Shadow

— Всех? — мой голос дрожит. Он срывается, хрипит, но я не пытаюсь скрыть этого. Я встаю с кресла, не веря в услышанное, и медленно подхожу к ней — к девушке, что только что спустилась к нам, спокойной, уверенной, будто всё происходящее — часть тщательно выстроенного плана.

— Да, — отвечает Руна. Улыбается. Широко. Дико. Так, что в глазах её появляется что-то тревожное, неестественное. От этого взгляда по спине пробегает холод.

Я не понимаю. Не могу принять. Зачем? Почему? Убить стаю альф — да, это была их цель. Её. Джеймса. Теперь и моя? Но не всех. Не всех подряд. Не друзей. Не тех, кто протянул руку, когда от меня отвернулся отец. Моё сердце начинает стучать сильнее. В висках пульсирует тревога, бросает в жар, потом в холод. Это уже не просто сомнение. Это страх.

Нет. Так нельзя. Я не могу предать. Убить. Всех.

Она должна шутить. Или провоцировать. Или... проверять?

— Знаааю, — протянула Руна, не отводя от меня взгляда, — ты сдружилась с ними. С оборотнями. Даже сильнее, чем нужно...

Слова режут воздух. Холодные, точные. Она видит всё. Знает. Чувствует. Её взгляд цепляется за мой, как крюк в рану — не отпускает.

— Я расскажу тебе всё, — произносит она ровно, спокойно, — а потом ты примешь решение.

Она делает шаг ближе, и между нами уже нет безопасной дистанции. Только её голос, наполненный тем, что я пока не понимаю. Только ожидание. Я чувствую, как сзади затаился Джеймс. Он не перебивает. Не вмешивается. Он знал, что этот момент наступит. Он ждал его.

— Как ты знаешь, я не росла с мамой. Не росла и с родным отцом, — голос Руны звучит сначала спокойно, но в нем проскальзывает что-то тяжёлое. — Он погиб в пожаре. В том самом. — Она делает акцент, словно выжигает эти слова в памяти. — Мама... наша мама... имела роман с оборотнем.

Я чуть напрягаюсь.

— Тогда её клан имел договор со стаей — никаких связей с оборотнями. Они нарушили его. И за это... стая уничтожила нашу семью. Всю. Всех. — Она делает паузу, — они оставили в живых только Наоми. Чтобы она родила меня. А потом... забрали.

Мне становится тяжело дышать. Всё внутри сжимается. Я смотрю на неё. На её холодную стойкость, которую она держит с усилием. На каждое слово, которое словно режет её изнутри. Мне жаль. Жаль маму. Жаль Руну. Жаль то, чего никогда не было. Но я молчу. Я даю ей говорить.

— Я росла среди них, — продолжает она. — Среди оборотней. Среди их крови, силы, клыков и власти. Я видела их настоящими. Не маски, не улыбки. Всё. Все ужасы. Всё, что они прячут. — Она сжимает кулаки, — они не позволяли мне использовать силу. Хотели, чтобы я была как они. Безликая. Подчинённая. Я ненавидела их... но хотела жить. Потому терпела. Потому играла в послушную. Я ведь частично была как они.

На миг Руна замирает. Смотрит в пустоту. Что-то там — где-то в прошлом — до сих пор держит её.

— Потом... я сбежала. Спряталась. Жила спокойно, — её голос становится тише. Почти ласковым. — Одна женщина она приютила меня. Дом. Уют. Без страха.

Я уже будто знаю, чем всё кончилось. Но слушаю.

— Потом появился он, — выдыхает она. — Девкалион. Уже как альфа. Строил свою стаю. Свою империю. Он нашёл меня. Хотел добить. Убить, — она оборачивается ко мне — взгляд обжигает. — Но не смог. Он убил её. Ту женщину. Просто... стёр. Чтобы показать, что может всё.

Руна начинает шагать по комнате, не в силах стоять на месте. В её движениях — сдержанный гнев, боль, память.

— Я сбежала. Снова. С ранеными руками. С разбитым сердцем.

Она замолкает. На секунду. А потом продолжает, уже тише:

— Я искала правду. Копалась в прошлом. Нашла следы. Поняла — он объявил охоту на нашу мать. Он думал, если убьёт её, то вытащит меня из тени, — она замирает. — И он добился этого. Он убил её.

