Глава 30
Уйди, но останься,
В моей голове очень много места, можно потеряться.
Моё сердце переполнено тобой, моё сердце переполнено тобой...
В моей голове очень много места, в моей голове очень много места...
Cream Soda, Уйди, но останься©
- Том вас звал, - с усталой улыбкой сказала хирург после главного сообщения, что состояние пациента стабилизировали, и его жизни ничего не угрожает.
Шулейман свёл брови:
- Под наркозом?
- Нет, - измотанная напряжённой работой женщина вновь, душевно улыбнулась. – До него. Повторял: «Где Оскар, где Оскар?».
- Я могу к нему зайти?
- Можете. Но лучше повременить, сейчас Том спит.
Оскар кивнул и не стал настаивать на посещении, раз известно, что Том будет жить. На спящего Тома он уже насмотрелся и не видел смысла сейчас сидеть рядом с его постелью. Не в коме Том, чтобы голос близкого человека помогал выкарабкаться, да и в то, что людям в коме это на самом деле помогает, Шулейман верил примерно так же, как в Бога: пятьдесят на пятьдесят; может, есть, а может, нет.
Переговорив с доктором, Шулейман подошёл к Вайлдлесу, который всё время оставался где-то рядом, в стороне, и сел рядом.
- Спасибо тебе, Вайлдлес. Ты спас нам жизни.
- Это моя работа, - вовсе не скромничая, со сдержанной улыбкой ответил охранник.
- У других тоже работа. Но только ты решился сделать нестандартный ход и бросился под пули.
Вайлдлес пожал плечами:
- Мне поставлена задача: охранять Тома любой ценой, я не мог поступить иначе и оставить его в опасности.
- А меня, значит, в нагрузку прихватил? – посмеялся Шулейман.
- Так и было, - в его шутливом духе ответил Вайлдлес.
- Ты молодец, - через короткую паузу сказал Оскар и потрепал охранника по растрепавшимся волосам, будто по-отечески, хоть они были ровесниками. Может, Вайлдлес, даже старше, Шулейман при всём желании не мог упомнить возраст всех представителей службы безопасности, просто потому, что не интересовался, ему хватало примерных представлений.
Ранее с отличившимся Вайлдлесом уже поговорил Эдвин: поругал за безрассудство, похвалил за самоотверженность и уважительно и благодарно пожал руку. Переделав неизменный низкий хвост, из которого вследствие всей беготни выбились пряди, Вайлдлес положил руки на колени и произнёс:
- Надеюсь, меня не отстранят от Тома.
- Уверен, Лорет будет настаивать на твоём переводе в мою охрану. Но лучше оставайся у Тома.
- Я бы хотел остаться, - кивнул охранник и улыбнулся. – Мне нравится охранять Тома.
- Вправду? – Шулейман сощурился, глядя на него. – А до меня доходило, что Тома в охране недолюбливают.
- Может быть, кто-то, - не выдав коллег, уклончиво ответил Вайлдлес. – Но мне работа приносит радость. Том непростой человек, но он мне глубоко симпатичен.
- Похвально. Только ты осторожнее с симпатией, - многозначительно посоветовал Оскар.
Со слов доктора следовал вывод, что Том счастливчик. Пуля, прошедшее сквозь его тело, нанесла меньшие повреждения из возможных. Не задела брюшную артерию, желудок и поджелудочную; повреждёнными у него оказались два отдела кишечника, который пробило в нескольких местах, и печень; пуля повредила воротную вену и общую печёночную артерию, потому крови было так много, но целостность сосудов и кровоснабжение органа уже восстановили. По заверению врачей, при должном заживлении структур печень будет функционировать так, как и до ранения, о чём они, разумеется, позаботятся. Ни один из важных сегментов органа не был нарушен так сильно, чтобы говорить о его выключении из работы. Больше всего пострадало у Тома девятое правое ребро, в которое вошла пуля и раздробила. Чем пытаться срастить кость из мелких осколков, некоторые из которых превратились в пыль, проще было поставить искусственную замену, что сделали в тот же день. Оскар попросил не сообщать Тому, что одна кость в его теле отныне искусственная, мало ли, решит ещё, что неполноценный, раз лишился родного кусочка себя. Сам расскажет, если Том спросит, или если посчитает нужным.
Оскару сообщили, когда Том проснулся. Разговаривать ему пока было нельзя, мешала кислородная маска, которую надели больше для профилактики и перестраховки, и предписание доктора беречь силы. Да и у самого Тома не было сил вести разговоры, благодаря остаточному эффекту от наркоза и обезболивающим, он будто плыл по тёплой небесной реке из облаков. Шулейман говорил один, сказав Тому моргать или кивать, если захочет дать какую-то реакцию.
Видя, что у Тома глаза слипаются, Оскар коснулся его щеки:
- Спи.
Том выгнул брови в вопросе: «А ты?». Каким-то образом Шулейман понял его и пообещал:
- Я буду рядом.
Том благодарно дрогнул ресницами и закрыл глаза, но меньше, чем через минуту, открыл их и устремил на Оскара внимательный взволнованный взгляд.
- Что? – спросил Шулейман, не понимая, что его вдруг обеспокоило.
Том обвёл его взглядом с головы до ног и вернулся к лицу, приподнял брови. «Как ты?».
- Я в полном порядке. На мне ни царапины, сам не видишь? – Шулейман развёл руками, показывая себя, и добавил: - Могу раздеться, чтобы ты убедился.
Том отрицательно качнул головой и аккуратно, чтобы не потревожить все проводки, поднял над одеялом и вытянул вперёд левую руку.
- Потрогать меня хочешь? – спросил Оскар.
Том моргнул. Да, именно об этом он просил – о прикосновении. Шулейман закатил глаза, но, опустив бортик с одной стороны кровати, сел на край и придвинулся к Тому, чтобы ему не пришлось тянуться. Том опустил ладонь на его грудь, слушая сердце, словно только так мог убедиться, что оно на самом деле бьётся, что всё в порядке. Провёл чуть вниз, просунул безымянный палец в зазор между пуговицами, зацепил, потянул. Оскар придержал его запястье:
- Не надо отрывать мне пуговицы.
Убрав от себя руку Тома, Шулейман взял её двумя ладонями и, помолчав, сказал:
- Я переживал за тебя. Боялся.
Под прозрачной маской Том улыбнулся уголками губ. Оскар ответил ему такой же улыбкой и добавил серьёзное, честное, благодарное:
- Ты спас мне жизнь. Второй раз.
Брови Тома удивлённо выгнулись. «О чём ты?».
- Если бы ты не пихнул меня там, перед банком, первая пуля попала бы в цель, и сейчас я бы с тобой не разговаривал, - объяснил Шулейман. – Броган обратил на это моё внимание. Теперь ты среди охраны считаешься кем-то вроде моего ангела-хранителя, - он усмехнулся. – Впрочем, они не первые, кому такая мысль пришла в голову, такими темпами у меня скоро не будет выбора, кроме как поверить в это.
