Вивьен
— Что за черт? — шепчу я, глядя на безмятежные, неподвижные воды, отражающие серебристый свет луны.
Озеро. У Ти́рана Мерсера на территории есть озеро.
Конечно, это не большое озеро, но оно слишком большое, чтобы называться прудом. Вы можете сесть в лодку и пересечь ее, и вам понадобится несколько минут, чтобы добраться до другого берега. Из всех слухов, которые я слышала о Ти́ране за эти годы, никто никогда не упоминал, что территория его дома достаточно велика для озера и лабиринта.
Что он держит зверинец из тигров, львов, ядовитых змей и других хищников? Я слышала об этом, и безмерно благодарна, что до сих пор ничто здесь не угрожало убить меня, кроме самого Ти́рана. Также ходят слухи, что он убил пятерых человек за один день, когда машина, в которой они ехали, облила его грязной водой, испортив один из его костюмов. Я могу себе представить, как инцидент четырехлетней давности мог перерасти в этот конкретный слух. Самый печально известный слух о Ти́ране Мерсере намного масштабнее, чем львы, тигры и убийства незнакомцев, которые портят его итальянские шерстяные костюмы.
Ходят слухи, что он убил собственного отца.
Некоторые версии этой истории таковы, что в возрасте девяти лет он застал своего отца, занимающегося сексом с женщиной, которая не была его матерью, и тут же выстрелил ему в голову. Другая версия заключается в том, что, став взрослым мужчиной, Ти́ран выследил отца, который бросил его в детстве, и убил его голыми руками. Я случайно узнала, что в истории о порче костюма есть доля правды, что заставляет меня задуматься, касается ли это слуха об отцеубийстве. Я смотрю на спокойную поверхность озера, гадая, скрывает ли оно анаконд, аллигаторов, пираний или других хищников.
Я не ношу часы, поэтому не знаю, сколько времени прошло с тех пор, как я вошла в лабиринт Ти́рана, но мне кажется, что прошло много-много часов. Мое тело устало и замерзло, а до дома еще так много нужно пройти. Мне нужно немного отдохнуть.
Слева от меня, среди камышей и деревьев, виден лодочный сарай. Было бы неплохой идеей попытаться немного вздремнуть там, если дверь не заперта.
Когда я подхожу и пробую ручку, дверь немного заедает, но открывается. Внутри она освещена лунным светом, проникающим через окна, и кажется, что стропила, вероятно, полны паутины, но деревянный пол сухой и не слишком пыльный.
Я сижу в углу, прислонившись спиной к стене и обхватив колени руками. Даже находясь вдали от этого лабиринта, я не чувствую себя в безопасности. Это дом Ти́рана, и он может добраться до меня в любое время, когда захочет. Лечь на пол и потерять бдительность — кажется, это что-то ужасное.
Должно быть, уже несколько часов за полночь, и мои глаза горят от усталости. Медленно, против моей воли, моя голова склоняется вперед. Я просто положу голову на колени на мгновение…
«Дорогой дневник, ты не поверишь, что сегодня произошло. Я и сама с трудом верю в это».
Моя голова резко вскидывается, когда я слышу глубокий, злорадный голос, прорывающийся сквозь мой сон. Я оглядываюсь в замешательстве, спрашивая себя, где, черт возьми, я нахожусь. Я сижу на деревянном полу. Снаружи слышен звук плещущейся воды.
Лабиринт Ти́рана Мерсера. Лодочный сарай. Барлоу. Теперь я вспомнила. Мой живот наполняется ужасом, когда я понимаю, что я не одна. Кто-то движется в тени, и по его насмешливому голосу я точно знаю, кто это.
«Мое сердце все еще колотится, а ладони вспотели, пока я пишу это».
Ти́ран Мерсер выходит ко мне из тени с насмешливой улыбкой на губах и розовой книгой в большой татуированной руке. По какой-то странной причине он держит один из моих подростковых дневников и читает его вслух.
Этого не может быть.
Я все еще сплю и мне снится кошмар.