Я ощущаю, как сердце сжимается. Она не плачет. Ни капли. Но боль — в каждом слове. В каждом вдохе.

— Но я сильнее, — Руна поднимает голову. В её голосе — решимость. — А с тобой... мы вместе. Мы покончим с ними. Со всеми. Навсегда.

Я чувствую, как стою между двух миров — и оба пугают. Один зовёт кровью и правдой, которую так долго скрывали. Другой — держит за руку тех, кого я полюбила, тех, кто стал мне домом. Где я в этом всём?

— Но... Дерек... Его стая, они помогали маме, — я говорю медленно, будто цепляясь за ускользающую нить здравого смысла. — Они боролись с Девкалионом. Или... если он её искал, может, хотели спасти?

Руна фыркнула. Её взгляд становится острым.

— Это лишь отмазки, — холодно говорит она. — Мама всегда искала помощи у врагов. Верила, что среди них могут быть хорошие. Она даже полюбила одного из них.

На этих словах она замолкает. Смотрит прямо на меня. Долго. Пристально. В её взгляде — вызов. Проверка. Она будто видит меня насквозь, знает, о ком я думаю. — Не бери с неё пример, — произносит она тихо, но с особой тяжестью в голосе. — Они не достойны любви.

Я хочу ответить, но язык будто прилип к небу. В груди тесно. В голове шум.

— Дерек помог. Он боролся за Джеймса. Я не отрицаю. Но для меня это ничего не меняет. — Руна делает шаг ближе, её голос становится опасно спокойным. — Девкалион хочет его к себе. Хочет сделать частью своей армии. А я хочу, чтобы он остался ни с чем. Чтобы почувствовал потерю. Боль.

Она улыбается. И эта улыбка пугает меня сильнее, чем смерть.

— Сначала я уничтожу его надежду. Убью его бет. Того, кто может сделать Дерека сильнее.

На секунду я замираю, не веря в услышанное.

— А потом — его самого. Затем остальных альф. И, в конце, Девкалиона.

— Но... — выдыхаю я, едва слышно, — они не заслужили...

— Нет! — взрывается она. Голос ударяет, словно выстрел. — Все. Все оборотни. Без исключения. Они все заслужили смерть.

Мои руки начинают дрожать. Я не могу скрыть это. Сама не замечаю, как отступаю на шаг назад. Внутри поднимается паника. Мне жаль её. Её историю. Маму. Всё то, что у нас украли. Но не так. Не через кровь. Я не могу идти по её пути. Не могу смотреть в глаза Айзеку, в лицо Дереку — и знать, что втайне согласилась с их гибелью.

— Я... не хочу мстить так, — шепчу я, едва различимо. Как будто сама себе признаюсь в чём-то страшном. — Не ценой жизни тех, кто есть мне другом.

На несколько секунд в комнате наступает тишина, нарушаемая только стуком моего сердца.

— Луна? — тихо зовёт брат. Его голос — почти неслышный, будто он сам боится спросить. Боится, что уже знает ответ.

Он не понимает. Не знает, как глубоко я привязалась к тем, кого они хотят, чтобы я ненавидела. К кому-то, кто стал для меня гораздо большим, чем просто "союзник".

— Джеймс, — поворачиваюсь к нему. — Ты... ты согласен с этим? С тем, что говорит она? Почему?

Он молчит. Лицо — каменное. Но в этом молчании уже есть ответ. Он не отрицает. Не спорит. Просто опускает взгляд. Это согласие. Но без объяснений. Без оправданий. И от этого — в тысячу раз больнее. Я смотрю на него ещё пару секунд. Пытаюсь найти что-то в его глазах — сомнение, тревогу, хоть что-то человеческое. Но он отгородился. Как будто уже давно выбрал сторону. Я возвращаю взгляд к Руне.

— Мама... она любила оборотня, — говорю вслух. Мысль, которую боялась даже сформулировать, теперь вырывается сама. — А ты?

Руна не отворачивается. Не моргает. Её глаза холодны, как лёд.

— Гибрид, — отвечает она коротко. — И вторую часть в себе я ненавижу.

Отвращение звучит в каждом слове. Оно живёт в ней. Клокочет. Яд, который она носит в себе годами.

