора... только не ревнуй, Самаэль, ты всё равно самый лучший, а я просто пьяна.
Да Самаэль, судя по взгляду, и не думал ревновать, а вот Штейн теперь тщетно пытался скрыть свои раскрасневшиеся скулы. Теперь, после комплимента, пускай и хмельного, в образе чертовки Лилит ему ещё явственнее мерещилось разрешение одной из самых мучительных пыток проклятия бессмертия - любовь твоя в любом случае рано или поздно состарится, и это будет действительно один из редких примеров хрестоматийной и, чего уж греха таить, смердящей романтизмом фразы "пока смерть не разлучит нас". Но только не Лилит, ибо она не человек, а значит не состарится и не встретит смерти, как и Артур.
Но полно, полно! Самаэль, вроде как, даже другом стал, стыдно теперь даже думать в подобном ключе. Нельзя! Не в коем случае нельзя!

И вот наконец длинная стрелка громадных старинных часов коснулась римской цифры двенадцать, и прогремел первый удар.
- Пор-ра! - каркнула невеста Яхонта и, ударив по воздуху чёрными крыльями, взметнулась к потолку. Второй ворон последовал её примеру, и со следующим ударом вдруг оба обратились россыпью синеватых перьев, медленно осыпавшихся на пол. Тут же вертлявые сатиры, стуча копытами, к третьему удару смели все перья в две одинаковые кучки.
Удар четвёртый, пятый, шестой, седьмой, восьмой... Свет в помещении потускнел, превратившись в приятный глазу полумрак. Перья, словно в двух завихрениях ветра принялись кружить, и в следующее мгновение в самых центрах вихрей стояли двое молодых людей - мужчина и женщина.
Девушка с короткими цвета вороньего крыла волосами в изумительном бардовом готическом платье, увенчаном всё теми же чёрными перьями с цветами роз и в длинных бархатных перчатках, вдовль накрасовавшись и сделав пару шагов, чуть подобрала полы одежд и уселась за фортепиано. Мужчина во фраке, такого же цвета волосы которого были стянуты на затылке, отличился выглядывавшими из-под манжет расклешёнными кремово-белыми рукавами рубашки и жабо на груди, откуда-то из воздуха в его руках материализовались скрипка со смычком.
С девятым ударом часов словно по команде все галстуки-бабочки, что были в помещении, разом затрепыхались, сорвались с шей их владельцев и, подобно взаправдашним бабочкам, взметнулись вверх, на лету их крылья делались тонкими, с зубчатыми и округлыми краями, обретали совершенно невообразимые узоры, и вся эта пёстрая стая теперь кружила под потолком и вокруг пары обратившихся людьми воронов.
Ещё удар - десятый, одиннадцатый... По непонятной причине Артуру померещилось, будто стены раздвинулись, а помещение стало в разы больше себя прежнего. Он дотронулся было не глядя до стены, чтобы убедиться, что это не так, однако опоры не встретил и повалился прямо в объятия Габриэля.
- Что же ты за создание неустойчивое? - выдохнул тот ему прямо в ухо, - Не протрезвел ещё?..
- У тебя... - увиденное заставило Штейна остановить взор и нетвёрдой рукой указывать Габриэлю за его же спину, - у тебя к...
- Знаю, - ангел энергично кивнул вместе с двенадцатым ударом часов, запрокинул голову, и два огромных крыла появились из-за его плеч.
И в ту же секунду полилась музыка - Яхонт коснулся смычком струн, и скрипка запела, и как запела! Мареке перебирала клавиши рояля, и раскатистые ноты неслись по залу, обволакивая каждого присутствующего, мрачный и торжественный вальс заставлял оставшиеся на полу перья приподниматься и кружиться в воздухе. Тут же к звукам фортепиано и скрипки присоединились арфа, струны которой перебирал некий ангел в женском обличии и тоже с птичьими крыльями, несколько виоланчелей, по которым водили смычками демоны, один из которых обвил собственную ногу змеиным хвостом, и флейты пары сатиров, пристукивающих копытами в такт.
Самаэль, решивший брать инициативу в свои руки, чуть присел перед Лилит и протянул ей навстречу руку, приглашая на танец, и та, разумеетя, согласившись, сама потянула его за запястье к центру зала. Они закружили, и теперь крылья виднелись уже и за спиной Самаэля, они были двух цветов - маховые перья тёмно-бурого, а кроющие и плечевые белоснежного. У Лилит крыльев не было, зато глаза её теперь блестели особенно ярко и, кажется, имели кошачьи вертикальные зрачки. Отнятая нога совершенно не стесяла движений Самаэля, его грации мог позавидовать любой молодой танцор при всех конечностях, хотя ведущую роль в танце то и дело наровила перехватить Лилит, что для человека современного выглядело более, чем недопустимо, впрочем, сегодня это зрелище было лишено чести быть одарённым взорами людей.
