Последний способ
Сова прилетела на рассвете, когда за окнами спальни только начинал разгораться рассвет, окрашивающий верхушки Запретного леса в бледно-золотистые тона. Драко не спал уже третью ночь, если можно было назвать сном то состояние, в котором он просто лежал с открытыми глазами, глядя в балдахин и прислушиваясь к собственному сердцу. Когда клюв ударил в стекло, он даже не вздрогнул. Медленно поднялся с кровати, накинул халат поверх пижамы и подошёл к окну, впуская в комнату холодный утренний воздух и крупную полярную сову с конвертом в лапах.
Почерк отца он узнал сразу, даже не глядя на печать.
«Драко,
если тебе что-то нужно от человека — выведи его из равновесия. Только в состоянии сильных эмоций люди говорят правду и делают то, чего от них ждут.
Рассчитываю на твою проницательность.
Люциус Малфой»
Пальцы сжали пергамент так сильно, что он смялся по краям, и парень снова и снова перечитывал написанное.
«Выведи из равновесия».
Малфой весь день искал, и этот день тянулся бесконечно, каждую минуту растягиваясь в час, а каждый час в вечность.
На завтраке её место пустовало, и Амелия Нотт, сидевшая рядом с Пэнси ковырявшаяся в тарелке с кашей, только плечами пожала в ответ на его вопросительный взгляд. Сказала, что Джоана плохо себя чувствует и осталась в спальне.
На зельеварении пустой стул напротив так и простоял до самого конца урока, и даже Снейп, скользнув по нему своим тяжёлым, немигающим взглядом, не сделав замечания.
На обеде она появилась.
Села на своё обычное место, налила себе чай из большого фарфорового чайника с отбитым носиком, отломила кусочек хлеба от стоящей рядом тарелки и замерла.
«Если тебе что-то нужно от человека — выведи его из равновесия.»
Серебряная вилка в его руке согнулась пополам, прежде чем он успел это осознать, и острые края впились в ладонь, но боли не почувствовал.
Только в состоянии сильных эмоций люди говорят правду.
Он отложил сломанную вилку в сторону, вытер выступившую на ладони кровь о салфетку и продолжил наблюдать.
Решение пришло само. Не как результат долгих размышлений, а как единственно возможный путь, который нельзя упустить.
После обеда он перехватил её в коридоре, ведущем к библиотеке, когда она медленно брела между портретов, даже не глядя по сторонам, не замечая, как проворачиваются рамы, провожая её удивлёнными взглядами.
— Джоана.
Она остановилась, медленно обернулась, будто ей требовались дополнительные усилия, чтобы развернуть корпус. В серых не было абсолютно ничего.
— Чего тебе, Драко? — Голос слушался ровно, без того тёплого раздражения, с которым она обычно произносила его имя, и это было хуже всего, что он слышал за последние недели.
— Поговорить надо.
— О чём?
— Не здесь.
Осторожно взяв девочка за локоть, повёл за собой по коридору, мимо высоких окон, в которые лился серый осенний свет, мимо дверей, за которыми шумела обычная школьная жизнь, не замечающая, что мир вокруг неё трещит по швам.
Джо не спрашивала, куда они идут и не пыталась вырвать руку. Просто шла рядом, послушная, как тень.
Они пришли в старую обсерваторию.
Про это место в Хогвартсе знали немногие. Башню давно перестали использовать для занятий астрономией, потому что звёзды отсюда были видны хуже, чем из главной обсерватории, а винтовая лестница, ведущая наверх, давно требовала ремонта, на который у дирекции вечно не хватало времени. Сюда почти никто не заходил, кроме случайных призраков да редких старшекурсников, искавших уединения вдали от шумных гостиных и любопытных глаз.
Внутри было холодно и пыльно. Высокие стрельчатые окна, покрытые толстым слоем грязи, пропускали тусклый свет, падающий на каменный пол длинными полосами, похожими на ступени, ведущие в никуда. В центре круглого зала возвышался старинный телескоп, покрытый такой толстой пылью, что казалось, будто его накрыли серым бархатным покрывалом, а вдоль стен тянулись деревянные скамьи, на которых когда-то сидели ученики, записывающие положения планет и движения звёзд.
Джоана остановилась посередине, аккуратно обвела взглядом пыльные стены, старый телескоп, серые полосы света на полу, и перевела взгляд на него. В её глазах по-прежнему пустота, а это ужаснее любых слёз и криков.
— И зачем мы здесь, Драко?
— Затем, — ответил он, чувствуя, как внутри всё дрожит от напряжения, — что здесь нас никто не услышит.
— А что такого секретного ты хочешь мне сказать?
Блондин глядел на лицо русоволосой, такое знакомое, такое родное, такое любимое, что хотелось зажмуриться, чтобы не видеть, как она исчезает у него же на глазах.
— Ты в последнее время вообще себя со стороны видела?