— А ты, лисица... кицунэ, — произносит Руна с оттенком гордости в голосе, но и с жесткой ноткой. — Та, кем была наша мать. Наследие её силы, — она делает шаг ближе, взгляд сверкает. — Волки нам не друзья. Никогда. Я убью их всех, — она говорит это так, будто уже подписала приговор. — И тебе лучше быть с нами.

Я слышу не только угрозу. Я слышу почти мольбу. Зашитую под ярость, под решимость, под холод. Её страх — стать снова одной. Быть преданной. Но я не могу согласиться. Не могу просто так принять, что кто-то должен умереть только за то, кем он является. Она не принимает часть себя. Та, оборотневая — волчья, та часть, которая, возможно, когда-то любила. Но теперь — только ненависть. Потому что она похожа на тех, кого желает уничтожить. Это невероятно тяжело. Я вижу это в ней. В каждом её слове, каждом взгляде. Она воюет с собой не меньше, чем с остальными. Но... это не даёт ей права на бойню.

— Это не честно, — говорю я, спокойно, но твёрдо. — Убивать тех, кто не связан с прошлым. Кто помогал. Кто спасал.

Она смотрит на меня, не моргая. В её глазах — ледяная тишина перед бурей.

— Ты не понимаешь.

— Может, и не понимаю, — признаю я, — но я помню, кто держал меня за руку, когда мне было страшно. Я помню, кто не отвернулся. Кто не делил меня на «вид» и «врага».

Я кицунэ. Да. Но я не собираюсь быть чьим-то оружием. Я не собираюсь уничтожать то, что стало моим домом. Джеймс смотрит на меня, будто я подвела его. Предала. И в глубине души я знаю — в его глазах именно это и произошло. Он ведь с самого начала просил меня держаться подальше от оборотней. Запретил любые контакты, настаивал, умолял, давил. Говорил, что это опасно, что они всё разрушат. Что я не должна им верить. А я... Я сделала всё наоборот.

Я не просто нарушила обещание — я выбрала этих людей. Я связалась с ними, говорила, дружила. Позволила себе чувствовать. Позволила себе привязаться. И не просто к кому-то. К тем, кого он хотел видеть мёртвыми.

Когда я пришла за ним с Дереком, он, должно быть, надеялся, что я сделала это ради него. Что я использовала их, как инструмент. Что всё остальное было ложью. Но теперь он видит. Теперь он знает. Я молчала. Я не сказала, насколько глубоко всё зашло. Не рассказала про Айзека, про ночи рядом с ним, про то, как он стал для меня настоящим. Про то, что мне страшно думать, что может случиться, если Руна действительно начнёт убивать. Я скрыла всё это. И теперь за это плачу.

Он понял. Даже без слов. Понял, что я не собираюсь помогать. Не собираюсь становиться их оружием. Не собираюсь убивать тех, кто стал частью моей жизни. И это — самая главная трещина между нами. Мне хочется объяснить, но в горле стоит ком. Слова застревают. И в этой тишине я чувствую, как расстояние между нами становится слишком большим, чтобы его просто так преодолеть.

Чувство, будто я вернулась в детство, когда Джеймс не любил меня, отталкивал, смотрел так же, как и сейчас. Мне больно. Глаза начинают слезиться, но я не позволяю им упасть. Не хочу показывать слабость, не хочу, чтобы он видел, как сильно мне плохо. Я не знаю, что делать дальше. Всё будто рушится. Будто той обычной жизни не существовало вовсе. Как бы я ни хотела согласиться на месть Девкалиону, я не согласна на такую. Не так. Не через убийства всех. Не через предательство себя. Мне страшно. Страшно, что я останусь одна, если скажу "нет". Страшно, что потеряю брата. Но ещё страшнее — стать такой же, как она.

— Это была моя ошибка — не говорить правду. Думал, что помогаю, защищаю, — произносит Джеймс, — мы семья. Должны быть вместе, — твёрдо говорит брат. — Я не принимаю твоей связи с ними. Ты либо с нами, либо...

— Джей, — перебиваю его, — пойми, я согласна отомстить Девкалиону, но убивать непричастных? Ты хоть сам слышишь это? Не понимаешь, как это глупо?

Руна закатывает глаза и отводит взгляд, медленно уходит к окну, давая нам пространство, будто не хочет мешать.

— Ты ведь хочешь быть полицейским, — продолжаю я, — разве это правильно?

Он кивает, но в его лице нет уверенности, только напряжение.