До настоящего момента Том не думал о том, что своим бессмысленным ребяческим жестом спас Оскару жизнь, не успел прийти к осознанию этого во всей адской свистопляске, которая завертела их с того мгновения как в мясорубке. Но теперь он вспомнил, осмыслил, и в глазах расплескался ужас от того, о чём тоже не задумывался, - что Оскара, именно Оскара, хотели убить. Могли убить. Сам он не был целью и о себе не думал, не жалел себя. Не думал, что мог погибнуть просто потому, что является частью жизни Оскара; потому, что стоял рядом.
Не спросив разрешения ни глазами, ни жестом, Том сдвинул с лица маску и тихим, обессиленным голосом спросил:
- Тебя пытались убить? Кто? – последний вопрос, несмотря на отсутствие силы в голосе, прозвучал обеспокоенно и требовательно.
- Об этом мы поговорим потом, - отрезал Шулейман и вернул маску на нём на место. – Тебе сейчас не надо нагружать мозг и переживать. Не трогай маску и не ворочайся, - наставил сурово.
Глаза Тома сверкнули протестом: он хотел знать, не хотел лежать оберегаемым овощем, когда такая ситуация, себя ему совсем не было жаль. Пресекая его несогласие, Оскар сказал:
- Если будешь делать глупости, я скажу докторам, чтобы приняли меры. Тебе нельзя напрягаться, понимаешь? Не осложняй своё положение.
Том вздохнул, прикрывая глаза, показывая, что сдаётся и принимает его требования. Поморщился: обезболивающие купировали боль, но он всё равно испытывал некоторый дискомфорт, по спектру ощущений похожий на тянущее напряжение в мышцах. Том показал взглядом на себя и снова посмотрел на Оскара. «Что со мной?». Необъяснимым образом Шулейман угадывал по выражению глаз и движениям бровей, что хотел сказать Том. Понял и сейчас и обрисовал ситуацию:
- Внутренние органы на месте и будут функционировать, кровопотерю восполнили, ребро восстановили. Твоей жизни ничего не угрожает, на здоровье в будущем ранение не должно повлиять.
Том указал на правый бок и выгнул брови, пытаясь спросить: «У меня сломано ребро?». Из всех травм заинтересовала именно эта, потому что только с переломом сталкивался в сознательном состоянии и знал, каково это и чего ждать. Перелом – это плохо... Он сильно ограничивает. А сломанное ребро должно доставлять неудобств больше, чем рука, поскольку сломанной рукой можно не пользоваться, а рёбра задействованы даже в процессе дыхания.
Шулейман подумал две секунды, озвучивать ли правду сейчас, и сказал:
- У тебя было раздроблено ребро, но мучиться с переломом тебе не придётся. Тебе поставили искусственную кость.
Брови Тома вновь взметнулись вверх. Искусственная кость? Это как-то... необычно, непонятно, как к этому относиться. И она уже в его теле, ему не придётся решать, согласен на это или нет.
- Надеюсь, ты не собираешься переживать по этому поводу? – прямо спросил Оскар, пристально глядя на Тома.
Том отрицательно качнул головой. Может быть, он бы и переживал, но слова Оскара помогли быстрее прийти к принятию. Нет смысла переживать, раз речь идёт о уже свершившемся факте, который не может изменить.
На второй день пребывания Тома в клинике произошёл милый и забавный эпизод. Разговаривать ему всё ещё не разрешали, и Том написал на бумаге, которую выпросил у Оскара. Писал левой рукой, положив лист на живот, что было неудобно, но правую руку вовсе не задействовал, как и всю правую сторону туловища, так подсказывали инстинкты, оберегающие от боли. Шулейман взял протянутый ему помявшийся лист.
«Ты не обязан всё время быть со мной», - было написано на одной стороне, каждое слово сочилось взрослым пониманием. А на другой, Том дописал это, попросив лист обратно, - «Я хочу, чтобы ты был рядом», крик-мольба в очертании угловатых, ломаных чернильных букв. Противоречие в каждом слове, в чувствах, которые несли слова. В голове Тома одновременно существовали два мнения, правильные и неправильные в чём-то, умещались два человека, одинаково сильные, потому выбрать он не мог и, смущаясь своей откровенности, предоставил Оскару всю правду.
Это, второе послание, было столь милым, по-детски честным и нуждающимся, что Шулейман остался бы, даже если бы собирался уйти. Он повернул лист к Тому первой стороной и сказал:
- Я нахожусь с тобой не потому, что должен. Уходить я не собираюсь, - ответил на вторую часть послания, перевернув лист другой стороной.
Под маской Том благодарно улыбнулся, растроганно и смущённо спрятался за опущенными ресницами. Но вспомнил кое-что и, вскинув взгляд, протянул руку, прося оставшуюся у Оскара бумагу.
- Ты что, надумал беседу в письмах устроить? Нет уж, - отрезал Шулейман, но к счастью повесившего нос и приобретшего крайне жалобный вид Тома это было не всё, что он хотел сказать. – Пиши на телефоне, - он достал из кармана свой мобильник и, разблокировав его, отдал Тому. – Так хотя бы ко всему прочему не обзаведёшься болью в шее.
Быстро напечатав вопрос, Том поднял взгляд к Оскару, вместе с тем повернув телефон экраном к нему.
«Сколько я здесь пробуду?».
- Пока неизвестно. Но неделей точно не обойдётся, - без прикрас ответил Шулейман.
Том заметно сник – ещё один неопределённый срок в больнице ему предстоит. Пусть давно не впадал в истерику от перспективы отправиться в застенки медицинского учреждения, это была прекрасная клиника, где пациентам обеспечивали полный комфорт во всех направлениях, и с ним был Оскар, но в нахождении в больничном стационаре всё равно мало приятного. Даже радость в больнице не такая, как за её пределами, стерильная и усеченная, потому что настоящая жизнь там, за окнами, жизнь, из которой ты снова выпал.
После некоторого опечаленного промедления Том вновь усердно застучал большим пальцем по кнопкам всплывающей клавиатуры и показал Оскару сообщение.
«Когда я смогу вставать?».
- Ты вчера в мир иной едва не отъехал, не торопись возвращаться к активной жизни.
«Мне не нравится, что я не могу пользоваться туалетом и обслуживать себя».
- Сомневаюсь, что кому-то положение лежачего может нравиться, но это необходимость. Предупреждаю – не пытайся встать без разрешения.
Так и продолжалось общение, словами и символами на экране. Том придумывал десятки вопросов, облачал свои ничего не значащие мысли в слова, только бы что-то «говорить», только бы о чём-то они говорили. Когда-то он упрямо молчал, а Оскар пытался выбить из него ответы и реакции, а теперь не произносить ни слова вслух, шёпотом, одними губами было так непривычно и непросто. Ему хотелось контакта, большего контакта, чем просто видеть Оскара рядом.
