Глава 29
Наши ладони расходятся по миллиметру,
С каждой секундой это всё больше заметно.
С запёкшихся губ стряхну, не могу
И левой рукою тебя обниму...
ЛСП, Никогда©
Оскар не обманул, сказав, что деловые встречи и поездки будет совершать крайне редко, потому что избрал для ведения дел другой формат, но, как он и говорил, иногда делать это всё-таки требовалось. Такая необходимость пришла в солнечной середине мая, когда особенно остро ощущается победа жизни и её процветание.
Отправились в швейцарский Берн, на встречу с банкиром непосредственно в здании его банка. Том удивился, что этот мужчина не был знаком Оскару по школьным годам, у него уже сложилось впечатление, что со всеми значимыми швейцарцами Оскар так или иначе был связан школой. Банкир, имени которого Том не запомнил, прослушал, недовольно хмурил брови, когда Оскар по факту сообщил, что Том будет присутствовать на встрече, но согласился на это, так как они не должны были обсуждать ничего секретного, к тому же Оскар умел убеждать. Шулейман говорил первым, и Том в это время украдкой разглядывал мужчину в кресле напротив, который внимательно слушал. Том подумал, что ему должно быть не больше сорока лет, но, приглядевшись, решил, что может быть и за пятьдесят. У него было лицо такого взрослого типажа, по которому сложно угадать возраст: понятно, что немолод он, но и никаких признаков увядания нет. Также сложно было судить о возрасте по телу, насколько Том мог оценить телосложение банкира в костюме.
Немного с опозданием, через десять минут после начала встречи банкир обратился к сидящему без дела Тому:
- Хотите кофе?
- Спасибо, было бы неплохо.
Банкир нажал кнопку на селекторе, попросил секретаршу принести кофе, выдержал паузу, посмотрев на Тома, чтобы уточнил, какой напиток хочет.
- Капучино, - сказал Том, внутренне радуясь, что не растерялся, не затупил и ведёт себя нормально и удовлетворительно, как достойный партнёр, который не в теме, но и не является позорищем.
По окончании встречи банкир проводил парней на улицу, чтобы поговорить, так сказать, в неофициальной обстановке. Хоть к Шулейману-младшему он относился с некоторой настороженностью, не мог забыть его скандальную репутацию и былые выкрутасы, но питал глубокую симпатию к его отцу, с которым имел дела не один год. Чисто по-человечески хотел расспросить о старшем Шулеймане, как здоровье и прочее, на что не посчитал уместным тратить время деловой встречи. У него как раз был свободный промежуток в сорок минут до следующего пункта в расписании.
- Буду рад, если наше сотрудничество будет таким же крепким и приятным, как с твоим отцом, - на прощание сказал банкир, протянув Оскару руку.
Распрощавшись с ним, Шулейман, не торопясь немедленно сесть в машину и уехать, разговорился с охраной, в числе которой был новенький для Тома охранник по имени Броган – настолько огромный мужчина, что рядом с ним Оскар выглядел миниатюрно. Том же вовсе боялся смотреть на эту накрывшую его тенью махину с тяжёлым квадратным лицом и узкими чёрными пуговицами глаз. Как раз Броган и являлся объектом внимания Шулеймана, поскольку он пять лет жил в Берне и всё здесь знал, а Оскар хотел сейчас поехать пообедать в какой-нибудь хороший ресторан и выдвинул целый ряд критериев, которым заведение должно соответствовать. Не только хотел подобрать подходящее место, но и кровушки попить хотелось, в противном случае просто бы прогуглил.
Том топтался на месте, не вмешиваясь в разговор, в котором Шулейман говорил несколько десятков слов, а Броган в ответ два-три. Поглядывал на Оскара – они уже не на деловой встрече, его никто не оценивает и можно не притворяться нормальным и серьёзным. В скуке, которую раззадоривал буйный дух весны и отражающийся от стеклянных и металлических поверхностей зданий яркий, пробивающий блеск солнца, Том игриво глянул на Оскара и качнулся в сторону, пихая его боком.
Сам не знал, зачем это сделал, от нечего делать. Оскар чуть отступил, и что-то треснуло. Обернувшись, Том увидел пулю, застрявшую в стекле. Точно в том месте, где секундой ранее находилась голова Оскара. Том не успел осознать, что произошло, а Оскар вовсе не успел ничего понять. Через два мгновения, вспоров воздух, в стекло вонзилась вторая пуля.