Другие пары не заставили себя долго ждать, и вскоре зал походил на волнующееся море от неприрывно движущихся фигур, напоминающих смыкающиеся волны.
- Два холостяка остались обделены вниманием, - вздохнул Габриэль, впрочем, он не выглядел слишком расстроенным, - при таких обстаятельствах я бы и тебя пригласил, Артур...
- Боюсь, нас могут неправильно понять, - хохотнул Штейн, наблюдая сначала за одной парой, потом за другой, когда первая растворялась в океане из танцующих.
- Это твои человеческие друзья могут неправильно понять, - зевнул ангел, прикрыв рот тыльной стороной ладони, - они вообще любят всё в этом мире усложнять. Для чего, к примеру, добропорядочный богобоязненный христианин на протяжении нескольких дней пытает себя, ограничивая в пище? Чтобы приблизиться к Богу и почтить его страдания? Но чем? Своими страданиями? А разве не для того, чтобы ты, дорогой друг, не мучился при жизни, твой Бог страдал за тебя?
- Своеобразный народ, - не стал спорить Артур, - но я к таким не отношусь.
- Не христианин?
- И не человек, - кивнул Штейн.
- Не христианин, - елейно вытянул Габриэль, - но в Дьявола веришь, раз уж решился явить его миру людей. И не напрасно, как видишь.
Он двинул крыльями, будто бы в подтверждение подлинности всего происходящего.
- Когда Бог отворачивается - доверься Дьяволу, - выдохнул Артур, наблюдая за тем, как играет россыпь отблесков бриллиантового колье на смокинге одного джентльмена, - Он не отвернётся.
И, вспомнив вдруг кстати слова Сатаны, добавил:
- Люцифер - не Иуда, Люцифер не предаст.

Тут лопнула струна Яхонта, вальс оборвался на тревожном и тяжёлом аккорде. Ворвавшийся в помещение порыв ветра сорвал с фитилей свеч пламя и унёс прочь, бабочки под потолком заметались и одна за другой посыпались на пол - Артур еле как успел ухватить свою с крыльями в горошек. Танцующие разом как по команде встали как вкопаные, нервозно озираясь и поглядывая на дверь, что внезапно заходила ходуном от тяжёлых ударов снаружи, будто кто-то разбегался и с силой врезался в отделявшее его от цели препятствие.
- Азазель, - наконец еле слышно процедила Лилит, и голос её прозвучал одновременно рычанием львицы и шипением змеи, - Явился таки.
- А-зазель? - залепетал Яхонт, прижимая к себе изувеченую скрипку, - И... он здесь?
- Я здесь!
Глас снаружи слился с раскатом грома. Стены зашатались и жалобно застонали под сокрушительными ударами, чугунная люстра закачалась из стороны в сторону и почти тут же повалилась на пол вместе с частью потолка.
Вспышка небесного пламени бросила на толпу тень громадных ветвистых рогов, венчавших, подобно короне, голову оленя, гордо и величаво возвышающегося над опешившими посетителями клуба.
Первым в себя пришёл Самаэль. Без всяких объяснений и раздумий он бесцеремонно обхватил Артура со спины и, взмахнув огромными крыльями, взмыл к затянутому тучами небу, прошмыгнув перед самым носом Азазеля. В растерянности Штейн тут же схватился за кепку, наблюдая, как стремительно уходит вниз крыша паба "Падшее небо" и слыша лишь шум крыльев над головой и оглушающий свист ветра в ушах. Холодные порывы обдавали его тело, забираясь под одежду и трепля волосы, а Самаэль что было силы прижимал его к себе, борясь с бьющими по перьям тяжёлыми дождевыми каплями.
- Я... не могу больше, - сдавленно произнёс он, отчаянно хлопая крыльями по воздуху, - ты... ты тяжёлый для мен-ня. Габи бы... Габи бы тебя донёс. Прости... Дальше сам.
Он разжал руки, и Артур на какое-то мгновение оказался в полной невесомости. Затем его потянуло вниз, он успел перевернуться и увидеть бледное лицо Самаэля, по которому ручьями струился пот. Затем нёсшие Штейна крылья принялись становиться всё меньше, меньше, меньше, пока не исчезли, растворившись в непроглядной тьме. Артур завертелся, точно в поисках места для как можно более мягкого приземления, и перед глазами его вспыхнуло жидким серебром зеркало пруда.
Он распластался по воде, однако ко дну не пошёл, оставшись лежать на поверхности, словно та была обыкновенным стеклом.