Глава 28
Поймай меня, пока я не упал,
Мне совершенно с этим не справиться.
Убереги меня от этой пропасти,
Я просто не создан для этого.
Lana McDonagh, Broken beauty©
Давно уже, с прошлого лета точно, Том не играл на рояле и вовсе не обращал внимания на то, что в квартире есть инструмент, воспринимал его как эстетическую часть интерьера, к которой привык задолго до того, как путём перестройки объединённой психики обрёл пришедшее из глубин умение музицировать.
Блуждая по квартире в раздумьях, чем себя занять, Том остановился около рояля. Провёл пальцами по клавиатурному клапу, идеально гладкому и всегда прохладному. Поднял его, коснулся клавиш нижней октавы и в бездумной задумчивости перебрал их, воспроизводя несвязанные, гулко тянущиеся звуки, будто забыл все известные мелодии и нотную грамоту.
Прибежал Лис, ткнулся носом в ногу, обращая на себя внимание, и сел подле Тома, задорно виляя хвостом.
- Что такое, малыш? – Том повернулся к любимцу и погладил по голове.
Пёс лизнул его ладонь, гавкнул и убежал куда-то. Вернулся с поводком в зубах и вновь сел около любимого хозяина, исходя желанием активной деятельности.
- Лис, извини, - жалостно проговорил Том, опустившись на корточки и обняв любимца одной рукой, - мы сейчас не пойдём гулять.
Сейчас точно нет. Потом, наверное, тоже.
После известия о том, что у него есть личная охрана, и неудачной попытки сбежать от сопровождения, Том так и не начал вести прежнюю жизнь, в которой выходил из дома и чувствовал себя свободно, мог пойти куда угодно или просто бесцельно бродить по улицам, впитывая красоту дня и волю ласкающего ветра, что так любил. Думал, что смирился с присмотром, не будет обращать внимания на факт его наличия, но сначала не тянуло гулять, привыкал, а потом привык сидеть дома. Привычки быстро формируются, особенно те, которые связаны с отсутствием активности. Том почти перестал ходить на улицу просто так, потому что хочется, и обязанность по выгулу собак практически полностью легла на плечи Жазель, гулять с Лисом тоже не особо хотелось, разве что недалеко от дома.
Лис опечалено опустил уши, смотря на Тома преданным влажным взглядом, но не грустил долго, а встал и снова куда-то потрусил. Принёс красный резиновый мячик и, встав перед хозяином, ещё активнее завилял хвостом.
- Хочешь поиграть?
Выпустив мячик из зубов к ногам Тома, Лис радостно гавкнул, подтверждая, что хочет играть.
- Оскар меня прибьёт, если мы разнесём квартиру, - посмеялся Том, вновь присев на корточки. – И тебя тоже.
Понимал, что слова его неправда. Если и разобьёт что-то в процессе игры, Оскар, конечно, поругается, но не более того. Ведь даже в прошлом, когда в пылу истерического помешательства разбил телевизор, Оскар не пришиб его, а всего лишь преподал урок и напомнил о его месте в этом доме. Какая ностальгия и какой невозможный вираж судьбы... Начинал в этой квартире как никудышный домработник без надежды на человеческое отношение, а сейчас он здесь полноправный хозяин, которого Оскар любит и бережёт. Наверное, полжизни не хватит, чтобы перестать удивляться тому, как сложилась его обречённая жизнь.
- Хорошо, давай поиграем, - сказал Том и, подобрав мячик, выпрямился.
Вот и дело нашлось. Конечно, хотел заняться чем-нибудь продуктивным, а именно – фотографией, но вдохновения что-то не было от слова «совсем». Может быть, активность и положительные эмоции от взаимодействия с неугомонным четвероногим любимцем, помогут расшевелить творческое начало.