Телохранители сбили опешивших, не понимающих, что происходит, парней с места и затолкали за прикрытие синей феррари Шулеймана, остальные машины стояли в стороне согласно требованиям банка. Сработала система безопасности банка, с гулом заблокировала двери и окна непробиваемой защитой. Пули начали свистеть часто, обрушиваясь шквалом на импровизированное прикрытие. Снайпер. Возможно, не один. Люди на улице кричали, разбегались, сея панику.
Оскар, которого с детства учили, как вести себя в критических ситуациях вооружённого нападения, спокойно сидел, полностью отдав управление ситуацией и его действиями в руки тех, кто знал, что делать, и должен был спасти. Главный принцип поведения – не мешай. Тома же никто не учил, он ничего не понимал и был оглушён развернувшейся вокруг них холодящей кровь какофонией.
Приземистый суперкар был плохим укрытием, машина слишком низкая. Шулеймана согнули пополам, уткнув лицом в колени, укрывая от пуль, то же самое сделали с оцепеневшим Томом. Тёмно-синяя красавица жалобно трещала под напором пуль, превращающих её в решето. Говорили Оскару: машина – это тоже средство безопасности, она должна соответствовать её требованиям, но он упрямо оставался верным любимым спортивным автомобилям и не желал менять лёгкую стремительную красавицу на бронированного тяжёловеса. Сейчас он впервые подумал, что зря.
Нужно что-то предпринимать. Феррари Оскара больше не могла сдерживать пули. Ещё немного и она загорится и им придётся выйти из укрытия, выйти под открытый огонь. А то и вовсе взлетит красавица на воздух и всех порвёт на куски. Но под обстрелом не пробежать, надёжные машины слишком далеко, это равносильно самоубийству, рисковать жизнью Шулеймана так сильно не могли.
- Оскар, Том, в машину! – услышали все крик Вайлдлеса.
Его вообще не должно было быть здесь, но он напросился тоже сопровождать их в свой личный выходной. Полуминутой ранее он выскочил под пули и бросился к бронированному автомобилю сопровождения. В него, подвижного и не такого крупного, как другие охранники, не попали.
Машина стояла в пяти метрах от изуродованной феррари, ближе подъехать не мог. Повернув голову, Оскар оценил расстояние и сжал ладонь Тома, чётко взывая к нему:
- Сейчас мы должны побежать к той машине. Следуй за мной. Ползи до конца этой машины и беги так быстро, как только можешь.
Том заставил себя кивнуть, изо всех сил цеплялся за выданную ему инструкцию, чтобы слова не перепутались в голове, чтобы шок не победил, парализуя. Следил, не дыша и не моргая, как Оскар покидает укрытие и бежит под пулями. Смог, добрался до места и пригнулся, прячась за автомобилем, который не пробить, от него пули отскакивали как камушки. Сглотнув, Том дополз до конца машины, оттолкнулся от асфальта, оцарапав ладони, и стремглав бросился вперёд. Свист пуль вспарывал воздух вокруг, звенел в ушах.
Живот обожгло болью, пуля задела по касательной, взрезав одежду, и Том остановился. В изумлении, в котором в эти мгновения даже не осталось места страху, хлопал огромными округлёнными глазами. Оскар смотрел на него, оставшегося под огнём, будто в замедленной съёмке, в которой кто-то выключил звук. Принял решение он за долю секунды, неразумное решение с точки зрения того, чья жизнь ценнее, но единственно правильное, за которое не осудит сердце. Бросился к замешкавшемуся Тому, схватил за руку и сдёрнул с места, уводя к укрытию. Запихал его на заднее сиденье и сам плюхнулся рядом, выдохнул.
- Никто не ранен? – сорвав автомобиль с места, спросил Вайлдлес, глядя в зеркало заднего вида.
- Я в порядке, - ответил за себя Шулейман и повернулся к Тому.
Вспорота белая ткань на животе Тома была пропитана кровью, но её было немного.
- Это всего лишь царапина, - успокоил его Оскар.
