Глава 17 : Слезы, страх и опасения
Неделя тянулась, словно издеваясь, растягивая минуты в часы, а часы – в бесконечные, серые дни. Атмосфера в школе сгущалась, словно грозовые тучи перед бурей, готовые разразиться оглушительным громом и ослепляющими молниями. Алиса и Павел Геннадьевич старались избегать друг друга на людях, насколько это было возможно, но это давалось им все труднее и труднее. Их тянуло друг к другу, как магнитом, с непреодолимой силой, но ледяной страх перед разоблачением, перед осуждением, перед неизвестным будущим был сильнее. Каждая случайная встреча в коридоре, каждый украдкой брошенный взгляд обжигали, как прикосновение к раскаленному железу.
Инна Владимировна, завхоз, казалось, получала извращенное удовольствие, наблюдая за их мучениями. Она, словно хищная птица, кружила над ними, то и дело бросая многозначительные взгляды, полные невысказанных угроз и зловещего предвкушения. Ее молчание было красноречивее любых слов, оно давило, заставляло нервничать, сжиматься в комок от каждого шороха.
Кирилл, верный друг, продолжал поддерживать Алису в переписке, но его слова утешения, его попытки подбодрить уже не действовали так, как раньше. Они казались пустыми, бессильными перед лицом надвигающейся катастрофы. Алисе нужна была реальная поддержка, осязаемое присутствие, а не виртуальные объятия и смайлики в сообщениях. Ей нужен был кто-то рядом, кто-то, кто мог бы разделить ее страх, кто мог бы помочь ей найти выход из этого лабиринта.
В среду, после уроков, когда последние ученики покинули здание школы, кабинет химии опустел. Остались только двое – Алиса и Павел Геннадьевич. Он попросил ее задержаться, придумав формальный повод – "помочь с лабораторной работой". На самом деле, ему отчаянно нужно было поговорить с ней, побыть рядом, почувствовать ее тепло, услышать ее голос. Это была их единственная возможность побыть наедине, не опасаясь посторонних глаз.
Они сидели за учительским столом, заваленным тетрадями, учебниками и колбами, но ни химические формулы, ни предстоящая лабораторная не занимали их мысли. Они обсуждали, вернее, пытались обсудить, ту безвыходную ситуацию, в которой оказались.
– Я чувствую себя загнанным в угол, Алиса, – признался Павел Геннадьевич, устало потирая переносицу. Его обычно аккуратная прическа растрепалась, на лбу залегли глубокие морщины. – Инна не успокоится, пока не добьется своего. Она как бульдог, вцепившийся в жертву.
– Я знаю, – тихо сказала Алиса, ее голос дрожал, выдавая внутреннее напряжение. Она теребила край своей тетради, словно пытаясь найти в этом простом действии хоть какое-то успокоение. – Мне страшно, Паш. Страшно за тебя, за нас. За наше будущее… которого, возможно, уже нет.
– Я не позволю, чтобы тебя обидели, – твердо сказал Павел Геннадьевич, хотя в его голосе слышалась неуверенность. Он сжал ее руку в своей, и Алиса почувствовала, как тепло его ладони, такое знакомое и родное, медленно разливается по ее телу, немного успокаивая, давая призрачную надежду. – Но и… и терять тебя я не хочу. Я не могу.
Он замолчал, подбирая слова, но Алиса и так понимала, что он хотел сказать. Он был готов бороться за нее, за их любовь, но не знал, как. Не знал, против кого бороться и какими средствами.
– Может быть… может быть, нам стоит рассказать все директору самим? – снова предложила Алиса, хотя сама понимала, насколько это рискованно. Это была отчаянная попытка взять ситуацию под контроль, опередить Инну, выбить у нее почву из-под ног. – Пока Инна не сделала это за нас, и в своем, искаженном свете.
Павел Геннадьевич колебался. Он смотрел на Алису, на ее испуганное лицо, на ее дрожащие руки, и понимал, что она права. Молчание – это не выход. Но и признание могло стать приговором.
– Это очень рискованно, Алиса, – медленно произнес он, взвешивая каждое слово. – Директор… он человек строгих правил. Он может не понять. Он может… он может запретить нам общаться. И уволить меня, одним росчерком пера разрушив мою карьеру, мою жизнь.
– Но если мы будем молчать, Инна все равно донесет на нас, – возразила Алиса, ее голос окреп, в нем появилась решимость. – И тогда будет еще хуже. Она преподнесет все в самом ужасном свете, выставит нас…
Она не договорила, запнувшись на полуслове, но Павел Геннадьевич понял, что она имела в виду. Инна могла обвинить его в растлении малолетней, и тогда последствия были бы катастрофическими.
Внезапно, словно гром среди ясного неба, дверь кабинета распахнулась, нарушив тишину, повисшую между ними. На пороге, как воплощение неизбежной беды, появилась завуч, Ирина Петровна. Ее строгое, волевое лицо, обрамленное седыми, туго затянутыми в пучок волосами, не предвещало ничего хорошего. Ее пронзительный взгляд, казалось, проникал в самую душу, вытаскивая наружу все страхи и сомнения.