Лис радостно загавкал, подскакивая на месте от нетерпеливого перевозбуждения. Не заставляя его долго ждать, Том отошёл к стене и бросил мячик в противоположный конец просторной комнаты. Лис стремглав бросился за ним и принёс игрушку обратно хозяину. Несколько раз Том не рассчитывал силу, и мячик врезался в стену и отскакивал от неё. А Лис тормозил на бегу, буксуя на непокрытом полу, чтобы тоже не влететь в преграду, и оборачивался с вопросом в умных глазах. От таких моментов Том чувствовал себя виноватым и смеялся, потому что у любимца был такой вид, будто он взывал к нему: «Хозяин, ты идиот? Смерти моей хочешь?».
- Пойдём, - Том похлопал себя по бёдрам и вышел в коридор, где можно было свободнее разгуляться.
Игра увлекла, за ней минуты летели незаметно. Настолько увлекла, что едва не произошла беда. Глядя на стоящего позади него, ожидающего нового броска Лиса, Том сделал несколько шагов вперёд, замахнулся со всей силы и послал мяч в конец коридора, не заметив вышедшего из-за угла Оскара. Чудом Шулейман успел пригнуться и, взглянув на поскакавший от стены снаряд, произнёс:
- Я, конечно, полагал, что когда-нибудь ты можешь захотеть меня убить, но никогда не думал, что таким оригинальным и унизительным способом.
- Оскар, я тебя не заметил... - растерянно проговорил Том, внутренне радуясь, что Оскар увернулся. До летального исхода, разумеется, не дошло бы, но при попадании тяжёлого мячика в лицо хорошего было бы мало. – Мы тут играем.
- Вопрос на засыпку: почему вы играете здесь? Других мест нет?
- Я не хочу никуда идти, - пожал плечами Том, всё ещё выглядя достаточно виноватым.
Ничего не ответив на его реплику, Шулейман поднял с пола мячик и доходчиво сказал:
- Это я конфискую. Ладно, меня ты максимум без глаза оставить можешь с такими играми, а Жазель можешь и убить.
Том не обрадовался и не посчитал его меру справедливой, изломил брови удивлённо и огорчённо. Этот мячик был любимый у Лиса, Том купил раритетную игрушку на аукционе, где было сказано, что она произведена в шестидесятых годах в загадочном, ныне несуществующем СССР. Все игрушки Лиса довольно быстро приходили в негодность от его клыков, а этому не убиваемому наследию ушедшей эпохи всё было нипочём.
Когда Оскар прошёл мимо в направлении кухни за кофе, ради которого и вышел, Том увязался за ним, взял за руку, в которой тот держал мяч, прильнул к боку, заглядывая в глаза самым подкупающим чистым взглядом.
- Оскар, отдай, пожалуйста. Обещаю больше так не делать. Буду кидать только понизу, Лису без разницы, а попасть ни в кого и ни во что не смогу.
Повернув голову, Шулейман смотрел на него ничуть не растроганно и скучающе. За красивые глаза и умение так смотреть Тому могли простить всё и все. Но не Оскар. У него к противозаконной милоте Тома был иммунитет.
- Оскар, пожалуйста, - повторил Том, аккуратно пытаясь разжать его пальцы. – Лис хочет играть, мне это тоже нравится.
- Ладно, - сдался Шулейман и, повернувшись к нему, поднял мяч и разжал пальцы. – Но если кто-то пострадает, я тебя покрывать не буду.
Том хихикнул с его «важного предупреждения», забрал мячик и, тихо, с улыбкой сказав «спасибо», отошёл для броска. Но, когда Оскар пошёл дальше, помедлил с броском и спросил ему вслед:
- Куда ты?
- Кофе хочу.
- Почему Жазель не попросишь?
- Она ушла за покупками.
За всё время жизни с Оскаром Том так и не понял, какому графику дел следует Жазель, и из-за размеров квартиры далеко не всегда знал, дома домработница или нет.
Играть с Лисом что-то расхотелось. Вернее – играть захотелось ещё больше. Том пошёл за Оскаром и слабенько бросил мячик ему в спину. Остановившись, Шулейман обернулся:
- Хочешь поиграть в мячик?