«Тебе нравится, что я молчу?», - задал Том очередной вопрос, на который натолкнуло то, что Оскар поддерживал врачей и строго-настрого запрещал ему разговаривать.
- Мне нравится, что ты замолчал не навсегда, - серьёзно ответил Шулейман и затем ухмыльнулся, подмигнул. – Но в качестве разнообразия это неплохо.
Том хотел спросить разрешения посмотреть фотографии в галерее телефона, интересно стало, что Оскар фотографирует, что скачивает. Хоть они знакомы давно и почти всё время знакомства жили под одной крышей, некоторые части жизни Оскара оставались для Тома полной загадкой. Но попросить он не успел: мобильник в руке зазвонил, и Оскар выхватил его у Тома и, глянув на имя вызывающего абонента, отошёл в сторону для разговора.
- Да. Могу, но по делу, - коротко и непонятно говорил Шулейман.
Выслушав собеседника, он завершил вызов и вернулся к Тому, сел на край кровати. Том посмотрел на телефон – не с прошением, но с надеждой и ожиданием, что Оскар вернёт его, но тот разрушил его планы и спрятал средство связи в карман.
- Достаточно с тебя разговоров. Отдыхай.
Том грустно вздохнул и вытянул руку, шевеля пальцами. «Хочу потрогать тебя, прикоснуться». Шулейман подсел ближе, и Том схватился ладонью за его запястье. Хотел хоть какого контакта, этого требовала душа, которая дважды едва не потеряла: могла потерять Оскара и сама могла попрощаться с телом, что тоже разлучило бы с ним. Сама смерть не страшна – страшно то, что ты больше не будешь жить, никогда больше не прикоснёшься.
***
Вновь прибывший в клинику Эдвин для приличия спросился о здоровье и самочувствии Тома, поддержал беседу не чужих друг другу людей, посидев с полчаса в палате с парнями, и позвал Оскара выйти для личного разговора. Ему не нужно было намекать, о чём он хочет поговорить, Оскар всё знал. Днём ранее по телефону они уже обсуждали, что делать с двумя исполнителями заказа, устроившими стрельбу, которых достаточно оперативно вычислила служба безопасности. Шулейман не стал уделять им много своего внимания и сказал в ответ на вопрос Эдвина: «Ничего не делать. Под суд». Исполнители его не интересовали, и зла на них он не держал, они всего лишь люди, которые таким образом зарабатывают на жизнь. Пусть с ними закон разбирается. А его люди проследят за тем, чтобы суд был строг и справедлив. Куда более важной фигурой являлся заказчик, для того, чтобы обсудить, как с ним быть и какова будет стратегия действий, требующая коррекции, Эдвин и приехал, это был не телефонный разговор.
Оскар собирался выйти с Эдвином, хотел встать с кровати, но Том схватил его за руку, вцепился тонкими пальцами, уставился умоляюще, изломив брови домиком. Молил не оставлять его. Никогда Том не вёл себя столь нагло. Когда боялся оставаться в одиночестве, они с Оскаром были не в тех отношениях, чтобы мог требовать, Оскар его быстро осаждал, но сейчас ничего не сдерживало, ничего не мешало, не возникло мысли о том, что ведёт себя неподобающим образом, это был чистый порыв души – схватить и не отпускать, убедить не уходить.
- Поговорите здесь, - подкрепил Том своё прошение словами.
Шулейман посмотрел на Эдвина, на Тома и сел обратно на край кровати.
- Планы поменялись: будем разговаривать здесь, - сообщил он Эдвину.
- Оскар, - серьёзно, с нажимом произнёс мужчина, пытаясь вразумить его.
Вопрос, который им необходимо было обсудить, не для посторонних ушей – для ушей Тома он тоже никак не подходит, ничего хорошего из этого не выйдет.
- Ничего не говори, - отмахнулся Шулейман. – Для тебя не новость, что я самодур. Итак, к делу.
Пересев на стул, который поставил в полуметре от кровати, он водрузил правую ступню на левое колено и устремил на Эдвина выжидающий взгляд. Тот смотрел на него хмуро, сурово, осуждал за такое поведение, но – Оскар был прав, Эдвин был давно и глубоко знаком с его характером.
- Оскар, ты уверен, что хочешь обсуждать это при Томе? – дал Эдвин Оскару последнюю возможность передумать.
- Да, - без сомнений, слишком просто для нависающей над ними темы ответил Шулейман. – В конце концов, Тома это тоже касается.
- Как скажешь, - кивнул Эдвин, не став более тратить время и силы на попытки вразумить его, знал – это бесполезно.
Не он сейчас должен был быть здесь и заниматься решением серьёзнейшего вопроса, а Лорет, являющийся главой службы безопасности нового главного Шулеймана. Но Эдвин не мог остаться в стороне, только не в той ситуации, когда на Оскара совершили дерзкое покушение, его официальный выход на пенсию и отход от дел по большей части был формальностью, он по-прежнему оставался частью слаженной системы. С молодых лет он посвятил этому жизнь – обеспечению безопасности Шулейманов, охранял Пальтиэля, своего лучшего и единственного настоящего друга, с которым рука об руку прошли не один десяток лет и множество неприятностей и радостей, берёг Оскара, которого знал с рождения и любил как сына. Без него никак, не сейчас, когда ситуация нестабильна, ни у кого не было такого опыта, как у Эдвина, и никто другой не обладал столь хладнокровными мозгами. Тот же Лорет понимал это и не злился от того, что бывший босс подвинул его и не доверил ему самостоятельно разбираться с возникшей проблемой.
- Мы должны решить, как поступить с угрозой, - говорил Эдвин, по привычке не называя имён. – Третий прецедент показал, что он не остановится. Он представляет не мнимую опасность...
Шулейман выслушивал его, подперев кулаком челюсть, не перебивал. В растерянности Том украдкой смотрел то на Оскара, то на Эдвина, вроде бы понимал, о ком идёт речь, но не был уверен в правильности своего логического умозаключения – и глубоко сомневался, что будет уместным встрять в разговор и спросить.
Следующей фразой Оскар дал ответ на мучащий Тома вопрос:
- Ты прав. Эванес перешёл все границы. Я вижу только один разумный выход в этой ситуации: его нужно убрать, - сказал он и откинулся на спинку стула.
Эдвин не задал важный вопрос: «Ты уверен?», но об этом спрашивал его серьёзный, направленный на Оскара взгляд. Оскар кивнул, только для старшего товарища, дал ответ на не озвученный, протянувшийся между ними вопрос. Он уверен, не отступится от своего решения и не пожалеет.