«Никогда не будет дня более чудесного, чем этот, пока я жива. Пусть семнадцатое июля станет лучшим днем в моей жизни. Я буду думать об этих моментах, пока не умру».
Мое тело вспыхивает и остывает, когда я понимаю, какую запись он читает. Мне было пятнадцать, когда я написала эти слова. События того дня — и, что еще хуже, как я о них восторженно отзывалась — мучительно вспоминать, учитывая, где я сейчас. Достаточно плохо то, что написано на тех первых двух-трех страницах, но признание, которое я написала после? Это последнее, что я хочу, чтобы кто-то знал, и я бы лучше привязала камни к своим лодыжкам и бросилась в озеро Ти́рана, чем позволила бы ему раскрыть мою самую постыдную тайну.
Я медленно поднимаюсь на ноги, прижимая ладони к стене позади себя, пока мои мысли лихорадочно спешат. Ти́ран почти в два раза больше меня. Я никак не смогу отобрать у него этот дневник, и он, вероятно, умирает от желания, чтобы я попыталась это сделать. Если меня здесь не будет, если я откажусь слушать, он потеряет интерес к чтению вслух.
Притворяясь, что мне скучно из-за этого нового поворота событий, и не испытывая внутренней паники, я направляюсь к двери с, как я надеюсь, безразличным выражением лица.
Когда я дергаю ручку, то обнаруживаю, что она заблокирована.
— А, Вивьен. Ты так просто отсюда не выберешься, и эта дверь не на таймере.
Я оборачиваюсь и вижу, что на указательном пальце Ти́рана висит связка ключей.
Я проглатываю волну беспокойства.
— Ты можешь оставить мой дневник себе. Читай его сколько хочешь, если тебя так интересуют бредни девочки-подростка. Я закончила спать, и теперь возвращаюсь в твой лабиринт. У меня задание, помнишь? У меня нет на это времени.
Ти́ран с ухмылкой засовывает ключи обратно в карман.
— Ты сделаешь все, что я захочу, Вивьен, и прямо сейчас ты выслушаешь каждую восхитительную деталь этой увлекательной записи в дневнике.
Пожалуйста, Боже, нет.
Отчаяние должно быть видно на моем лице. Ти́ран смеется, поднимает дневник и продолжает читать.
«В последние несколько недель было так жарко. Слишком жарко, чтобы идти домой и быть обузой для папы и Саманты до ужина. Если я опаздываю, они не особо беспокоятся. Думаю, они предпочитают, когда меня нет рядом, чтобы они могли поговорить о том, чего они больше всего ждут, а именно о создании собственной семьи. Им не нужно скрывать тот факт, что они хотят ребенка. Я не ревную. Я взволнована. Я люблю детей и всегда хотела маленькую сестренку или братика. Если у Саманты будет ребенок, у меня будет много дел, которые я должна буду делать, чтобы помочь, например, стирать крошечные детские вещи, разминать фрукты и овощи для детского питания и петь малышу колыбельную. Будет замечательно, если Саманта сможет забеременеть».
Меня пронзает боль от воспоминаний. Предвкушение, которое я чувствовала, что Саманта может забеременеть. Радость, которую я испытала, узнав о ее беременности. После рождения Барлоу я часами могла забывать той ужасной вещи, что случилась со мной в пятнадцать. Я никогда не думала, что смогу пережить всю эту боль, но Барлоу спас мне жизнь, поэтому я не сдамся и попытаюсь вернуть его от Ти́рана Мерсера. Барлоу спас меня, и теперь я собираюсь спасти его.
Ти́ран переворачивает страницу и продолжает читать.
«В общем, сегодня вечером я сидела на краю фонтана в большом парке. Эта сторона парка обычно довольно тихая, но все равно слышно движение на главной дороге. Я наслаждалась тем, как горячий ветерок обдувал мне спину брызгами фонтана, и наблюдала за тем, как мимо проходили случайные люди.
Примерно в сорока футах от меня красивая девушка в обтягивающем платье кораллового цвета стояла у обочины, словно кого-то ждала. Она была моего возраста или, может быть, на год старше, но в остальном мы не были похожи. Я бы никогда не решилась надеть такое обтягивающее платье. Мне бы никогда не разрешили надеть такое обтягивающее платье, но я хорошо представляла, как буду выглядеть в чем-то столь смелом».