Дежа-вю. Только в прошлый раз эту фразу говорил не он. Именно таким смешным способом – игрой в мячик – он заставил Джерри выдать себя, застав его врасплох и не дав после возможности подумать и исправиться. А теперь к нему с мячиком – весьма похожим на тот – пристал Том. Карма, твою мать, беспощадная сука с отменным чувством юмора.
- Слабо представляю, как нам поиграть в мячик, - ответил Том.
- Тогда не задирайся.
Уйти далеко у Шулеймана не получилось. Потому что Том забрал мячик у Лиса, который подобрал и принёс ему – пособник! – свою игрушку, поскакал за Оскаром и снова пульнул ему в спину. Опередив пса, Шулейман поднял мяч и повернулся к Тому.
- Допрыгаешься, - предупредил, взвешивая мячик на ладони.
- Дай мне, - по-детски потребовал Том, вытянув руку с растопыренными пальцами.
Оскар послал мяч ему в руки, но не успел полностью отвернуться, как тот снова прилетел в него, значительно сильнее.
- Сука.
Обронив ругательство, Шулейман подхватил мячик и исполнил обещание, бросил в Тома, также не слишком щадя. Снаряд попал в бок по касательной, но Том не заныл от того, что его обидели, а запищал от восторга и запустил мяч в противника. Перестав дёргаться из стороны в сторону, Лис сел посередине разделяющего парней расстояния и наблюдал за тем, как они воюют его игрушкой. Бессовестные.
Кое-что всё-таки разбилось. Криво брошенный Томом мяч сбил с подставки красивую расписную фазу с волнистым горлышком, которая всегда стояла пустой.
- Ой, - пискнул Том, вмиг выйдя из игриво-боевого азарта.
Ваза наверняка была жутко дорогая. Но дело, конечно, не в деньгах, а в том, что у него руки не из того места растут и что обещал, что никто и ничто не пострадает, но таки накосячил.
- Я сейчас всё уберу, - с кивком сказал Том.
- Да что у тебя за тяга вернуться к роли обслуживающего персонала?! – раздражённо произнёс Шулейман. – Не трогай, порежешься же.
Он в пару шагов преодолел расстояние и опустился рядом с вставшим на колени Томом, который не послушался и начал собирать мусор. Перехватил его левую руку, пытаясь забрать крупный осколок.
- Брось.
Том дёрнул рукой и, не сумев освободиться, поступил тупейшим образом: упрямо сжал ладонь в кулак, пряча от Оскара осколок. Острые края вспороли ладонь, потекла кровь, но боль прошла мимо.
Шулейман ударил его по лицу. Не слишком сильно, просто шлёпнул по щеке, как перешедшее все границы допустимого животное. Том замер, не выдохнул, поднял ладонь к щеке. Посмотрел каким-то забитым, больным, болезненным взглядом. Бросил осколок, порывисто поднялся, не издав ни звука, и пошёл прочь.
Кретин, адекватности ноль. Выругавшись под нос, Оскар пошёл за Томом.
- Стой, руку обработать надо. Стой же ты!
Том игнорировал все его взывания и шёл дальше. Плюнув на это дело, Шулейман просто взял его в охапку, оторвав от пола, и потащил в сторону ванной комнаты. Том сопротивлялся, извивался червём, несколько раз пнул по голени, требуя отпустить его. Устав терпеть его поведение, Оскар притормозил, не отпуская Тома, и чётко сказал:
- Если из-за тебя мы упадём, скорее всего, я упаду на тебя и приятного для тебя будет мало.
Это предупреждение Том услышал, поскольку совсем безумным не был и сознавал, что так и покалечиться можно, ведь пол твёрдый, а Оскар тяжёлый, а без боли такое падение совершенно точно не пройдёт. Перестал мешать, повиснув в руках Оскара напряжённым телом.
Встав на пол ванной, Том развернулся к Оскару, не порывался больше уйти, но молчание его было тяжёлым, а взгляд исподлобья угрюмым. Но, выдохнув, включил голову, вспомнил то самое, что так нелегко ему давалось и к чему стремился – в отношениях необходимо уметь говорить и договариваться, и заговорил первым:
- Оскар, я понимаю, что поступил глупо. Но ты не должен меня бить. Никогда, - выделил это слово, твёрдо смотря в глаза. – Как бы там ни было, я не могу реагировать на такие вещи как нормальный человек. Это причиняет мне боль.