— Это неважно. Важно то, что они отняли нашу мать. Дерек не защитил, не спас.

— Он и не был обязан, — тихо отвечаю я. — Он помогал. Он не был безразличен к нашей семье. Я видела, как смерть мамы тоже была для него ударом. Просто... Мы ведь можем просто убить Девкалиона...

— Ты не слышала, — Руна резко оборачивается ко мне. В её глазах тьма. — Я страдала всю жизнь, а он... смерть слишком быстрая месть для него.

Мне страшно от её слов. Они звучат жестоко, пугающе. Слишком. И всё равно... Мне жаль её. Жаль, что это единственное, что она видит.

— Убей его стаю, — говорю срывающимся голосом, — но другие?..

— Нет, — твёрдо говорит она. — Мне надоело.

— Луна, — Джеймс подходит к Руне, кладёт ладонь ей на плечо, будто давая ей силу. — Либо с нами, либо уходи. Решай сейчас.

Я смотрю на него. Смотрю в его глаза.

— Ты правда готов вот так меня бросить? Ставить ультиматум?

Он не говорит. Лишь кивает. Я делаю шаг назад. Внутри всё сжимается. И кажется, я уже знаю, что выберу. Но сказать это вслух — страшно. Не будь они так жестоки, не обманывали бы раньше — я бы выбрала семью.

Я всегда хотела этого. Хотела верить, что семья — это опора, дом, то, что останется, когда всё остальное рушится.

Но семья так не поступает. Семья не ставит перед выбором, будто я вещь, которую нужно взять или выбросить. Семья не убивает просто так. Не с холодной уверенностью, как это делает Руна. Не молча, как это принимает Джеймс.

Мне больно. Так, как не было давно. Хочется исчезнуть. Пропасть. Раствориться во тьме, чтобы никто не смотрел, не требовал, не обвинял. Чувство, что я совершенно одна, поглощает меня с головой. Я стою среди людей, которые носят ту же кровь, что и я, и всё равно чувствую себя чужой. Брат — будто отрёкся. Сестра — слишком сломлена, слишком жаждет боли. И он выбрал её. Выбрал её план. Её месть. Её жестокость. А меня — оставил. Сделал врагом. Сделал ненужной, так нельзя. Но они именно так и поступили.

Я действовала, будто в тумане. Всё происходило медленно, как во сне, в котором нет звуков — только тишина и глухие удары сердца. Каждое движение давалось тяжело, будто руки и ноги принадлежали не мне, а чьему-то усталому, чужому телу. Разум был затуманен, он не думал — просто подталкивал вперёд, заставлял собирать вещи, шаг за шагом.

Я не стала брать много. Только самое необходимое: тёплая кофта, пара футболок, документы, телефон, всё, что поместилось в рюкзак. Я даже не оглянулась. Не задержала взгляд ни на одной детали дома. Мне было всё равно, в каком углу когда-то стояли наши фотографии, или где я привыкла сидеть. Всё потеряло смысл. Это место больше не было домом. Я не попрощалась. Не сказала ничего. Просто вышла. Не потому что не хотела, а потому что не могла. Потому что в этом доме уже не было никого, кто захотел бы услышать.

Когда я захлопнула за собой дверь, всё вокруг стало вдруг слишком тихим и холодным. На секунду мне показалось, что я даже не дышу. Воздух словно застрял в лёгких. Я замерла на крыльце, чувствуя, как боль поднимается изнутри, но не даёт выйти наружу. Я ушла. Просто ушла.

Всю дорогу от дома я шла, будто вовсе не здесь. Всё происходило как во сне — будто не со мной, будто я наблюдаю за собой со стороны. Я сдерживала слёзы, которые упорно подступали к глазам и жгли изнутри, отчего взгляд плыл, и я не видела, куда иду. Мне хотелось домой... домой к брату. Но он прогнал меня. Хотелось к маме, но её больше нет рядом. К отцу — но он давно дал понять, что не хочет меня видеть. Неужели это и есть семья? Я всегда верила, что семья — это те, кто остаются с тобой, несмотря ни на что. Кто выбирает тебя не по удобству, а по любви.