Смотря на «своего маленького Оскара», который давно уже вырос во взрослого мужчину, но для него по-прежнему в чём-то оставался ребёнком, Эдвин видел и удивился про себя его внутренней силе. У Пальтиэля никогда не хватало смелости отдавать такие приказы, он всегда перекладывал ответственность принятия решения на его, Эдвина, плечи. А Оскар смог, смог больше, чем когда-либо требовалось от его отца. Что бы ни происходило сейчас, они с Эванесом были друзьями с детства, более пятнадцати лет, лучшими, закадычными друзьями, не разлей вода... Память не умирает, некогда связывавшие светлые чувства лежат на сердце тяжёлым грузом, усложняя принятие решения во сто крат. Но Оскар вынес бывшему лучшему другу приговор, и ни единый мускул на его лице не дрогнул, не дрогнули во взгляде сомнения и боль.
- Как всё устроить? – спросил Эдвин.
- Классически: несчастный случай. Я понимаю, что добраться до него не так-то просто, но не торопитесь решить вопрос в ближайшие дни, важнее, чтобы всё выглядело прилично и правдоподобно. Как я знаю, Эванес злостно злоупотребляет спиртным и наркотиками, можете это как-то использовать.
- Да, это на руку, - кивнул Эдвин, приняв информацию к сведению.
Оскару было непросто выносить смертный приговор лучшему другу, пускай и бывшему, пускай он был законченной сволочью, проявившей себя в этом направлении не раз... Правильно думал Эдвин – это не может быть легко. Но Эванес показал, что не отступится в своём слепом от злости желании отомстить, не оставит их в покое. Если бы речь шла только о нём, Оскар бы не принял такое решение, поискал бы варианты. Но Эванес представлял опасность не для него одного. У него есть Том, когда-нибудь у них будут дети, которые тоже станут мишенью, и он обязан защищать свою семью. Без вариантов, без допущения малодушия. Оскар не хотел, как отец, всю жизнь жить в страхе и во имя безопасности держать родных в клетке. Ему самому была чужда такая жизнь, и он понимал, что Том так жить не сможет. А значит, выход только один: устранить угрозу, опередить Эванеса.
Шулейман взглянул на Тома, ожидал, что он будет против такой меры. Но Том был на удивление спокоен, на его серьёзном лице отражалось понимание и молчаливое согласие с вынесенным вердиктом. Он тоже понимал, что на кон поставлено слишком многое – самое ценное – жизнь, на которую крашеный ублюдок уже покусился. И не позволял себе оспаривать решение Оскара даже мысленно, потому что это не его война, не его ума дело – его дело быть рядом и поддерживать.
Только Том кое-чего не знал – не знал о том, что уже сейчас легло на сердце Оскара тяжким грузом и грызло чувством вины. У Эванеса есть сын. Появился на свет он стараниями одной ушлой горничной, с которой, как со многими до и после неё, спутался Эванес, и которая посчитала, что, родив от него ребёнка, обеспечит не только своё благополучие, но и своих праправнуков. Но план её провалился. Эванес не отправил её на принудительный аборт, но прямым текстом дал понять, что ребёнок этот ему не сдался, он его никогда не признает, а она очень пожалеет, если попробует судиться, и всё равно ничего не добьётся. Вместо свадьбы хитрой барышне было предложено ежемесячное содержание, компенсация, так сказать. Будучи разумной, она не стала пытаться воевать с тем, кто может её уничтожить, не вставая с дивана, и согласилась получать деньги – приличные, но смешные, если помнить, каково состояние семьи Эванеса, - уехать из страны и больше никогда не появляться на его радаре.
Мальчику сейчас должно быть лет семь-восемь, Оскар не помнил точно, когда он родился. Знали о нём считанные люди: Оскар, сам Эванес и его отец, который всецело поддержал нежелание сына признавать отцовство, более того – настаивал на более серьёзной мере для бляди, решившей, что самая умная. Сыном Эванес никогда не интересовался, никогда его не видел, знать не знал, как его зовут – просто вычеркнул его из своей жизни как ненужный элемент ещё до рождения, откупившись, как и всегда, деньгами. Не лучший пример отца, да что там – отвратительный. Но он всё-таки – отец, отец, с которым мальчик мог бы когда-нибудь познакомиться, мог бы обрести в нём родителя, близкого человека. Но он, Оскар, лишает его такой возможности, лишает его – отца, какой бы сволочью он ни был. Любой родитель лучше мёртвого, потому что в любом другом случае есть шанс, что что-то изменится, что-то будет.
Шулеймана мучило то, что он лишает ребёнка отца – отца-подлеца, отца-предателя, но всё-таки первое слово везде – отец. Но на чаше весов лежали жалость к незнакомому ему ребёнку и даже не его собственная жизнь, а жизнь Тома, их семья. Выбор очевиден. Способность сделать этот выбор отличает человека, сидящего на вершине золотой горы успеха и власти, от того, кто копошится у подножия. Способность переступать через других людей и не плакать от хруста костей под ногами. Пальтиэль был лишён данного качества, его успех был продиктован иными выдающимися способностями, но Оскару, в отличие от отца, не мешала мягкосердечная совесть и вера в Бога, завещавшего «не убей» и «подставь другую щёку», в нём присутствовала добрая доля необходимой хладнокровной безжалостности.
Решение принято, и он не отступится. Ни шагу назад. Собственное благополучие – их с Томом благополучие дороже чужой боли. С точки зрения морали и ответственности правильным было взять на себя содержание сына Эванеса, компенсировать то, что отнимал, то немногое, что мальчик имел от отца. Но не следует, банковские операции всегда оставляют следы, а к себе оставлять нельзя никаких ниточек. В конце концов, есть вероятность, что дедушка позаботится о внуке, потеряв сына, - и он точно вспомнит о непризнанном внуке, когда почувствует дыхание смерти, если не обзаведётся к тому времени достойным наследником. На Эль, младшую сестру Эванеса, надежды никакой – она хорошая девочка, слишком простая для своего статуса и этим всё сказано.
Правильно, дальновидно было сразу избавиться и от наследника, потому что известно, что сын мстит за отца. Но у Шулеймана язык не поворачивался отдать приказ убить ребёнка, который виновен лишь в том, что в его зачатии принял участие Эванес. Достаточно того, что ему придётся принимать решение о ликвидации Оксенгорна-старшего, отца Эванеса, если увидит для того причины.
Потому не рассказал Эдвину о том, что у Эванеса есть сын, хотя, наверное, должен был. Эдвин настаивал бы на устранении потомка и мог бы сделать всё самовольно, зная, что Оскар не узнает. Тому тоже никогда не раскроет эту часть правды, потому что реакция его предсказуема: если узнает о мальчике до приведения приговора в исполнение, будет умолять пощадить Эванеса и вынесет весь мозг; если узнает после, то будет рыдать и корить себя. Об этом говорил папа – об ответственности, которую ты в одиночку должен нести за всех. Оскар начинал понимать папу не только на словах. Но он брал на себя эту ответственность не потому, что должен, а потому, что не мог иначе. Так всегда поступал Пальтиэль: тащил всё на себе, ограждал близких от неприятной правды, забывая, что семья для того и есть, чтобы поддерживать друг друга и не переживать всё в одиночку – чтобы не сломаться под тяжестью реальности. Оскар сам не заметил, что пошёл отцовской дорогой, которая отняла здоровье и разрушила семью.