Ти́ран смотрит на меня, склонив голову набок, оценивая мое тело.
— Это сексуальное платье кораллового цвета? Оно тебе не подойдет, маленькая наивная девочка.
Я сжимаю глаза от ненависти. Это было лишним. Теперь я знаю, что в таком наряде я буду похожа на маленькую девочку, играющую в переодевание с изысканными нарядами своей матери, но дайте мне передохнуть. Я размышляла об этом в своем дневнике, и мне было пятнадцать.
Наслаждаясь тем, что он меня разозлил, Ти́ран ухмыляется и продолжает читать. «Фонтан протекал, и на дороге была лужа ...»
— Подожди, — кричу я. Ти́ран замолкает и поднимает одну бровь, глядя на меня.
— Я знаю, что будет дальше. Ты знаешь, что будет дальше. Зачем мы тратим на это время?
— Как я могу знать о событиях, о которых ты писала в своем дневнике? Я в напряжении, чтобы узнать, что будет дальше. Не перебивай меня снова, или я сокращу твой лимит времени на шесть часов.
Я стискиваю зубы и сжимаю кулаки. Я так его ненавижу.
«Фонтан протекал, и на дороге прямо там, где стояла девушка, была лужа. В этот момент подъехала машина, и по тому, как она замедлила ход, я подумала, что это была та машина, которую ждала девушка. Внезапно она вильнула, ускорилась и проехала прямо по луже, облив девушку грязной дорожной водой. Она ахнула от шока и отскочила назад, но было слишком поздно. Ее платье было испорчено, как и макияж. Она могла только смотреть на себя охваченная шоком и отчаянием, в то время как мужчины в машине смеялись над ней.
Они были так заняты смехом, что не заметили, как кто-то шагал через дорогу с глазами, полными убийства. Он появился из ниоткуда, просунул руку в окно машины и вытащил оттуда водителя. Просто выдернул человека из окна машины и бросил его на землю. Водитель был молод, всего девятнадцать или двадцать лет, и, вероятно, очень глуп, если считал забавным унижать девушек на улице. Но он был не настолько глуп, чтобы понять, что совершил огромную ошибку, когда увидел, кто стоит над ним, злее быка, которому перед мордой размахивают красным флагом.
Я схватилась за край фонтана обеими руками, зная, что мне следует бежать, но мое сердце колотилось так сильно, и я должна была знать, что произойдет дальше. Я узнала человека в черном костюме. Это Ти́ран Мерсер, и он был в ярости.
Человек на земле попытался убежать, но как только он встал на ноги, Ти́ран ударил его кулаком, жестокий удар, от которого водитель рухнул на землю без сознания. Один из других мужчин выскочил из машины и попытался убежать, но Ти́ран вытащил пистолет и выстрелил ему в бедро. Треск выстрела эхом отразился от зданий. Кровь брызнула повсюду. Выстрел должен был заставить людей побежать, но внезапно все занялись своими делами.
Последний мужчина вышел из машины, держа в руках нож. Он и Ти́ран на мгновение уставились друг на друга. Атаковать или бежать? Двое его друзей истекали кровью на дороге, но, видимо, этот мужчина думал, что сможет одолеть Ти́рана, потому что мгновение спустя он напал.
Ти́ран выхватил у него нож и ударил мужчину в бедро, прямо над коленом. Схватив рукоятку, он вонзил ее ему в колено, пока мужчина не закричал от боли. — Извинись, или я оторву тебе коленную чашечку, и ты будешь ползать всю оставшуюся жизнь.
Мужчина трясся от боли и смотрел на нож, торчащий из его ноги, но ему удалось сбивчиво извиниться.
— Мне ж-жаль. Я больше так не буду.
— Не извиняйся передо мной, придурок. Извинись перед ней.
Девушка в струящемся коралловом платье стояла на тротуаре, наблюдая за разворачивающейся сценой.
— Прости, прости, прости.