– Павел Геннадьевич, Алиса? – ее голос звучал резко, как удар хлыста. – Что вы тут делаете? Уроки давно закончились. Все ученики уже покинули школу.
Алиса и Павел Геннадьевич замерли, словно парализованные, не в силах произнести ни слова. Они не ожидали, что их застанут врасплох, что их тайное убежище, их единственное место, где они могли побыть наедине, окажется ловушкой.
– Мы… мы… – начал Павел Геннадьевич, запинаясь, пытаясь найти хоть какое-то правдоподобное объяснение. Слова застревали в горле, отказываясь складываться в связные предложения. – Алиса не поняла тему сегодняшнего урока, и я… я объяснял ей материал. Дополнительные занятия, так сказать.
Ирина Петровна окинула их цепким, подозрительным взглядом, который, казалось, видел их насквозь. Она медленно прошлась взглядом по кабинету, отмечая каждую деталь: закрытую дверь, сдвинутые вместе стулья, тетради, лежащие на столе…
– Не поняла тему? – переспросила она, ее голос сочился сарказмом. – И вы решили заняться этим после уроков, вдвоем, в закрытом кабинете? Без свидетелей? Весьма… *необычный* подход к дополнительным занятиям, Павел Геннадьевич.
Алиса почувствовала, как обжигающая краска стыда заливает ее лицо. Она опустила голову, не в силах выдержать пронзительный взгляд завуча. Она понимала, что их объяснение звучит не просто неубедительно, а откровенно глупо.
– Ирина Петровна, – попытался Павел Геннадьевич, собираясь с силами, – я… я уверяю вас, что…
– Павел Геннадьевич, – жестко перебила его завуч, не давая ему договорить. Ее голос не оставлял сомнений в том, что разговор будет серьезным. – Я приглашу вас завтра. В мой кабинет. И мы с вами *очень серьезно* поговорим. Наедине.
Она сделала многозначительную паузу, давая понять, что разговор будет касаться не только дополнительных занятий с Алисой. Затем, не говоря больше ни слова, она развернулась и вышла из кабинета, оставив Алису и Павла Геннадьевича наедине с их страхами и предчувствиями. Тяжелая дверь захлопнулась, словно отрезая их от остального мира.
– Что теперь будет? – прошептала Алиса, ее голос дрожал, как струна, готовая вот-вот лопнуть. Она смотрела на Павла Геннадьевича широко раскрытыми глазами, полными ужаса и отчаяния.
Павел Геннадьевич покачал головой, не в силах найти слова утешения.
– Я не знаю, Алиса. Не знаю. Но, похоже, все очень, очень плохо. Все хуже, чем мы могли себе представить.
Он провел рукой по волосам, еще больше взъерошивая их. Его лицо было бледным, как мел, на лбу выступили капельки пота.
– Это из-за меня, – сказала Алиса, чувствуя, как к горлу подступают горячие, обжигающие слезы. Она готова была расплакаться прямо сейчас, но сдерживалась из последних сил. – Если бы не я… если бы не мои чувства… ты бы не оказался в такой ситуации.
– Не говори глупостей, – перебил ее Павел Геннадьевич, его голос звучал твердо, несмотря на внутреннее смятение. – Ты ни в чем не виновата. Любовь – это не преступление. Это… это моя вина. Я взрослый человек, я должен был предвидеть последствия. Я должен был быть осторожнее, осмотрительнее.
Они сидели молча, подавленные и испуганные, не зная, что делать, как поступить. Будущее, которое еще совсем недавно, всего несколько недель назад, казалось им таким хрупким, таким призрачным, но все же возможным, теперь представлялось им совершенно безнадежным, разрушенным, как карточный домик от дуновения ветра.
Алиса понимала, что завтрашний разговор Павла Геннадьевича с завучем, Ириной Петровной, может решить все. Решить их судьбу. И, скорее всего, не в их пользу. Шансы на благоприятный исход были ничтожно малы.
Она посмотрела на Павла Геннадьевича, и в ее больших, полных слез глазах была такая невыносимая боль, такое безграничное отчаяние, что у него болезненно сжалось сердце. Он обнял ее, крепко прижал к себе, пытаясь передать ей хоть немного своего тепла, своей поддержки, своей любви. Пытаясь защитить ее от всего мира, от всех невзгод, от всех бед.
– Мы что-нибудь придумаем, – прошептал он, хотя сам не верил своим словам. Он говорил это скорее для того, чтобы успокоить ее, чтобы дать ей хоть какую-то надежду. – Мы обязательно что-нибудь придумаем, Алиса. Мы не сдадимся.
Но оба они, и Алиса, и Павел Геннадьевич, понимали, что, возможно, уже слишком поздно. Что точка невозврата пройдена. Что их история любви, такая красивая и такая неправильная, такая искренняя и такая запретная, подошла к своему трагическому, неизбежному концу. И эта мысль, эта жестокая правда, была невыносимой, как физическая боль.