Но теперь месть за смерть затуманила всем нам разум. Чистый, ясный, способный различать добро и зло. Мне тяжело. Воздух кажется слишком холодным, почти колким. Каждый вдох — как испытание. Грудь сжимает, будто на неё кто-то сел. Чем больше думаю про родных, тем больнее становится. Я не хочу отказываться от своей точки зрения — от того, что убийца должен быть наказан. Но я не могу и принять то, что Руна хочет убить всех, даже невиновных.

Не знаю как, но я добралась до школы. Уже давно меня здесь не было. Честно говоря, я даже не помню, когда появлялась здесь в последний раз. Учителя, кажется, прощали мне отсутствие из жалости — из-за похищения, из-за всех ужасов. Но может быть, их терпение уже на исходе. Я знаю, что скоро мне придётся вернуться сюда и как-то продолжать жить. Но точно не сейчас.

На улице уже был обед, уроки подходили к концу. Я знала, зачем пришла. Хотела увидеть Айзека. Просто обнять его. Услышать голос. Мне некуда больше идти. И, если честно, мне не хочется видеть никого, кроме него. Он говорил, что пойдёт в школу, прежде чем отвезёт меня домой поговорить с Джеймсом. Сказал написать, как всё решится. Но я не смогла. Мне нужно было увидеть его лично. Я не знала, сколько у него ещё уроков. Может, он занят. Но мне слишком тяжело быть одной. Я беру телефон, открываю переписку и пишу ему короткое сообщение:

«Я у входа в школу».

Прошло всего пару минут, и я увидела, как Айзек выходит из школы. Его лицо было спокойным, расслабленным — он ещё не знал, зачем я пришла. Но когда его взгляд упал на меня, выражение сразу изменилось. Он остановился на полпути, будто что-то почувствовал.

Я стояла немного в стороне, молча, будто отрешённо. Глаза были мокрыми, но я не плакала. Просто смотрела, не в силах даже улыбнуться. Было слишком тяжело. Всё, что накопилось за последние дни, давило внутри так сильно, что я едва дышала. Он сразу это увидел. Не спросил ничего. Просто шёл ко мне.

Я сделала шаг ему навстречу и без слов упала в его объятия. Айзек, кажется, не ожидал такого, но не растерялся — обнял меня крепко, прижал к себе, как будто знал, что мне это нужно. Как только я почувствовала его тепло, слёзы прорвались. Я больше не могла сдерживать их. Молчала, но рыдала где-то глубоко внутри. Звуков почти не было, только сбившееся дыхание и дрожь в пальцах, которыми я вцепилась в его спину.

— Луна? — прошептал он, проводя рукой по моим волосам. Его голос был мягким, почти неслышным. — Всё хорошо...

Он не понимал, почему я плачу. Но не задавал вопросов. Просто держал меня. Гладил по голове, будто боялся, что я исчезну, если он отпустит. Я молчала. Только дышала тяжело, порывисто, прижимаясь к нему сильнее. Сейчас не нужны были слова. Только он. Только его руки, его тепло. Его присутствие.

— Я не согласилась, — выдавила я, хлюпая носом, уткнувшись в его грудь. Голос дрожал, слова звучали слабо, будто терялись в воздухе.

— Что? — Айзек сначала не понял, слегка наклонившись ко мне. — На что?

— Я так не могу... это неправильно, — проговорила я сквозь всхлипы, каждый звук отдавался болью.

Вытирая слёзы тыльной стороной ладони, я отстранилась от него. Встала прямо, но всё ещё чувствовала, как дрожат плечи. Я смотрела в его голубые глаза и думала только об одном: я не могу представить, что он может погибнуть. Даже мысль об этом — невыносимая. И тем более я не смогу допустить этого.

— Что произошло? — тихо, осторожно спросил Айзек, словно боялся спугнуть меня.

Я судорожно вдохнула и быстро огляделась по сторонам. Было ощущение, что за нами наблюдают, будто слова, которые вот-вот прозвучат, слишком опасны, чтобы их услышали чужие уши. Он заметил мою тревогу и сразу среагировал:

— Пойдём, отойдём, — сказал он, мягко взяв меня за руку. Его ладонь была тёплой, крепкой, и это прикосновение немного успокоило меня.

Я не сопротивлялась. Он повёл меня через двор, и через несколько минут мы оказались на школьном поле. Сейчас там было пусто. Только лёгкий ветер тянул траву и солнце начинало понемногу склоняться к горизонту. В этой тишине стало легче дышать.