Но Ти́рану этого было мало, и он крутил нож до тех пор, пока мужчина снова не закричал.
— Ты можешь лучше.
— Я же сказал, что мне жаль! — закричал мужчина.
Ти́ран выдернул нож и выпрямился, пока мужчина сжимал ногу. День был жаркий, но Ти́ран даже не вспотел. Кровь была на его руках и капала с ножа.
По всей видимости, Ти́ран не был удовлетворен извинениями, или, может быть, он все еще испытывал гнев, потому что он наклонился, схватил мужчину за левое ухо и отрезал его.
Человек закричал громче прежнего, прижав одну руку к голове. Ти́ран засунул капающее кровью ухо в рот мужчины так глубоко, что тот подавился.
— Я не запомню твоего лица. Но я запомню какую-то пизду без уха. Еще раз перейдешь мне дорогу, и я переломаю тебе все кости и закопаю заживо.
Затем он подошел и проделал то же самое с двумя другими мужчинами. Тот, что был без сознания, не заметил, как Ти́ран отрезал ему ухо, а его друг выблевал себе за спину. Тот, у кого была пуля в бедре, попытался встать и убежать, но тут же снова упал, когда Ти́ран приблизился с ножом.
— Нет, нет, н-е-ет!
Шлепок. Ти́ран швырнул ухо на асфальт, а затем метнул нож в другую сторону.
Наконец, он подошел к девушке, и ярость на его лице сменилась беспокойством. Он снял пиджак и обернул его вокруг нее. Она плакала, а он крепко обнимал ее за талию, утешая окровавленными руками. Он посадил ее в свою машину, и они уехали вместе.
Я долго смотрела им вслед. Я даже не заметила, как истекающие кровью мужчины хромали к своей машине и уезжали. Как он ее держал. Как его волновало только то, что она плакала. Кем она была для него? Кем он был для нее? Они в отношениях? Он поцеловал ее, чтобы утешить?»
Ти́ран встречает мой взгляд поверх дневника.
— Как ты завидуешь. Мне удовлетворить твое любопытство и рассказать, кто она?
— Это было целую жизнь назад. Мне все равно, кто она.
Его улыбка становится шире.
— Лгунья. Ты хотела узнать тогда, и хочешь сейчас. Я вижу, что это написано у тебя на лице.
Но Ти́ран ничего не говорит. Он наслаждается тем, что я попала в ураган эмоций.
— Ее зовут Камилла. Это был ее шестнадцатый день рождения, и я вел ее на ужин.
— Ты был взрослым мужчиной и встречался с шестнадцатилетней? Урод.
— И все же ты надеялась, что я буду с тобой встречаться. Ты надеялась, что я буду делать с тобой всякие вещи, — говорит он, лаская взглядом мое тело.
— Ты отвратительный, — шепчу я, впиваясь ногтями в ладони. В то же время я представляю, как Ти́ран целует ту девушку в коралловом платье, как его руки скользят по ней, как пальцы собственнически вдавливаются в персиковую расщелину ее задницы.
— Что бы ты там ни воображала, прекрати это. Камилла - моя сестра.
Я моргаю от удивления. Видение Ти́рана, целующего эту девушку, исчезает из реальности. Его сестра? Я испытываю облегчение, а затем раздражение на саму себя за то, что позволяю себе такое чувствовать. Ни тени этого облегчения, ни малейшего намека на него — лучше бы оно вовсе не отражалось на моем лице.
— Ты рада, что она моя сестра, — говорит Ти́ран с озорной улыбкой.
— Мне наплевать, кто она.
— Ты лгунья, Вивьен, — говорит он и возвращается к чтению моего дневника, пытаясь найти и прочитать в нем еще больше фрагментов.
Давление подскакивает. Так больше не может продолжаться.