После ухода Эдвина Оскар посмотрел на Тома, хотел спросить: «Скажешь что-нибудь?», чтобы убедиться, что он в порядке, но не хотел ничего обсуждать, потому позволил себе промолчать. Встал, отошёл к окну и взялся за ручку, второй рукой нащупывая в кармане сигареты, но вспомнил, где находится, и повернул к двери.
- Кури здесь, - подал голос Том, следящий за ним взглядом.
Остановившись и обернувшись, Шулейман с сигаретой в руках помедлил два мгновения и вернулся к окну, щёлкнул зажигалкой. Подождав четыре затяжки, которые непонятно зачем, помимо воли считал, наблюдая за тем, как Оскар подносит к губам сигарету, обхватывает губами фильтр, смотря в окно, и хмурит брови, то ли острого дневного света, то ли от своих мыслей, Том попросил:
- Дай мне одну.
Подойдя к кровати, Шулейман поднёс сигарету к губам Тома. Оставив руки лежать на одеяле, Том обхватил фильтр губами, втянул дым в лёгкие и – закашлялся. Схватился обеими руками за живот, засучил ногами от боли, пронзившей потревоженные внутренности, на ресницы из зажмуренных глаз брызнули слёзы.
- Тихо, - не давая Тому подскочить и скрючиться, Шулейман слабо надавил его плечо и положил ладонь на горло. - Дыши медленно и глубоко. Вдох... Выдох...
При поддержке мерного голоса, создающего ритм, в котором нужно дышать, Том справился с внезапным кашлем за три выдоха и расслабился.
- Ещё одно подтверждение, что пора гаду получить по заслугам, - заметил Оскар, указав взглядом на живот Тома, и убрал руку с его шеи.
В немом согласии Том опустил взгляд. Хотел что-то сказать, обсудить прошедший разговор и решение Оскара, но не мог найти правильные слова. Указал взглядом на сигарету в его пальцах, на кончике которой скопилось много пепла.
- Сейчас упадёт.
- Точно, - вспомнил Шулейман про сигарету, отошёл обратно к окну и, приложившись к фильтру, сказал для Тома: - Больше не дам, пока не поправишься, и не проси.
***
Спустя три недели из новостной передачи Том узнал, что сегодня без пяти пять утра в автокатастрофе погиб Эванес Оксенгорн. Проезжая по туннелю на огромной запрещённой скорости, он, находясь под действием алкоголя и наркотических веществ, не справился с управлением и въехал в стену. В камеру видеонаблюдения попал только момент въезда в тоннель. Закреплённый на стене широкий экран транслировал кадры того, как чёрное авто стрелой врывается в сооружение, буквально через пятнадцать секунд прогремел взрыв: загоревшаяся от повреждений машина громыхнула раньше, чем кто-либо успел попытаться спасти пострадавшего. К моменту приезда спасателей автомобиль представлял собой обгоревшую, догорающую груду покорёженного металла, части которого разлетелись на десятки метров. Спасти водителя, кроме которого в машине никого не находилось, не представлялось возможным, он был уже мёртв.
Слушая женщину-диктора в стильном чёрно-белом пиджаке, Том прилипшим взглядом смотрел в телевизор и сжимал в руке пульт, похолодевшей, онемевшей ладонью не ощущая его веса и граней.
Самая классическая классика – автокатастрофа в туннеле... Водитель был в состоянии алкогольного и наркотического опьянения, не справился с управлением – всё сходится. За уши не притянешь, что это был не несчастный случай, нет никаких улик, указывающих на это. Только трое знают правду. Трое – и неизвестное количество человек, которые помогли Эванесу отправиться в последний путь. Последний путь... как же это точно! В предрассветный час он покинул ночной клуб и поехал... Куда он поехал? Вряд ли он что-то подозревал, предчувствовал, что не доживёт до рассвета. Он просто повеселился и поехал куда-то продолжать – или домой отдыхать.
Как бы Том ни понимал, что так надо, чертовски странно было сознавать, что человека, который не намного тебя старше, человека, которого ты знал, больше нет. Умер менее двенадцати часов назад и сейчас лежит в морге, уже не человек – тело. Человек, который был важным человеком в жизни Оскара, был другом. Человек, которого узнал немногим позже Оскара, которого обслуживал, когда он был званым гостем хозяина квартиры, в которую вернётся после лечения... А он уже никогда никуда не вернётся, его больше нет.
Ни в коем случае Том не жалел Эванеса, не жалел, что ничего не сказал, не попытался отговорить Оскара от этого решения. Но чисто по-человечески ему было грустно от того, что чья-то жизнь оборвалась. Жизнь знакомого человека, не чужого, каким бы неприятным и болезненным всё их взаимодействие ни было. Ведь про кого угодно можно так сказать «он плохой, его нужно убрать». Про него самого тоже можно.
Потеряв интерес к телевизору, когда диктор перешла к другим новостям, Том опустил пульт и посмотрел на Оскара. Ходить ему уже разрешали – без фанатизма и без глупостей – и Том встал с кровати, подошёл к Оскару, который стоял около окна, опираясь кулаками на подоконник и смотря куда-то за стекло, и обнял его со спины безмолвно и тепло, упёрся подбородком в ямочку над ключицей. Ничего не говорил, просто был живой грелкой, наложенной на напряжённое тело, впитывал в себя напряжение твёрдых мышцы, забирал, делил на двоих. Поддерживал хоть так, как мог поддержать. Пусть в прошлый раз Оскар не оценил его жеста, который стоил невероятно дорого, был огромным шагом, поскольку в то время Том боялся любых прикосновений, а его – обнял, и посмеялся. Том не обижался, не умел держать обиду, не умел учиться на ошибках. Он был из тех, кто, однажды сунув руку в огонь, будет повторять вновь и вновь, пока пламя не перестанет жалить.
Чувствовал, как тело в его объятиях расслабляется, вес перекатывается с напряжённых рук, упирающихся костяшками в твердь, на ноги. Оскар обернулся к нему.
- Ты что, утешить меня пытаешься?
- Да, - просто ответил Том, выдохнув тепло на ткань рубашки и кожу под ней.
- Думаешь, я страдаю? – усмехнулся Шулейман.
- Думаю, тебе нужна поддержка. Всем она бывает нужна, - произнёс Том душевно, негромким голосом, подняв к глазам Оскара блестящий проникновенный взгляд. – Как бы там ни было, он был твоим лучшим другом на протяжении многих лет. А теперь его нет.
Оскар вновь усмехнулся, но уже не столь пренебрежительно, тише и покачал головой.
- Ты меня удивляешь. То есть он тебя изнасиловал и едва не убил, а ты сочувствуешь мне, потому что в его лице я потерял человека, который был мне другом?