Мы сели на деревянные сиденья у самого края поля. Ветер тихо шумел в кронах деревьев, где-то вдали кричала птица, но здесь, рядом с Айзеком, казалось на мгновение тише, спокойнее. Он не отпускал мою руку. Его пальцы были тёплыми, и от этого касания я чувствовала себя чуть менее потерянной. Он молча ждал, не торопил, не задавал вопросов, просто был рядом. Я заметила, как он на секунду бросил взгляд на мой рюкзак — тот самый, куда я наскоро запихала всё, что могла забрать из дома. Но он ничего не сказал. Не спросил, не удивился. Только сжал мою ладонь чуть крепче.

— Руна... — начала я, едва слышно. Голос дрожал, как и руки, как будто всё внутри снова начинало разваливаться. — Она хочет убить Девкалиона.

Айзек напрягся, но ничего не сказал. Я продолжила, чувствуя, как сердце начинает стучать чаще.

— Но... Она хочет убить не только его. Всех. Всех оборотней. — Я с трудом проглотила ком в горле и отвела взгляд. Мне было страшно видеть его реакцию. — Думает, что так сделает ему больнее. Сначала он потеряет всё — шанс стать сильнее, своих друзей, союзников... А потом она убьёт его самого.

Слова повисли в воздухе тяжёлым грузом. Я замолчала, сжав плечи. Ощущение, что земля уходит из-под ног, вернулось. Мне было стыдно, страшно, больно. Я не знала, что он скажет. Боялась, что он увидит во мне угрозу — даже если я сама отказываюсь принимать план Руны. Но молчание затянулось, и я почувствовала, как его рука чуть сильнее сжала мою. Он всё ещё не отпускал.

— Джеймс с ней, — выдыхаю я, едва слышно, будто признаюсь в чём-то запретном. — Я... отказалась.

Голос снова дрогнул, я чувствовала, как во мне поднимается волна эмоций.

— Они хотели, чтобы я помогла, чтобы я... — я с трудом подбираю слова, — помогла убить вас, — я поворачиваюсь к Айзеку. Мои глаза снова наполняются слезами, и я больше не пытаюсь их сдерживать. Горячие капли бегут по щекам, оставляя за собой щиплющие дорожки,— но я не могу, — выдыхаю я, почти шепотом.

Он смотрит на меня, его глаза становятся серьёзнее, но не отдаляются. Не холодеют.

— Я хотела только одного — чтобы Девкалион получил по заслугам. Чтобы он понёс наказание за всё, что сделал. Но не те, кто не виноват. Не те, кто мне дорог... — Я тяжело сглатываю, стараясь говорить чётко, чтобы он понял, чтобы не было недомолвок, — я не хочу становиться такой, как она. Не хочу терять себя.

Я почти замираю, ожидая, что он скажет. Внутри всё сжато, сердце стучит глухо и тяжело. Я боюсь, что он отвернётся, испугается. Но надеюсь — что нет. Что он всё поймёт.

— Ты не она, — шёпотом говорит Айзек, его голос мягкий, почти умоляющий. — Слышишь? Мы что-нибудь придумаем. Остановим её. Может, получится вразумить...

Я медленно качаю головой. Внутри сразу поднимается горькое чувство.

— Нет... — выдыхаю я, — она слишком сильно их ненавидит. Всё внутри у неё сожжено этой болью. Она всю жизнь страдала из-за оборотней. А теперь... теперь хочет крови. Только крови.

Мой голос дрожит, и я опускаю взгляд.

— Мы с Джеймсом потеряли маму, это было ужасно. Но она... она потеряла всю жизнь. Ни любви, ни защиты, только страх. А ещё... — я замолкаю, сжимаю пальцы в кулак, подбирая слова.

Айзек не торопит. Он просто ждёт, внимательно и бережно.

— Она тоже кицунэ, как и я, — говорю я наконец. — Но ещё и оборотень. Гибрид. Мама... имела роман с волком. Они любили друг друга. Но из-за этого их деревню сожгли. Это было наказание.

Глаза Айзека округляются. Я вижу, как он замирает. Он не знает, что сказать, и это нормально — я сама до сих пор не до конца понимаю, как с этим жить. Я отвожу взгляд, снова вдыхаю прохладный воздух, который будто обжигает изнутри. В груди щемит. Эта история, вся эта правда — слишком много для одного дня. Но я должна была сказать ему. Потому что он — единственный, кому я всё ещё могу доверять.