— Я могу рассказать тебе все остальное, — быстро говорю ему. — Я скажу это вслух, чтобы ты мог насладиться моим полным и абсолютным унижением лично, а не из моего дневника. Я… — С трудом сглатываю, потому что, хотя мне и приходится это говорить, я действительно, действительно не хочу этого делать. — Я трогала себя, думая о тебе, — торопливо говорю я. — Первый оргазм в моей жизни был, когда я думала о тебе. Я вернулась домой, увидев, как ты избиваешь тех парней – возбудило меня. — Мои щеки заливает жар. Я никогда никому не признавалась в этой постыдной тайне. Мне бы хотелось, чтобы меня поглотила земля, но я заставляю себя посмотреть на Ти́рана. — Теперь ты знаешь все унизительные вещи того дня. Ты счастлив? Мы закончили?
Ти́ран долго изучает меня прищуренными глазами. В его руках мой дневник начинает закрываться. Сначала всего на миллиметр. Потом еще и еще. Облегчение накатывает на меня. Он теряет интерес, или я заставляю его осознать, насколько ему отвратительно читать сексуальные фантазии девочки-подростка.
— Большинство девочек-подростков фантазируют о поп-звездах и таинственных оборотнях, — говорит он. — Что заставило такую хорошую девочку, как ты, влюбиться в такого жестокого придурка, как я? То, что я сделал с этими мужчинами, было некрасиво. Тебя должно было стошнить. Ты хоть вздрогнула? Тебе было хоть немного противно?
Ни разу, но почему — это не его собачье дело.
Ти́ран ждет, подняв брови.
— Нечего сказать? Тогда я продолжу читать.
Мое сердце подпрыгивает к горлу. Он не может продолжать читать. Он не может. Я так долго хранила то, что написано в этом дневнике, похороненным, что теперь я боюсь этого больше, чем всего, что Ти́ран мог бы сделать со мной. Его пальцы двигаются, чтобы перевернуть страницу, и я теряю последний остаток самообладания. С криком отчаяния я бегу через лодочный сарай и пытаюсь вырвать дневник из его пальцев.
Он держит его вне моей досягаемости, его выражение лица озадачено.
— Ты паникуешь, Вивьен. Что может быть на этих страницах хуже того, что я уже читал вслух? Что ты мне не рассказала? Ты стала моим преследователем, а я об этом не знал? Ты украла мой мусор? Вытерла соки своей киски о мои ворота?
Если бы это было что-то вроде этой глупости. Слезы наворачиваются на глаза, когда я пытаюсь вырвать дневник из его пальцев, и мой голос срывается.
— Я уже все тебе рассказала. Больше ничего, что было бы связано с тобой. Почему ты так со мной поступаешь?
Дневник безнадежно далеко над моей головой. Я цепляюсь за рукав его костюма, пытаясь стянуть его руку вниз, но он не двигается ни на дюйм. Было бы проще сорвать звезду с неба.
— Почему? Потому что мне так весело.
Рыдания подступают к горлу. Весело.
Я оглядываюсь в поисках оружия сквозь затуманенные слезами глаза. Что-то острое или что-то тяжелое и тупое. Что угодно. Это лодочный сарай, но нет даже весла, которым я могла бы ударить его по голове. Мне нечем остановить Ти́рана, поэтому я могу только отвернуться от него, зажмуриться и заткнуть уши. Если он хочет читать, то я не буду слушать. Меня здесь нет. Я далеко, сижу на полу своей комнаты в общежитии с чем-то красивым и шелковистым на коленях, что я шью иголкой и ниткой.
Сильная рука хватает мое запястье и оттаскивает его от уха.
— Ты будешь слушать, — рычит Ти́ран. — Ты ворвалась в мой дом. Ты вторглась в мою жизнь. Теперь твоя очередь узнать, каково это. Перестань быть гребаным ребенком и вести себя так, будто я разрушаю твою жизнь той ерундой, которую ты написала обо мне четыре года назад.
Я чувствую, как кости моего запястья трутся друг о друга в его хватке. Я пытаюсь вырваться, но это бесполезно — я связана с ним.
— Итак, на чем я остановился? Ах, вот здесь.
Он зачитывает вслух мое подробное описание того, как я мастурбировала, думая о нем. Каково, по-моему, было бы, если бы он меня целовал. Трогал меня. Трахал. И самое главное, чтобы он меня обожал.
— Остановись, пожалуйста, — хнычу я, выкручивая руку и пытаясь вырваться.