Впервые за долгое время в ней мелькнуло что-то живое, недоумение, смешанное с лёгкой обидой.
— В смысле?
— В прямом. — Драко криво усмехнулся — Ходишь как тень, молчишь вечно, на людей не реагируешь. Думаешь, это нормально?
— Я просто очень устала. Много дел, сам знаешь. Контрольные, домашние задания, подготовка к экзаменам.
— Устала? Ты не устала, Джоана. Ты вообще никакая. Сидишь, смотришь в одну точку, слова из себя вытягивать приходится. Раньше хоть лезла не в своё дело со своим вечным «Драко, оставь Поттера в покое». А сейчас? Сейчас от тебя толку как от этого телескопа.
Джани совсем чуть-чуть, едва заметно вздрогнула, но он заметил. Потому что замечал в ней всё всегда, с того самого дня, когда они впервые встретились в саду Малфой-мэнора и она посмотрела на него своими серьёзными серыми глазами, в которых уже тогда было что-то такое, от чего внутри всё переворачивалось.
— Зачем ты это говоришь?
— Затем, что это правда. — Он сделал шаг вперёд, чувствуя, как каждое слово даётся с трудом. — Ты думаешь, я не вижу? Думаешь, всем плевать? А мне не плевать. Меня бесит на тебя смотреть. Потому что ты - не ты.
— Я - это я, — сказала она, и в голосе впервые за долгое время появилась злость, та самая искра, которую он так отчаянно пытался разжечь.
— Нет. Ты была другой. Раньше могла мне в глаза посмотреть и сказать, что я идиот. Могла спорить до хрипоты, доказывать, что я не прав. Сейчас от тебя же самой ничего не осталось, лишь пустота.
— Пустота, — повторила она эхом. — Значит, во мне пустота?
— Да, прям как стекло. Сквозь тебя всё видно, но тебя самой нет. — Блондин кивнул, ощущая, как слёзы подступают к горлу, но не позволяя им вырваться наружу.
— Откуда ты знаешь, какая я? — Голос её зазвенел, набирая силу. — Ты вообще на меня смотрел когда-нибудь по-настоящему? Или только на свою картинку, которую сам придумал?
— Я на тебя пятнадцать лет смотрю, — ответил он жёстко, чувствуя, как каждая фраза режет горло. — Каждую твою гримасу наизусть выучил. Я знаю, как ты морщишься, когда злишься, как закусываешь губу, когда волнуешься и смотришь в окно, когда задумываешься о чём-то.
— А если я просто устала от всего? — Она шагнула к нему, и впервые за много дней в движениях появилась энергия, — Если я устала от этой школы, от этих людей, от того, что меня никто не замечает, пока ты рядом не встанешь и не наорёшь на всех? Если я устала быть твоей тенью, Драко? Если я устала существовать только тогда, когда ты на меня смотришь? Уизли, наверное был тогда прав.
— Ты не тень, — выдохнул он, чувствуя, как голос срывается.
— А кто? — Она усмехнулась — так же криво, как он сам минуту назад, — Кто я, Драко? Назови меня. Не Джоана, не Джани, не «ты», а кто я для тебя?
Малфой молчал, потому что не знал, что тут ответить.
— Молчишь, — сказала она, на глазах выступили слёзы. — Конечно, молчишь. Ты всегда молчишь, когда надо что-то важное сказать. Можешь часами языком молоть про Поттера, про квиддич, про то, какие все вокруг идиоты, про свои метлы и мантии, а как до дела доходит молчок.
— Я не молчу, — огрызнулся он. — Я просто...
— Что? — перебила она. — Что ты просто? Боишься? Думаешь, я не знаю, как тебе тяжело слова даются? Думаешь, я не вижу, как ты мучаешься, когда надо что-то по-настоящему сказать? Я тебя знаю лучше, чем ты сам себя знаешь, Драко Малфой.
— Ничего я не мучаюсь.
— Врёшь. — Она шагнула ещё ближе, и теперь они стояли почти вплотную, разделённые только парой дюймов воздуха. — Ты всегда врёшь, когда боишься. Я тебя двенадцать лет знаю. Помню тебя маленьким, когда яблоки со мной делил и боялся, что отец узнает, что ты не в библиотеке, а в саду. Помню что было в павильоне, когда ты сквозь барьер ко мне прорывался и кричал без звука, а я чувствовала каждую твою эмоцию, как свою. Помню тебя в больничном крыле, когда ты дежурил под дверью и с ума сходил от страха за меня, а когда меня выписали, сделал вид, что ничего не было. Я всё помню, Драко. Каждое слово, даже те, что ты не сказал. А что же помнишь ты?
— И я помню, — тихо произнёс он, чувствуя, как слёзы всё-таки прорываются и текут по щекам.
— Правда? — В её глазах блестели слёзы, но голос звучал твёрдо, почти жестоко. — А чего тогда смотришь на меня как на привидение и делаешь вид, что всё нормально? Ненормально это, Драко. Я схожу с ума.