- Я понимаю. Извини, - не на отвали ответил Шулейман.
Понял в ту же секунду в коридоре по забитому взгляду дикого волчонка, что перегнул палку. Есть ситуации, в которых Том спокойно реагирует на применение к нему силы, таких большинство, но в этой ситуации не должен был поднимать на него руку. Он и не хотел – просто выбесил Том.
И Оскар понимал, что Том говорит не о физической боли от удара. Пусть Том избавился от страхов и вёл благополучную жизнь, но не забыл причинённые ему страдания. Не исчезли бесследно следы пережитого в нежном возрасте насилия и повторного насилия, случившегося в прошлом году, когда его снова били по лицу, по телу, а он снова ничего не мог сделать.
- Дай руку, - сказал Шулейман, протянув раскрытую ладонь. – Порез нужно обработать.
Кровь ещё текла, разрисовала кисть красными дорожками, залила кольца на безымянном пальце. Две насыщенные капли с интервалом упали на пол. К Оскару Том подошёл, дал ему пораненную руку, которую тот засунул под холодную воду. Смыв кровь, Шулейман достал аптечку; Том зашипел от боли, когда Оскар залил рану антисептиком. Вот теперь стало больно, и боль не прошла после того, как антисептик перестал жечь. Боль противная, ноющая, не дающая о себе забыть, беспощадно сигнализирующая о том, что целостность тела нарушена.
Взглянув на свою перебинтованную руку, Том произнёс:
- Спасибо.
- За что мне такое наказание? – без злости задал риторический вопрос Шулейман.
Том молчал, вновь смотрел чуть исподлобья. Сознавал свою вину, но также понимал, что если скажет хоть слово, то быть ссоре. Не хотел ругаться, но заводился с пол-оборота, и вся эта ситуация была острой, несмотря на всю свою глупость, и в ней оба повели себя неправильно: он не должен был вести себя как упрямый идиот, а Оскар не должен был поднимать на него руку.
Сам Том не мог понять, почему его это так задело. Ведь Оскар не впервые давал ему пощечину, это был действенный способ отрезвить. Но... не в этот раз. В этот раз он – не был не в себе, а Оскар ударил его просто потому, что... разозлился? В этот раз от действий Оскара он ощутил... разочарование? Да, пожалуй, это чувство более всего было похоже на разочарование, мертвящее разочарование от того, что человек, которому доверяет больше, чем самому себе, который обещал всегда защищать, поступил так, как другие. Всколыхнуло давным-давно невостребованное страшное и безысходное знание, что Оскар намного сильнее и при желании может сделать с ним всё, что угодно.
Всё уже схлынуло, улеглось. Но даже на миг пережить это чувство, допустить эту мысль было невыносимо.
Видя, что Том всё ещё в смятении и не в порядке, Шулейман позвал:
- Иди сюда.
Том подошёл близко-близко и, помешкав секунду, доверительно уткнулся лицом в плечо Оскара, показывая, что не хочет отчуждения и выяснять отношения, что слабый и ничего не хочет решать, хочет близости, поддержки и уверенности, что всё хорошо. Верит, что всё хорошо. Шулейман обнял его, окутывая родным теплом.
- Я просто хочу, чтобы ты был живой и здоровый, - не расцепляя объятий, сказал Оскар через некоторое время уютного молчания, чтобы Том знал. Чтобы не забывал и понял, почему он поддался эмоциям.
Том поднял голову и несерьёзно задал серьёзный вопрос:
- А если я стану нездоровым?
- Постарайся не стать, - также несерьёзным тоном ответил Шулейман, отстранившись и заглядывая в лицо Тома. – В болезни мы более чем достаточно жили, теперь черёд в здравии.
Том улыбнулся. Да, Оскар абсолютно прав: «в болезни» у них было предостаточно, не нужно забивать себе голову всякими «если».