Ти́ран продолжает безжалостно. «Думаю, больше всего мне нравится фантазировать о том, как он причиняет боль Лукасу. Может, и не стоит, но вид того, как Ти́ран защищает девушку в коралловом платье, заставляет меня задуматься, что бы он сделал, если бы я рассказала ему, что произошло». Ти́ран замедляется, его радостное выражение исчезает, а брови сходятся вместе. «Он единственный, кто поверит мне. Я бы никогда никого не попросила причинить боль Лукасу, но думать об этом не так уж и ужасно, не так ли? Не знаю, что ранит меня больше: то, что это произошло, или то, что папа мне не поверил».
Вся злоба исчезла с лица Ти́рана, и он хмурится, глядя на мой дневник. Он не остановится сейчас. Он прочтет каждое последнее слово. Борьба уходит из меня, но он все еще держит мое запястье. Я обвисаю в его хватке, словно марионетка, удерживаемая одной ниточкой.
«Он сказал, что я, должно быть, неправильно поняла Лукаса, но позже я услышала, как он разговаривает с Самантой, и он сказал ей, что я лгу. Он знает Лукаса много лет, и Лукас никогда бы не сделал ничего подобного. Кроме того, Лукас симпатичный, и женщины всегда влюбляются в него, так что чего ему от меня нужно?
Я плакала и плакала, когда услышала это. Мои внутренности были словно в огне. Это было хуже, чем все те разы, когда мама забывала обо мне. Это хуже, чем найти ее мертвое тело, холодное и покрытое рвотой. Я думала, что не могу чувствовать себя более одинокой, чем в тот момент. Я не думала, что в мире может быть что-то более ужасающее, чем это.
Мне нужно перестать думать об этом и записывать, но я не могу заставить себя остановиться. Лукас снова пришел сегодня вечером. Мне нужна моя коробка, чтобы остановить боль. Уже так много порезов. Иногда, когда я вижу себя в зеркале в ванной, я ужасаюсь тому, что вижу. Я не знаю, как остановиться. Мне кажется, что я буду резать и резать, пока от меня ничего не останется».
Ти́ран замолкает, но его глаза все еще двигаются, впитывая все унизительное, болезненное, что я выплеснула на страницу. Тишина мучительна. Он единственный, кто знает о моем секрете. Мне следовало сжечь этот дневник, чтобы никто никогда не смог его найти.
Продолжая читать, он медленно отпускает мое запястье. Я бегу на другую сторону лодочного сарая, прислоняюсь к стене и сползаю вниз, пока не оказываюсь на полу, крепко обхватив колени руками. Я хочу, чтобы наступил конец света. Я хочу умереть.
Ти́ран опускает руку, и мой дневник висит рядом с ним. Он смотрит прямо перед собой какое-то время. Затем он поворачивается ко мне.
— Кто такой Лукас?
Когда я не отвечаю, он подходит и встает передо мной. Я смотрю на его большие ноги в начищенных туфлях.
— Я спрашиваю кто такой Лукас?
— Не твое дело.
Ти́ран приседает на уровне моих глаз. Он поднимает дневник и читает вслух:
«Я хочу, чтобы Ти́ран порезал меня и выпустил наружу все уродство. Глубже, чем я порезала себя. Я такая трусиха. Он мог бы сделать это гораздо лучше, чем я». Похоже, это касается меня.
Я качаю головой, сжав пальцы на коленях.
— Мне все равно, что я писала, когда мне было пятнадцать. Я обращалась не лично к тебе, а к своим мыслям о тебе. Ты уже причинил мне столько боли, сколько мог. Отними у меня два, шесть или двенадцать часов от крайнего срока, открой эту дверь и позволь мне пойти и найти Барлоу.
— Я спросил кто такой Лукас?
Эти два слова вбиваются мне в мозг, и я больше не могу этого выносить. Я вскакиваю на ноги и кричу. Я выкрикиваю каждое ругательство, которое только могу придумать, во все легкие. Мои пальцы впиваются в волосы, и я тяну их так сильно, как только могу. Боль — единственное, чего я жажду.