Том кивнул: конечно, это всего лишь царапина, сам понимал, в противном случае он бы уже выл и корчился от боли. Свёл брови от непонятного ощущения, по мере осознания приобретающего красный цвет боли. Коснувшись правого бока, Том посмотрел на свою ладонь, ало лоснящуюся свежей кровью. Повернувший к нему голову Оскар тоже увидел это. На Томе была надета двухцветная кофта, на белом цвете на животе кровь была ярко заметна, но сзади и по бокам был сплошной чёрный цвет, который вероломно скрыл более серьёзное ранение.
- Я осмотрю тебя, - спокойно и чётко сказал Шулейман, полагая, что ничего хорошего он не увидит, но Тому это было незачем знать.
Том вновь кивнул, поморщился, когда Оскар аккуратно приподнял его кофту, потому что края ткани вбило в рану. Ткань была мокрой, правый бок Тома залила и продолжала заливать кровь, из-за её количества не сразу взгляд находил более тёмное по цвету отверстие раны, маленькой по диаметру, но такой опасной и страшной. Пуля пробила печень, не оставалось ни шансов, ни надежды, что не задела. Выходное отверстие располагалось на левом боку ниже, лишь подтверждая то, что стреляли откуда-то с высоты: сверху вниз.
Сдержав рвущиеся из груди эмоции в виде ругательств, чтобы не пугать Тома, Шулейман обратился к охраннику за рулём:
- Вайлдлес, в больницу. Тома ранили.
- Где? – коротко спросил в ответ тот, бросив серьёзный и обеспокоенный взгляд в зеркало заднего вида.
- Правый бок, девятое ребро. Выход примерно на семь сантиметров ниже левого нижнего ребра.
Оскар намеренно не сказал «печень» и не озвучил названия других органов, которые должна была повредить пуля по пути следования. Всё для того же – чтобы оградить Тома от страшной правды, не пугать. Том был удивительно спокоен, вероятно, из-за шока, и это нужно было любыми способами сохранять, потому что паника лишь усугубит его состояние.
Печень... Огнестрельные ранения данного органа нередко оборачиваются летальным исходом. А неизвестно наверняка, что ещё внутри у него повреждено, но точно что-то.
Не знал Том, почему не корчится от боли, почему не испытывает страха. Испытывал боль, но ноющую, слабой пульсацией расползающуюся от эпицентра в стороны, будто от глубокого пореза, а его пронзило насквозь. Но ощущал холод, холод поднимался вверх от пальцев.
- Я умру? – спросил Том с пугающим смиренным спокойствием, отчасти наивностью, будто маленький ребёнок, который просто не знает, что такое смерть, и не в состоянии осознать весь ужас своих слов и весь трагизм ситуации.
- Не говори ерунду, - ответил Оскар, изображая, будто всё под контролем и волноваться не о чем, как ни дрожали у него нервы, сводя челюстные мышцы. – Мы в стране с самым высоким уровнем медицины, скоро будем в клинике. Зашьют тебя, залечат, и через полгода не вспомнишь, что такое было.
- Мне холодно... - голос Тома прозвучал тише.
Шулейман приложил ладонь к его щеке, к сухой прохладной коже.
- Это нормально, - заверил Тома. – У тебя шок и кровопотеря. Но всё будет хорошо, ты с пробитым сердцем выжил, одна пуля в бок тебя стопроцентно не убьёт.
- Мне очень холодно...
Веки Тома дрогнули и закрылись. Шулейман ущипнул его за щёку.
- Не закрывай глаза.
У Тома было сильное кровотечение, быстро вытекающая кровь пропитала одежду, растекалась по сиденью. Остановить её не получалось. Нужно передавить крупный сосуд, но он находился внутри, за преградой ребёр; Оскар зажимал рану снаружи, но это слабо помогало и причиняло Тому боль. У Тома дрожали руки, дрожь передавалась во всё тело.
- Не закрывай глаза, - ровным, чётким голосом говорил Шулейман, глядя в глаза Тому, боясь, что он уплывёт, касался его лица. – Том, слушай меня. Ты не должен засыпать. Говори со мной.
Том фокусировал взгляд на его лице, говорил что-то, отвечал на вопросы, которые Оскар формулировал таким образом, чтобы не выдавать своей паники, что давало дикую перегрузку мозгу.