— Думаю... — осторожно начал Айзек, немного помедлив, — нам нужно сказать остальным?

Он смотрел на меня внимательно, будто проверяя, согласна ли я. Не давил. Просто ждал, как всегда — спокойно, сдержанно, по-доброму. Я медленно кивнула.

— Да... — прошептала я, — потому что я хочу остановить её. Остановить до того, как она сделает то, чего не сможет вернуть. Я не могу позволить, чтобы ты... чтобы ты умер.

Мои губы дрожали, дыхание сбивалось, и я чувствовала, как голос снова становится слабым, неуверенным.

— Я не умру, — твёрдо сказал Айзек, будто клялся. Его голос был таким уверенным, спокойным, что мне на секунду захотелось в это поверить. — Всё будет хорошо. Дерек знает, что нужно делать. Он не допустит, чтобы она навредила нам.

Он мягко притянул меня к себе, укутывая своими объятиями, как в одеяло. Я прижалась к нему, вдыхая его запах, слушая его сердце. В этот момент весь мир с его страхами и угрозами будто отступал на шаг назад.

Мы сидели рядом, немного молчали. Ветер касался лица, волосы путались, но я почти не замечала. Всё внутри меня было затянуто напряжением, словно натянутой струной, которая вот-вот может порваться. Айзек не отпускал моей руки. Он просто был рядом — тёплый, настоящий, живой. И это сейчас значило всё.

— Я всё равно хочу, чтобы Девкалион умер, — произношу я, глядя в землю. Голос тихий, но в нём твёрдость. — Он должен ответить за всё, что сделал.

Айзек медленно кивает.

— Но... если мы убьём его первыми, — продолжаю я, — до того как Руна успеет добраться до стаи Дерека, до тебя... может, тогда она остановится?

Я смотрю прямо перед собой, не отрываясь. Мне страшно произносить это вслух, но я верю— это может сработать.

— Если её цель исчезнет, если Девкалиона не станет, может, она поймёт, что кровью не вернуть то, что она потеряла.

Айзек молчит, но я чувствую, что он понимает, о чём я. Он рядом, и в его молчании нет отказа. Лишь поддержка.

— Мы можем сделать это вместе, — говорит Айзеак, — с Дереком, со Скоттом, с теми, кто ещё готов бороться. Мы убьём его.

Я перевожу взгляд на Айзека.

— Если мы это сделаем, если всё закончится... я смогу попытаться достучаться до Джеймса. Может, он поймёт. Может, вернётся. Я не хочу терять его.

Айзек смотрит мне в глаза.

— Тогда мы сделаем это, — твёрдо говорит он. — Вместе.

Я киваю, сдерживая волнение. Это решение далось тяжело. Но теперь у нас есть цель. Не просто убить ради мести, а остановить разрушение, которое может унести слишком много жизней.

Месть тоже важна. Я не могла отрицать этого — слишком многое было сломано, слишком многое отнято. Но сохранить здравый смысл, спасти тех, кто ни в чём не виноват... это важнее. Это то, что отличает нас от тех, кто просто жаждет крови.

— Нужно сказать всем. Предупредить, — сказала я, выдохнув тяжело, словно решение уже отняло силы.

Айзек кивнул. Он согласен. Мы встали с лавки, и я ощутила, насколько всё вокруг уже изменилось. Уроки закончились, двор опустел. Пока мы сидели здесь, время шло, и всё вокруг будто немного выдохло — перед бурей.

Я не хотела рассказывать об этом прямо сейчас, перед всеми, где-нибудь в школе, под взглядами и шумом. Мне нужно было пространство. Нужно было говорить там, где чувствую хоть каплю безопасности.

Айзек понял меня без слов. Мы набрали Скотта. Я сказала коротко, но ясно: «Это важно. Очень. Собери всех. У Дерека.»

Он не стал задавать лишних вопросов. По голосу понял — срочно. Я хотела рассказать обо всём. Про Руну. Про её план. Про то, насколько она сломана. Про то, как боль исказила её правду. Я хотела, чтобы все знали: если Девкалион погибнет, возможно, она сможет остановиться. Возможно, у неё появится шанс просто жить. Не мстить. Не убивать.

Я не знаю, получится ли. Но попробовать — мой стоит.