— Вивьен. Не надо. — Ти́ран хватает мои запястья и заставляет меня остановиться. Он прижимает мои руки к своей груди, и я царапаю его горло ногтями, пока не почувствую влажность под пальцами. Если я не могу причинить боль себе, то я причиню боль ему, пока он не отпустит меня.
— Тебе нужно его имя только для того, чтобы потом сказать, что ты мне тоже не веришь, — кричу я ему, вырываясь из его железной хватки. — Я не дам тебе этой власти. Ты уже украл у меня все остальное. Я не позволю тебе взять еще хоть что-то.
Дневник упал к нашим ногам, и видеть его открытым и выставляющим напоказ все мои секреты кажется непристойным, и я стону от этого зрелища. Ти́ран отбрасывает его, и он откатывается в темный угол, где мы его не видим.
Я вызвала у него отвращение. У него... У Ти́рана Мерсера, который зарабатывает на жизнь тем, что калечит и убивает людей.
— Посмотри на меня, — командует он.
— Не трогай меня. Я тебя ненавижу.
Он отпускает одно из моих запястий и приподнимает мой подбородок, заставляя посмотреть на него. Его суровая красота подчеркивается тенями, а голубые глаза горят холодной яростью.
— Покажи мне, что ты скрываешь.
— Я не скажу тебе ничего.
Он смотрит на мои ребра, и я с ужасом понимаю, что он имеет в виду. Он не просто хочет имя. Он хочет увидеть мои шрамы.
— Никогда.
Ни за что на свете этого не может произойти. Я никогда никому их не покажу. Ни другу. Ни парню. Даже врачу. Ти́ран может вытащить мои секреты из дневника, но он не может заполучить то, что на моем теле.
— Ты просила меня о помощи, — говорит Ти́ран. — Ты умоляла меня узнать все о твоей боли четыре года назад. Это не так уж много времени. Не могло же все так сильно измениться. Так покажи мне.
— Мне было пятнадцать. За четыре года многое изменилось.
— О, да? Например, твой отец вдруг поверил тебе, когда ты сказала ему, что его друг – предатель?
Я хочу плюнуть ему в лицо. Я снова кричу и вырываюсь из его хватки. Когда мне было пятнадцать, я была настолько несчастна, что утешала себя фантазией о Ти́ране, но этот человек не является чьим-либо спасителем. Он жестокий преступник, укравший моего брата и напугавший мою семью из-за карточного долга. Шрамы — это мое уродство, и я ни с кем ими не поделюсь. Если я откроюсь ему, то отдам в его руки власть сделать меня еще более ничтожной, чем я уже себя чувствую.
— Вивьен. Покажи мне.
— Одного взгляда в твоих глазах достаточно, чтобы ты сказал мне, что я отвратительна. Я не дам тебе такой власти.
— Неужели ты думаешь, что после всего, что я видел и сделал, то, что ты мне покажешь, будет для меня слишком ужасным?
Комок встает у меня в горле. Я никогда не писала об этом в своем дневнике, но я всегда надеялась, что такой чудовищный человек, как он, даже не вздрогнет. Ти́рану не пришлось бы напрягаться, чтобы сказать мне, что ему все равно, что у меня шрамы. Он не стал бы ожидать, что я буду благодарна ему за то, что он может выносить мой вид. Он даже не увидит моих шрамов. Это была фантазия.
— Мне нужно попасть к Барлоу, — хнычу я.
— Время здесь остановилось.
Я зажмуриваю глаза. Теперь он останавливает время? Почему первым, кто узнал о моих шрамах, должен был быть именно он? Моя непреодолимая любовь к Ти́рану запечатлена в этих шрамах. Мои фантазии о нем вырезаны на моем теле.
— Пожалуйста, перестань меня мучить. Дай мне просто провалиться в твоем лабиринте, а затем убей мою семью. Мне будет легче это вынести.
— Речь не идет о том, чтобы тебя мучить.
Слезы собираются на моих ресницах, и я смахиваю их.
— Тогда я не понимаю, почему ты хочешь, чтобы я тебе их показала.
— Потому что я действительно думал, что ты идеальна.