— Я знаю, что ненормально, — выдохнул он. — Я всё знаю.
— Знаешь? — Джо громко и отчаянно рассмеялась сквозь слёзы, — И что ты делаешь? Ничего. Просто ходишь за мной и смотришь.
— Вижу.
— И молчишь.
— Да не молчу я! — Он почти крикнул, голос сорвался, разлетелся эхом под куполом обсерватории, ударился о стены и вернулся к искажённым звуком. — Я просто не знаю, что делать! Не знаю, как тебя удержать, как заставить этот чёртов мир тебя не стирать! Каждую ночь не сплю, думаю, ищу ответы, а их нет! Ни в книгах, ни в разговорах, нигде!
— И поэтому решил меня довести? Решил наорать, обозвать пустым местом, сказать, что от меня толку нет, чтобы в слёзы ударилась? Это твой гениальный план? — спросила тихо девочка.
— А ты бы по-другому отреагировала? — выпалил он, чувствуя, как внутри всё кипит, а боль в висках становится невыносимой, пульсирующей в такт сердцебиению. — Ты бы просто так начала со мной разговаривать? Вообще хоть слово сказала, если б я не начал? Ты неделями молчала, Джоана. Я для тебя пустым местом стал. А теперь я же и виноват, что решил тебя растормошить?
Она замерла, глядя на него расширенными глазами, в которых смешались боль, злость, обида.
— Ты... — начала она и замолкла, потому что слова кончились, слёзы душили, не давая дышать.
— Что я? — Он смотрел на неё в упор, внутри всё дрожит, виски ломит так, что хочется закричать. — Я тебя потерять боюсь, понимаешь?
— А ты не думал, что я просто не знаю, как с этим жить? Не знаю, как жить и ничего не могу с этим сделать? Не знаю, как... — слёзы потекли по её щекам, падая тёплыми каплями на пыльный пол обсерватории.
Она не договорила.
Потому что парень схватил её за плечи и прижал так сильно, что она охнула, врезавшись в его грудь, в его руки, в его отчаянные объятия, в которых было всё.
— Заткнись, — выдохнул он ей в волосы, в макушку, в самое сердце. — Заткнись, пожалуйста. Не смей так говорить. Не смей.
Я не могу так , — сказал он, и голос его дрожал так, как не дрожал никогда в жизни, даже в детстве, когда отец впервые взял его на охоту и он чуть не сорвался с метлы от страха, — Я не могу без тебя.
— Драко, — повторила она, и руки обхватили его спину. Сначала неуверенно, робко, будто боялась, что тот оттолкнёт, а потом крепко, до боли в пальцах, будто тоже боялась, что её белобрысый станет частью этого серого, безжалостного мира.
— Я тебя не отпущу, — сказал он, и даже не понял, когда слёзы пошли, — Слышишь? Не отпущу. Пусть весь мир с ума сойдёт, пусть все забудут, кто ты такая, пусть ничего не останется, но я буду помнить.
— Я тоже не отпущу, — прошептала она куда-то в его плечо, в его разбитое сердце. — Я тоже.
Они стояли посреди пыльной, заброшенной обсерватории, обнявшись так крепко, будто пытались срастись, стать одним целым, чтобы никакая сила в мире не могла их разлучить. Вокруг было холодно и пусто, и только двое пятнадцатилетних детей плакали навзрыд, прижимаясь друг к другу, и в этой боли было столько настоящего, что, казалось, сами стены старой башни дрогнули, вдохнув эту отчаянную силу.
— Прости меня, — выдохнул он, не зная, за что просит прощения — за слова, которые только что говорил, что не смог защитить, за то, что вообще допустил, чтобы это случилось.
— И ты меня прости.
Виски больше не болели.
Обратно они шли молча, но это молчание было другим, не тем страшным молчанием последних недель, а тёплым, наполненным, своим. Иногда она сжимала его пальцы, и он сжимал в ответ. Иногда он замедлял шаг, пропуская её вперёд, чтобы видеть, как она идёт.
В гостиную Слизерина они вошли, когда там уже почти никого не было. Только Забини сидел в углу с книгой и проводил их долгим, понимающим взглядом.
У лестницы, ведущей в спальни девочек, Джоана остановилась и повернулась к нему.
— Драко.
— М?
— То, что ты говорил... про пустоту, про то, что меня нет.. Это же было неправда, да?
Драко глянул на девочку, с такой нежностью, как никогда ранее.
— Это было неправильно, — сказал он тихо. — Но я не знал, как иначе до тебя достучаться.
Она поднялась на первую ступеньку, потом остановилась и добавила, почти беззвучно:
— Спасибо, что не отпустил.
И исчезла за поворотом лестницы.
А он остался стоять в пустой гостиной, глядя ей вслед, и впервые дышал полной грудью.