- Не имеет значения, что он сделал со мной и мне, - не кривя душой ничуть, отвечал Том. – Он был твоим другом. Все его поступки в отношении меня не отменяют того хорошего, что у вас было.
- Чудной ты, - усмехнулся себе под нос Шулейман, снова покачав головой. - Или чудный? – посмотрел на Тома. - Не могу определиться.
- Я не хочу, чтобы ты отказывал себе в чувствах только потому, что он проявил себя как плохой человек и причинял мне зло. Для тебя он был хорошим. Пока не появился я, - договорил Том и потупил взгляд.
- Ты здесь при чём? – спросил в ответ Шулейман. – Наоборот хорошо, что благодаря твоему появлению он показал своё истинное лицо раньше, чем всадил нож мне в спину.
- Не думаю, что это бы произошло, - сведя брови, сказал Том. – Человек не меняется в одночасье, он всегда был таким, но не проявлял этого по отношению к тебе, раз ты этого не замечал, и не проявил бы. Если был хоть один человека, которого он любил, то это ты. Пока ты от него не отвернулся из-за меня.
- Я от него отвернулся, потому что он меня обманул, - важно напомнил Оскар.
- Но он сделал это из-за меня, - безо всякой агрессии парировал Том, донося свою добрую правду. – Ты сам знаешь, что может поехать крыша, когда очень сильно чего-то хочешь и не можешь получить, и ты сам не привык отказывать себе в своих желаниях. Вы всегда делились друг с другом и друг друга понимали, он же не знал, что ко мне ты относишься по-другому, и потерял из-за своей ошибки всё. А теперь и жизнь.
- Ты оправдываешь Эванеса... - задумчиво проговорил Шулейман, выразительно расширив глаза.
- Я его не оправдываю, он заслужил то, что получил. Но однозначно плохих людей нет. В некотором смысле он всего лишь несчастный человек, который потерял лучшего друга и обрёл в нём врага, отнявшего у него всё из-за какого-то... меня. А ты сейчас не только сильный человек, принявший тяжёлое решение, дабы защитить себя и меня, но и тот, кто вынес приговор бывшему другу и только что услышал о его смерти.
- Откуда такие рассуждения берутся в твоей голове?! – в недоумении Оскар сощурился и скривился.
Том слабо пожал плечами и снова прильнул грудью к его широкой спине, сцепил руки над сердцем в крепкий замок.
- Говори со мной, пожалуйста, - произнёс в лопатку Оскара. – Ты не должен переживать что-то сложное в одиночку. Помощник я такой себе, но это хоть что-то.
- Я определился: ты чудный и чудной. Решил окончательно в Святого переквалифицироваться?
Опережая ответ Тома, Шулейман добавил: «Иди сюда», перетащил его вперед и усадил на подоконник. Поддел указательным пальцем его подбородок, побуждая не прятать взгляд.
- Я в порядке, - сказал Оскар, смотря в лицо Тома. – Да, волей-неволей я вспоминаю нашу с Эванесом дружбу, все те весёлые моменты, которые мы вместе пережили. Но избавиться от него было верным решением, и я принял его совершенно осознанно. Я не жалел, не жалею и не пожалею. И даже не будь покушения, не будь того, что он сделал с тобой в прошлом году, мы бы всё равно никогда больше не были друзьями. Потому что раньше мы были похожи, я был таким, как он, немногим лучше, но потом я его перерос.
Оскар говорил и по мере своего высказывания понимал, что так оно и было. Точкой невозврата стал момент, когда Эванес признался в обмане, вследствие которого Том ушёл из клуба и бесследно исчез, а Оскар его за это не простил. Странно – ведь он никогда не был злопамятным, никогда не обижался и не злился из принципа, но тот вечер что-то перерубил между ними – что-то сдвинул в нём, не позволив легкомысленно простить, забыть и продолжать идти по жизни с этим человеком. Он не злился, не поругался с другом, но проводил его из своей квартиры, в которой происходил разговор, и отвернулся, пошёл в другую сторону, без него, ни разу не испытав желание обернуться.
- Но буду иметь в виду, что если я захочу поплакать, то ты готов выступить в качестве жилетки, - на весёлой ноте закончил Шулейман, одарив Тома улыбкой.
- Я пойму тебя и поддержу, даже если ты совершишь самое страшное для меня преступление – изнасилуешь кого-то.
- Ого, - громко, с усмешкой удивился Оскар, не удержавшись от своей обычной несерьёзной манеры. – Это же сразу два преступление: изнасилование и измена.
Том качнул головой:
- Изнасилование имеет куда больше общего с насилием, чем с сексом. Оно не про чувства, не про вожделение даже – это агрессия, злость, желание унизить другого человека и утвердить свою власть. Поэтому тоже я понимаю, что ты хороший вопреки всем твоим сложным качествам: ты не злой. Ты мог взять меня силой сотню раз, и я бы всё равно никуда не ушёл, но ты этого не сделал. Наверное, дело в том, что тебе просто не нужно таким образом самоутверждаться.
Редко – никогда – Том говорил что-то по-настоящему умное, мудрое, но Оскар смотрел в его серьёзное, необычайно спокойное и одухотворённое лицо и думал, что в нём действительно есть что-то от Святого, человека, познавшего истину, это проблёскивает редко, но бьёт на поражение своей необычностью в жестоком современном мире. Вполне логично, ведь Том прошёл испытания достойные мученика и сохранил на редкость доброе и светлое сердце. Сердце, которое надо оберегать, иначе его, мелкого дурёныша, непременно кто-то обидит, покусится сломать огромное сердце.
Взяв лицо Тома в ладони, Шулейман таким же серьёзным взглядом смотрел в его глаза. Отстранившись чуть, кончиками пальцев отвёл с лица Тома прядки волос: они несколько отросли, и без укладки, к которой Том в повседневной жизни и тем более во время пребывания в клинике не прибегал, отдельные завитки падали на лоб. Очертил пальцами линию скулы, шеи, хрупкого плеча. Положил ладонь на талию и с нажимом провёл по боку, потянув Тома к себе с одним очевидным желанием. Но одёрнул себя и со вздохом отпустил его:
- Чуть не забыл, что тебе нельзя.
Том взял его ладонь, положил обратно на своё тело и вкрадчиво вымолвил:
- Аккуратно можно.
Для Тома было мукой то, что в моменты его нездоровья Оскар его даже не целовал. Не думал, что сейчас сможет получить поцелуй, но совершенно не хотел отказываться, раз Оскар захотел к нему прикоснуться больше, чем взять за руку.
Проделав рукой обратный путь по телу Тома, Шулейман вновь заключил его лицо в ладони, наклонился к нему и поцеловал. Выгнув горло, Том отвечал, не показывая того, как завизжала от счастья душа, как взбеленилось в груди сердце – то выдавала только неконтролируемая улыбка, изгибающая вверх уголки целующих губ. Опустил ладони Оскару на плечи, провёл, оглаживая, по рукам до локтей. Вернул руки на плечи, повёл вниз, лаская, по груди, по животу к ремню. Шулейман следом за ним проделал по его торсу тот же самый путь, добравшись до резинки тёмных пижамных штанов. Понял, что задумал Том, чего хочет, но намеревался исполнить это иначе, поскольку полноценным сексом Тому заниматься всё-таки рано. Но аккуратно-то можно?