- Я всё-таки хочу дойти до кухни и выпить кофе, - сообщил Оскар. – Постарайся за это время не вытворить какую-нибудь новую дурь.
- Можно мне с тобой? – мило выгнув брови домиком, спросил Том.
- Не задавай глупых вопросов.
На кухне Том приготовил две порции кофе: крепкий чёрный Оскару и более слабый себе, налил в свою кружку молока на четверть и тоже сел за стол.
- Оскар, сходим вечером куда-нибудь? – нарушив молчание, спросил Том.
- Куда?
- Не знаю, - пожал плечами Том. - Просто погулять. Потом можно будет зайти в какой-нибудь ресторан поужинать. Но это не обязательно, я люблю есть дома.
- Можно сходить, - кивнул Шулейман.
Том также кивнул и, помолчав немного, добавил:
- Можно будет сходить или съездить на набережную, вечером там чудесно, мне очень понравилось, когда мы там гуляли. Тогда я об этом не думал, но это очень романтично.
Выдержав короткую паузу, он улыбнулся собственным мыслям и сказал:
- Тогда я не знал, что у тебя есть ко мне чувства со всеми вытекающими, но до сих пор удивляюсь: как ты выдержал? – немного смущённо посмеялся на последний словах и взглянул на Оскара.
- Я тоже подчас поражаюсь своему терпению. Но оно того стоило.
Оскар подмигнул и отхлебнул горячего кофе.
***
Том захотел устроить романтический ужин. В прошлый раз устроенный им необычный вечерний приём пищи он не рассматривал как романтический, не сообразил даже, на что это похоже как две капли воды. Но ему очень понравилось всё это: своими руками готовить что-то особенное, при помощи простых аксессуаров наводить радующую глаз и душу красоту, свечи, полумрак, вино. Чувство уюта и радость от того, что даришь уют, создал его для двоих – для человека, которого можешь только так, нематериально, благодарить за всё, просто за то, что он есть. Сегодня ещё и десерт решил приготовить. К сладкому Оскар был равнодушен, но Том надеялся, что сможет угодить его вкусовым рецепторам и приятно удивить. Десерты у него тоже неплохо получались, по крайней мере, выпечка, что-то другое пока не пробовал приготовить.
Подойдя к выбору блюд со всей ответственностью, Том час штудировал рецепты в сети. Подготовил продукты, которые нужно было заранее достать/замешать, и снова уткнулся в телефон, ища, какое вино подойдёт к ужину. Выбор вина был сложной задачей, поскольку, как и два года назад, совсем не разбирался в нём. Знал только, что есть белое, розовое и красное, сладкое, полусладкое, полусухое и сухое. А ещё креплёное вино, которым угощала бабушка.
А может, шампанское? Ведь не обязательно делать точь-в-точь как в прошлый раз, как по канону и пить именно вино. Но Оскар шампанское не жалует и пьёт его только по большим праздникам. Коньяк? Раньше Оскар любил коньяк. Отвлёкшись от дела, Том немного завис, думая, что давно не видел Оскара пьющим коньяк просто так, дома, года два, наверное, не видел и уже забыл, что прежде пузатый бокал и характерный запах были неотъемлемыми элементами его образа. Подумать только, как незаметно может уйти что-то столь привычное.
Сам коньяк не любил, не мог нормально пить, не думая, какая это дрянь. Но напиваться и не планировал, а один бокал осилит. Да, пусть будет коньяк.
Надо проверить бар, и если в нём нет ничего подходящего, послать Жазель в магазин. Бар не пустовал, не всё Шулейман успел употребить, но за долгие месяцы простоя он стал выглядеть заброшенным, забытым. Выбрав наиболее приглянувшуюся ему бутылку, Том унёс её на кухню и спрятал в шкафчик до востребования. Сразу вынул и повернул задней наклейкой, чтобы проверить необходимые условия хранения. Мало ли, коньяк такого уровня что угодно может испортить. Но ничего такого не было указано в рекомендациях производителя, для кратковременного хранения закрытое место на кухне подходило.