Я смотрю на него.
— Что?
— Я ненавижу совершенство. —Ти́ран обхватывает мою челюсть своей большой, теплой рукой. Его бархатистый голос ласкает меня.
— Ты хотела, чтобы я причинил тебе боль. Покажи мне, что ты хотела, чтобы я мог сделать лучше.
Это похоже на соблазнение, или на то, как я всегда представляла себе соблазнение. Делать все, что хочет Ти́ран, — ошибка, но в этом темном лодочном сарае, когда он стоит надо мной и уговаривает, я чувствую опасное искушение.
— Я тебе ничего не покажу, — шепчу я.
— Ты так уверена в этом? — Ти́ран наклоняет голову так близко, что я чувствую, как его губы касаются моих, когда он шепчет: — Я верю тебе, ангел.
Я верю тебе.
Слезы, собравшиеся на моих ресницах, текут по щекам. Ти́ран снова касается своими губами моих, и я неровно дышу. Меня никогда раньше не целовали, но мои губы, кажется, знают, что делать, и они раздвигаются для него. Он, кажется, удивлен моей капитуляцией. Затем он улыбается, смотрит на меня полуприкрытыми глазами и жадно наклоняет свой рот к моему. Он целует меня медленно, и это не невинный поцелуй. Он раздвигает мои губы и проникает языком в мой рот, лаская меня.
Это опасно.
Я зашла слишком далеко.
Мне все равно, что он сделает дальше, лишь бы он продолжал мне верить.
Разрывая поцелуй, он проводит зубами по нижней губе, словно наслаждаясь моим вкусом.
Затем он ждет.
— Ты думал, что я идеальна, потому что я хотела спасти своего брата, и это так тебя раздражало, что ты пошел и нашел мой дневник. Теперь ты знаешь, что я далека от идеала. Я полностью сломлена, и меня никогда, не собрать обратно. Никто не узнает об этих шрамах до конца моей жизни, но, ты уже знаешь, ладно. Дай мне посмотреть тебе в глаза, и ты увидишь то, чего больше никто никогда не увидит.
Прежде чем я успела передумать, я схватила подол платья, натянула его через голову вместе с кофтой и отбросила в сторону. В ужасе от того, что только что сделала, я смотрю прямо перед собой на кровавые следы ногтей, которые я оставила на ключице Ти́рана. Холодный ночной воздух касается моей плоти, и я дрожу. Я стою перед самым опасным человеком в Хенсоне, если не во всем штате, в треугольном кружевном бюстгальтере и крошечных трусиках, каждый из моих шрамов на виду.
Но я это сделала.
Уже слишком поздно что-либо менять.
Медленно поднимаю подбородок и смотрю ему в лицо.
Я сразу понимаю, что совершила огромную ошибку. Глаза Ти́рана наполнены ужасом того, что я сделала с собой. То, что я никогда не смогу исправить. То, что я, вероятно, буду делать снова и снова, потому что я слишком слаба, чтобы остановиться. Нет ни единого живого места без шрама. Их десятки и десятки, по всему животу, от груди до лобковой кости.
Гнев искажает лицо Ти́рана, и он хватает меня за плечи.
— Вивьен, что, черт возьми, с тобой?
— Не знаю, — шепчу я, мой голос дрожит от слез. Он прямо перед моим лицом, и я пытаюсь отстраниться от него, но он держит меня слишком крепко. Я осуждаю себя за это каждый день. Мне не нужно еще и его отвращение.
— Отпусти меня, пожалуйста. Я хочу уйти.
Ти́ран встряхивает меня, а затем кричит.
— Зачем ты это сделала? Что на тебя нашло??
Еще больше слез течет по щекам, и я начинаю рыдать.
— Я знаю, что я отвратительна. Тебе не обязательно смотреть на меня.
— Я не имею в виду твои шрамы.
Его челюсть пульсирует от гнева, а голубые глаза горят.
— Эти люди. Твой отец. Твоя мачеха. Они сделали это с тобой, и ты здесь убиваешь себя, пытаясь спасти их ребенка. Ты совсем спятила?