До клиники добрались за семь минут, которые Шулейману показались самым долгим промежутком времени за всю его жизнь. Бесконечно долгие семь минут... Четыреста двадцать секунд, пятьсот шестьдесят ударов сердца, выталкивающего кровь из тела, на не впитывающую чёрную обивку сиденья, на его руки, джинсы... Их уже ждали. Оскар помог выгрузить Тома из машины, ещё больше испачкавшись в его крови. Быстро шёл, практически бежал рядом с каталкой, которую стремительно прокатывали по стерильно чистым коридорам больницы, отвечал на первостепенно важные вопросы медиков вроде группы крови и переносимости наркоза и неотрывно смотрел на Тома.
Том был белый как чистый лист бумаги, обескровленные губы затопила синева, но взгляд у него был поразительно ясный, лишённый затуманенности от шока болевого и геморрагического, свободный от боли и страха. Он тоже не отводил взгляда от Оскара, не произнося ни звука, смотрел широко раскрытыми ясными и чистыми глазами. Оскар держал его ледяную ладонь, сжимал тонкие пальцы. Но ладони их насильно разомкнулись, скользнув пальцами по пальцам, когда Тома вкатили в крыло реанимационного отделения, а Шулеймана остановила бесстрашная медсестра.
- Вам туда нельзя!
Оскар затормозил, будто с разбега врезался в бетонную стену, такой резкой была остановка после безумного бега; остановка, после которой от него уже ничего не зависело. От первого выстрела до настоящего момента прошло менее получаса, но в этих минутах словно сжато уместился целый предельно напряжённый месяц.
Повернул голову, сверху вниз смотря на медсестру: ростом метр с кепкой, беленькая, кудрявая, но в глазах её за прямоугольными стёклами очков так и читалось, пыхало жаром: «Не пройдёшь! Я местный цербер на охране покоя умирающих душ».
- Да, я знаю, - ответил Шулейман.
Разумеется, он не собирался врываться в операционную, вцепляться в тяжёлую аппаратуру, чтобы не оторвали и не выгнали, и сходить с ума. Там ему не место.
Медсестра кивнула, смерила его ещё одним взглядом и удалилась. Но в скором времени она вернулась и, обнаружив Шулеймана на том же месте, снова подошла к нему:
- Вам не следует здесь находиться.
- Я не имею на это права? – холодно спросил в ответ Шулейман.
- Имеете, - скрепя сердце сказала медсестра. – Но в этом нет нужды, вам первому сообщат, как только что-то будет известно. Лучше позаботьтесь о себе, сядьте, успокойтесь, выпейте чая.
Не столько профессиональное милосердие заставляло её проявлять заботу об очередном посетителе клиники, с чьим близким произошла трагедия, сколько желание убрать его подальше от дверей реанимации. В их клинике такого не происходило никогда, но в принципе такие случаи случались, подруга, с которой учились вместе, рассказывала, как обезумевший от шока и горя отец семейства, жена и дочь которого попали в реанимацию вследствие несчастного случая, вломился в палату, где их оперировали. В результате допущенного хирургом по его вине промедления девочка скончалась, женщина также не выжила, но по иной причине. Поставить всюду охрану, которая будет следить за порядком и ловить подобных безумцев, руководство клиники могло себе позволить, но не считало уместным, так как здесь не тюрьма, ни к чему нагнетать и без того тяжёлую атмосферу. По мнению Бернадетты, медсестры, Шулейман был похож на того, кто может себе позволить совершить преступную глупость, но прямым текстом погнать его она не имела права, потому приходилось изворачиваться.
- Я пью только кофе, - на автомате ответил Оскар, смотря на вывеску над широкими дверями.
- Без кофеина вас устроит?
- Да. Принесите сюда.
Медсестра беззвучно вздохнула и попросила:
- Мне потребуется ваша помощь. Я не смогу достать банку.
Уловка «дама в беде» работает всегда. Но не с Шулейманом. Вместо ответа он достал из кармана мобильник и вызвал Вайлдлеса, который должен был быть где-то неподалёку.
- Помоги фрау, - сказал Оскар охраннику, указав на медсестру.
Медсестра ушла, но не сдалась, вновь вернулась, вместе с Вайлдлесом. Несколько минут Шулейман не обращал на них никакого внимания и повернулся к девушке:
- Передайте доктору, что я Оскар Шулейман, французский миллиардер, если Тому что-то понадобится, я это обеспечу.