Том хотел попробовать или хотя бы понюхать коньяк, чтобы познакомиться, попривыкнуть и во время ужина не кривиться, но, взявшись за запечатанную пробку, подумал, что не следует открывать его заранее и убрал бутылку обратно в шкафчик. Перепроверил, всё ли подготовил, всё ли есть, что требуется по рецептам.
Теперь надо определиться с декором, что тоже сложная задача. Просто так, на берегу, вдохновение не поймать, для этого нужно нырнуть с головой, как Том и поступил. За закрытой дверью сел на полу подсобки и, разглядывая упирающиеся в потолок стеллажи, ждал, когда взгляд зацепится за что-нибудь.
Ему нравилась атмосфера с гирляндой, но повторяться не хотелось. Подумалось о цветах: целых или лепестках. Но жалко было переводить такое количество цветов, они ведь тоже живые, пусть и завянут максимум через неделю. Пусть лучше достанутся тем, кого будут радовать не один вечер, а все оставшиеся им дни.
Не найдя ничего подходящего, Том решил использовать в качестве украшения только свечи, много свечей. Естественно, таких запасов в квартире не было, потому он написал Жазель, чтобы купила свеч, и описал, какие виды требуются. И всего через двадцать минут после этого загорелся вдохновенной идеей.
Стеклянные светящиеся лилии, будто наяву увидел их разложенными на кухонных тумбах, закреплёнными на ручках, словно проросли живые сказочные цветы, распускающиеся в ночь и озаряющие её тёплым светом. Понимал, что Жазель может не найти такие, что мог сам их придумать, но это не сбило пыл, хотя бы попытаться стоило. Написав домработнице новое поручение, Том приписал, что если до шести не найдёт, то пусть покупает свечи и скорее бежит домой.
Убрав телефон в карман, Том задумался: почему лилии? К ним никакой особой симпатии не питал – если бы выбирал на свой вкус, выбрал бы лаванду, но образ лилий пришёл откуда-то из глубины – и считал их запах тяжёлым, способным привести к головной боли. Не подумал спросить ответа у всезнающей всемирной паутины, потому не узнал, что угадал и угодил Оскару как минимум в том, что лилии считаются одним из символов Франции, их ещё Людовик VII провозгласил символом королевской власти. И эти многогранные цветы в зависимости от цвета могут символизировать как невинность, так и порок и роскошь, а букет их говорит о глубокой любви и верности.
В пять Том приступил к приготовлению ужина, надел фартук и включил аудиокнигу, чтобы ещё веселее было заниматься делом, которое и так любил. Поставив две формы, с основным блюдом и десертом, в духовку, Том выставил таймер, снял фартук и пошёл к Оскару. Один раз постучал для приличия и открыл дверь.
- Оскар, ты занят?
- Могу отвлечься, если у тебя есть ко мне какое-то дело, - ответил Шулейман, не оборачиваясь от ноутбука.
Том подошёл ближе, и Оскар сказал:
- Не заглядывай в экран, тебе не понравится, что я смотрю.
Если бы сказал «тебе нельзя это видеть», Том бы послушался, если бы вообще не акцентировал этот момент, Том бы не подумал заглядывать в экран, поскольку привык не лезть, но его формулировка разожгла любопытство. Обойдя стол, Том любознательно заглянул через плечо Оскара, и время остановилось.
На экране была открыта фотография, показывающая нечто ужасное, отвратительное. Обнажённое тело, в котором не сразу угадывался человек, потому что человек не может быть в таком состоянии, коркой покрывали грязь, гной, запёкшаяся кровь. Кожи на ногах практически не было видно под этой чёрной, чёрно-бурой тошнотворной массой. Впадинки неровных ран, свежие лоснились, сочились густой кровью. Скелет, обтянутый рваной, испорченной кожей. Том бы подумал, что это кадр из фильма ужасов, кадр из документальной ленты о концлагерях. Но в этом измученном, искалеченном, уродливом существе узнал четырнадцатилетнего себя. Снимок был сделан сразу после поступления в больницу в Сан-Кантен-Фаллавье, куда его доставили спасатели.