Расправившись с ремнём и пуговицей на джинсах Оскара, Том запустил кисть в трусы и высвободил из плена ткани стремительно твердеющий и набухающий член, в то время как сам оказался в таком же горячем кольце уверенных пальцев.
- Пока так, по полной будет после твоей выписки, когда вернёмся домой, - опалив дыханием, произнёс Оскар в губы Тома.
Может быть, Том возразил бы, сказал, что не развалится, мелькнула в голове такая мысль, но столь же быстро угасла, потому что сложно спорить, когда неразумную часть тебя взяли в плен и не прекращают умело и чертовски приятно ласкать. В глазах уже поплыло, сердце долбило в барабанные перепонки.
Пришлось прервать поцелуй, Том упёрся лбом в плечо Оскара, сбито, влажно дыша ртом в его рубашку. Оба ускоряли несинхронные движения, размазывая по пылающей бархатной коже капли вязкого предэякулята. Из горла Тома вырывались звучащие, хрипящие выдохи, Шулейман свободной рукой шарил по его спине, гладил, прижимал к себе.
Взорвавшись, выплеснувшись удовольствием в руку и на одежду Оскара, Том надрывно, мыча стонал сквозь зубы. Каким-то чудом не стиснул судорожно пальцы, впившись ногтями, не разжал их и не прекратил двигать рукой. И, доведя Оскара до пика, снова застонал, словно вместе с ним поймал второй оргазм, испытал наслаждение, пульсацию которого ощущал мокрой ладонью.
Постепенно замедляя движения, Том остановился и опустил руку, по которой стекала сперма. Не пытаясь сию секунду прийти в себя, посмотрел на Оскара. Выглядели они одинаково забавно: загнанные после разрядки, с вываленными из трусов гениталиями, забрызганные спермой, с блестящими от смазки и семени ладонями. Как будто подростки, по-быстрому уединившиеся в каком-то углу, а не взрослые люди, состоящие в браке и находящиеся в одной из лучших клиник мира.
Первым вспомнив про реальность, Шулейман отошёл за салфетками. Но Том, дождавшись, когда он снова встанет перед ним, вместо того, чтобы взять салфетку, облизал ладонь, смотря Оскару в глаза.
- Мою тоже оближешь? – поинтересовался Шулейман.
Том взглянул на его ладонь, перепачканную в собственной сперме, и отрицательно качнул головой. Вытерев руку и обтерев жемчужные капли с одежды, Оскар выбросил смятые салфетки и вернулся к подоконнику, с которого Том так и не слез.
- Ты пойдёшь на похороны? – спросил Том.
Выгнув брови, Шулейман наградил его удивлённым взглядом и ответил:
- Я последний человек, чьё присутствие там будет уместным.
- Сходи, - без напора утвердил Том. – Ты должен сходить.
- Ты слышал, что я только что сказал? Что за странная идея?
- Я слышал, но это вовсе не странная идея. Никто ведь не знает о том, что... - Том запнулся, закусив губы, и выразился иносказательно. – Никто не знает правды. А ты будешь жалеть, если не будешь там, не попрощаешься.
Оскар смотрел на него с нескрываемым скепсисом, Том продолжил выражать свою мысль:
- Это может показаться лицемерием, но это не так. Это – точка, которую нужно поставить. Дань уважения, что-то вроде того. Ты, - Том понизил голос до шёпота, - убил его, но это не значит, что ты не можешь пойти и попрощаться.
- Как раз таки это оно и значит, - выразительно заметил Шулейман.
- Оскар, сходи, - Том взял его ладонь двумя руками, повторился. – Ты будешь жалеть, если не сделаешь этого. Если для тебя безопасно появиться там – езжай. Один день я вполне смогу побыть без тебя.
Выдержав паузу, думая, он добавил:
- И вообще – ты можешь вернуться домой, не обязательно быть здесь со мной, а я приеду, когда меня выпишут.
- Нет, - не строго, но безапелляционно отрезал Шулейман. – Мы приехали сюда вместе и уедем тоже вместе. А насчёт похорон – я подумаю, - пообещал он.
На похороны Оскар всё-таки поехал, не пошёл на церемонию прощания, а наблюдал издали, сидя в неприметной, никому не знакомой машине, которую приобрели специально для этого дня. Его собственную новую машину ещё только собирали на заводе Феррари по спецзаказу: бронированные автомобили марка не выпускала, но производитель согласился изготовить единственный экземпляр с требуемыми параметрами.
Когда последний человек покинул кладбище, Шулейман покинул укромное пространство салона машины, в которой пожелал быть один, и направился к могиле, которую ранее обступала чёрная толпа. Старинное кладбище, на нём уже несколько веков никого не хоронили, но старший Оксенгорн пожелал, чтобы его семья покоилась здесь, и нашёл способ выкупить целую линию мест, спонсировав расширение территории на необходимое ему расстояние. Перенёс сюда прах своих родителей.
Остановившись перед свежей могилой, Оскар сунул руки в карманы джинсов. Он не стал облачаться в траур только потому, что так принято, был одет в обычные джинсы и вызывающе, оскорбительно светлую для этого места рубашку. Пришёл он частным образом, не прилюдно выражать скорбь, и не собирался соблюдать приличия перед никем.
Эванес покоился рядом с могилой рано почившей матери. По стечению обстоятельств оба погибли в тридцать два года. На надгробиях не было фотографий, только лаконичные подписи. В мозг проникал запах свежеперекопанной земли, влажный, ни на что не похожий, незнакомый городскому жителю.
Странно это. Оскар не думал об Эванесе, когда тот не напоминал о себе, не вспоминал былое, но много лет назад думал, что их дружба будет длиться всю жизнь, видел себя этак в шестьдесят и рядом такого же друга с бутылкой чего-нибудь крепкого в руке, которую они, естественно, будут распивать на двоих. Но сейчас он стоял здесь, опустив взгляд к камню. А Эванес лежал в земле на несколько метров ниже.