- Я учту это. Но не беспокойтесь, у нас передовая клиника, оснащённая всем необходимым. Если есть хоть один шанс спасти Тома, его спасут.
Кивнув, Оскар отвернулся обратно к вывеске, убрал руки в карманы джинсов.
- Вы не могли бы пройти со мной, чтобы сообщить некоторые сведения о Томе? – обратилась к нему медсестра.
Шулейман посмотрел на неё, тяня с ответом. Умом понимал, что его стояние здесь, под дверями отделения, бессмысленно, но он не мог уйти. Как будто сердце намертво привязали там, за литыми дверями, и стоит отдалиться, как натянувшиеся окровавленные жилы отпружинят и вернут на место – или вырвут сердце с корнем из груди. Не мог уйти. Не боялся, что Том придёт в себя, когда его не будет рядом. Но... боялся, что будет где-то там, когда Тома не станет; будет пить кофе, сидя на удобном диване, будет разговаривать с медсестрой и не узнает, что в эту минуту сердце Тома остановилось. Минуту назад остановилось, две минуты...
Хотелось в бессилии заламывать руки. Осенью, когда Том во время фотосессии лишился чувств от истощения, Шулейман испугался за него, испугался, что он так глупо умрёт, но в глубине души понимал, что этого не случится. Но сейчас этой глубинной уверенности не было. Перед ним во всей своей холодной бесстрастности стояло понимание, что Том может не выжить. Огнестрельные ранения брюшной полости имеют высокий процент летальности вне зависимости от качества оказываемой медицинской помощи. Сухая статистика. Том может просто не выжить, не потому что врачи ошиблись, не потому что врачи недостаточно квалифицированные...
Оскар не был ни оптимистом, ни пессимистом, не надеялся, не молился, не думал о плохом, по жизни пропускал мимо себя все тревоги, связанные с тем, на что может повлиять, а если не мог, то и не переживал на этот счёт. Но помимо воли представлял, как выйдет доктор и скажет, что Тома нет, больше нет; как будет заниматься организацией похорон; как впервые ляжет в пустую холодную постель, в постель без него. Ляжет, и сердце разорвётся в клочья.
А когда я умру, ты заплачешь? Цитата из книги – или кино, уже не упомнить, где её встречал. Конечно заплачет. Наверное, заплачет...
Опрос по пациенту провели в коридоре, медсестру такой вариант устроил. Первым вопросом она спросила:
- Кем вы приходитесь Тому?
- Мужем, - ответил Оскар, наконец-то отвлёкшись от слова «Реанимация», которое сверлил взглядом, и проистекающих от него тяжёлых мыслей, затягивающих беспощадной застывающей смолой.
После короткого разговора медсестра принесла Шулейману кофе и, подождав, пока небольшой стаканчик в его руках опустеет, сказала:
- Вам следует переодеться, вы весь в крови.
Шулейман посмотрел на себя. На протяжении всего этого времени он не замечал, что одежда на нём перепачкана кровью, и не чувствовал, как стягивает запёкшаяся корка крови открытую закатанными рукавами кожу на руках, перекрывая татуировки. Достав бумажник, он отдал его Вайлдлесу и велел поехать в магазин и купить новые рубашку и джинсы.
Переоделся Оскар в туалете, заодно приведя мысли в нормальный разумный и хладнокровный порядок, и вернулся на свой пост у дверей реанимации.
Через полтора часа, когда Том ещё находился в операционной, к Оскару подошёл Эдвин. Узнав, что произошло, он приехал так быстро, как только смог.
- Оскар, как ты?
- Определённо лучше, чем Том.
Опустив голову, Эдвин приподнял уголки губ в беззвучной и невесёлой усмешке. Хорошо, что Оскар иронизирует, это говорит о том, что он справляется с тем, что случилось – с тем, что случилось с Томом. Сам Том Эдвина не волновал, его волновало только то, что из-за Тома переживает Оскар.
- У тебя есть предположения, кто мог это сделать? – через некоторое время спросил Эдвин.
- Я точно знаю, - ответил Шулейман, смотря на подсвеченную вывеску над дверями.
- Он?..
Оскар кивнул, зная, что Эдвин его понял. Только один человек, обезумевший от бессильной злости, мог заказать столь дерзкое покушение: средь бела дня в одном из самых безопасных городов мира...