Надо что-то сказать. Но Оскар ничего не хотел говорить, не было в нём слов, которые не сказал другу при жизни, и которые можно было бы сказать сейчас, прощаясь навеки. С полчаса он молча смотрел на могильный камень и вынул из кармана полароидный снимок, на котором они были запечатлены молодыми, зелёными, семнадцатилетними. Дурачились на камеру, обнимая друг друга за плечи: Эванес с нелепой причёской и мелированием, он сам почти мальчишка с замотанными руками, поскольку именно в то время начал бить свои «рукава». Оставил бы фотографию на могиле, прикопав землёй, чтобы не улетела, но нельзя оставлять улики. Потому Оскар достал зажигалку и поджёг уголок фото. Огонь облизывал глянцевую поверхность, расползаясь вверх и вширь, пожирал застывшее во времени ребячески-счастливое воспоминание и вместе с ним символично уничтожал память о длившейся с детства дружбе. Они выросли. Выросли из детства, выросли из беззаботного весёло-запойного возраста, в котором нет места ответственности. Один в могиле, второй его туда уложил, одержав окончательную и безоговорочную победу в разыгравшейся между ними войне. Эванес тоже знал, что в их мире это норма. Они просто выросли...
Пламя пригрозило обуглить пальцы, и Шулейман отпустил оставшийся от фото треугольный кусочек, который, кружась, охватившись огнём полностью, опустился на свежую могилу, догорая дотла. Тёплый ветер подхватил пепел и понёс по земле, оставил крупицы на налитой соками раннего лета траве...
Надо признать, на душе действительно стало легче, спокойнее. Как будто подвёл черту.
- Я думала, ты не придёшь.
Шулейман едва не подскочил от неожиданности, в кладбищенской тишине, нарушаемой лишь шелестом растений, услышав голос за спиной. Обернулся. Позади него, облачённая в закрытое по горло поглощающее краски траурное платье, сцепив непривычно бледные руки, стояла сестра Эванеса Эль.
- Я рада, что ты пришёл, - добавила девушка и подошла ближе, встав сбоку от Оскара. Несмотря на влажную горькую тоску в больших печальных глазах, говорила искренне. – Вы давно не общались, но он был бы рад твоему присутствию, - сказала и перевела взгляд на надгробие, под которым отныне обрёл свой новый дом старший брат.
- Я не мог не прийти, - изобразил скорбь Оскар, также смотря на могильную плиту. – Но не хотел прощаться вместе со всеми. А ты – я думал, что ты уехала вместе с остальными? – он посмотрел на Эль.
- Я сделала вид, что уезжаю, а потом незаметно потерялась и вернулась. Тоже хотела побыть с ним наедине.
Эль начала моргать чаще, гоняя исполненную болью утраты солёную воду.
- Ты веришь, что это был несчастный случай? – спросила она, взглянув на Оскара с надеждой непонятно на что, ведь брата ей ничто не вернёт, никакая новая правда.
- Я уверен в этом, - кивнул тот. – К сожалению...
Браво, Шулейман, приказал убить бывшего друга, а теперь на его могиле лжёшь и лицемеришь, не моргнув глазом и не мучась угрызениями совести, далеко пойдёшь!
- Открыть тебе одну тайну? – спросил Оскар в качестве завершающего позитивного аккорда неудобного ему разговора. Вскинув к нему блестящий влагой удивлённый взгляд, Эль кивнула. – Шесть с половиной лет назад Эванес предлагал мне нас с тобой свести.
- Я бы согласилась, - грустно улыбнулась девушка.
На прощание Шулейман пожелал ей всего доброго и сил справиться с потерей, похлопал по плечу, скользнув ладонью по гладкой ткани.
- Оскар? – окликнула его Эль и быстро подошла к остановившемуся и обернувшемуся парню, взяла за руку. – Теперь, когда Эванеса больше нет, ты расскажешь, за что отнял у него бизнес? Что он тебе сделал?
- Ничего такого не было, - не растерявшись ни на секунду, серьёзно и убедительно качнул головой Шулейман. – Так бывает, что кто-то теряет всё. Не забивай свою красивую голову делами взрослых серьёзных дядь, - улыбнулся он и погладил девушку по голове.
Всхлипнув, Эль порывисто бросилась к нему, обняла, обхватив тонкими руками крепкое тело, уткнулась мокрым лицом в грудь.
Приехали...
Подавив недовольный вздох, Шулейман погладил Эль по волосам, перекрашенным из привычного натурального русо-золотого в тёмный холодный каштан, что делало знакомый образ чужим, приобнял. Помнил её ещё малявкой и в последний раз видел в её семнадцать лет. Сейчас Эль было двадцать четыре, но для Оскара она была не женщиной – по-прежнему девочкой. Она была, пожалуй, единственной, на кого не покушался, поскольку она всегда была слишком юной, а когда достигла совершеннолетия, и Эванес сам предложил сестру за Тома, выбрал Тома.
- Не могу поверить, что его больше нет, - рыдала Эль на груди Шулеймана, цепляясь пальцами за его рубашку.
- Я тоже...
Проснуться утром и не увидеть Оскара было так непривычно, непривычно понимать, что и не увидит до следующего утра. Пусть знал, куда Оскар уехал и когда должен вернуться – сам уговорил его на это, Том сидел как на иголках, не находя себе покоя и отдушины. Поглядывал на дверь, в которую постоянно входили медработники, не давая воцариться одиночеству, но это всё не то, и переживал с каждым часов всё больше, сам не зная отчего.
День вдали от него, без связи оказался пыткой. Улизнул бы незаметно из клиники и помчался к Оскару. Да только не знал, куда мчаться, одно это остановило от сумасбродного поступка с неизвестными последствиями для здоровья, о котором ничуть не волновался. Не сомневался, что восстановился достаточно, чтобы нормально перенести бегство и перелёт, сил хватит.
Едва открылась дверь, Том, будто вскинувшаяся в стойку борзая, устремил взгляд на возникшего в дверном проёме Оскара. Встал навстречу, дошёл до середины палаты, остановившись в шаге от Шулеймана, который также пошёл ему навстречу. Несколько молчаливых мгновений потратил на пристальное, голодное, соскучившееся непомерно сроку разлуки вглядывание в его лицо и рывком сократил расстояние до нуля, прильнул к Оскару, обнял сильно-сильно, врастая кожей в кожу через слои одежды. Закрыл глаза, в блаженной темноте вдыхая запах, тепло, без которого ночью не помогало никакое одеяло.
В эти секунды Оскар поверил – почувствовал, что его на самом деле ждут, что он не один, что Том поймёт его и поддержит, что бы ни было. Но это тем не менее не подвигло быть кристально откровенным.
Похлопав Тома по лопатке, Шулейман отстранил его от себя, сел на край кровати, указав Тому на его место рядом, и сообщил радостную новость:
- Я переговорил с докторами. Обещают, что через месяц тебя выпишут.
Конец.
10.04.2021 – 01.09.2021 года.
Валя Шопорова©
Дорогие читатели, я благодарю каждого из вас и посылаю вам свою любовь и благодарность за то, что вы есть! Особую благодарность хочу выразить моей любимой, самой верной Елене Т.; Ольге, фамилии которой я, к сожалению, не знаю, но она поймёт, что я пишу о ней; прекрасной злюке Галине М., и Яне К., которая присоединилась в конце, но тоже очень меня воодушевляла в процессе написания. Также хочу отметить Ирину Н. – наши обсуждения одного интересного вопроса запали мне в душу.