Страшнее всего глаза. Открытые невидящие глаза, указывающие на то, что в этом создании всё ещё бьётся жизнь, но человеком оно зваться больше не может, потому что в голове нет сознания. Просто мясо. Мясо, истерзанное людьми и крысами...
- Я же говорил – не смотри, - Шулейман обернулся к Тому. – Ты в порядке? – обеспокоился он, увидев потерявшее краски лицо Тома и пугающий остекленевший взгляд.
Протянул руку, но Том отшатнулся от него и, развернувшись, ушёл из комнаты.
Чёрт. Думал же закрыть фотографию, когда Том пришёл, почему решил оставить? Изначально же не хотел, чтобы Том узнал, что у него есть эти фотографии, что абсолютно верное решение. Чертыхнувшись, Шулейман толчком опустил крышку ноутбука и пошёл за беглецом.
Том нашёлся в своей бывшей комнате, сидел в углу кровати, обняв колени и опустив голову. Оскар сел рядом, но не успел прикоснуться, как хотел, так как Том заговорил:
- Зачем тебе эта фотография? – голос его звучал не надрывно, но под внешним слоем спокойствия гудел звон натянутых нервов.
Шулейман ответил честно:
- Я хотел её увидеть.
- Оскар, зачем ты её смотрел?! – Том повернулся к нему, глаза его наполнились блеском слёз. – Я не хочу, чтобы ты видел меня таким. Столько раз я тебе об этом говорил, почему ты меня никогда не слушаешь?!
Голос дрогнул, надломился. Том расплакался, но продолжал говорить, почти кричать:
- Мне и так сложно выстраивать личные границы, а ты берёшь и сносишь их одним движением! Почему ты так со мной поступаешь?!
- Проблема в том, что я не спросил твоего разрешения? – в противовес ему спокойным, серьёзным тоном спросил Оскар.
- Проблема в том, что ты не должен был этого делать, - роняя слёзы, горько качнул головой Том. – Ты не должен был этого видеть. Это отвратительно...
- Ничего нового дня себя я не узнал, - не кривя душой, отвечал Шулейман. – К твоему досье в центре, досье Джерри, была прикреплена вся имеющаяся на него информация, в том числе выписка из больницы в Сан-Кантен-Фаллавье с подробным описанием твоего состояния на момент поступления. Я её читал, а воображение у меня хорошо работает.
- Это не то же самое, - вновь качнул головой Том. – Не то же самое... Одно дело представлять, как это могло быть, и совершенно другое – увидеть своими глазами. Я не могу на тебя смотреть, у меня перед глазами стоит то, что, когда ты смотришь на меня, у тебя перед глазами стоит эта фотография. Это отвратительно, мерзко!..
Резким нервным движением он провёл ногтями от сгиба локтя до запястья, на коже остались белые полосы. Плохой знак, самоповреждение. Том всё помнил, помнил так, как должно помнить спустя полтора десятка лет, и принимал тот страшный, болезненный опыт как часть себя, но увидеть то, что с ним сотворили, оказалось слишком. Словно заново окунулся в тот мерзкий кровавый кошмар, тошнотворный итог которого запечатлён на снимке; заново переживал чувство ужаса, непонимания, отвращения к себе, к своему телу... Отвращение и патологическая невозможность принять, что кому-то он может нравиться, несмотря на то, во что его превратили. Закрывал глаза и видел существо с фотографии, вызывающее лишь отторжение и желание побежать к унитазу.
На протяжении без малого восьми лет знакомства с Томом Оскар принимал верные решения, пусть они не всегда могли показаться таковыми. А ошибку допустил до смешного глупую: не закрыл фотографию. Не сохранил в тайне тот факт, что эти фотографии в принципе существуют и что они у него есть. Но сделанного не изменить. Остаётся только исправлять.
Шулейман взял запястья Тома, чтобы не психовал. Но Том высвободился и отсел от него.
- Когда я на тебя смотрю, я вижу тебя, а не картину пятнадцатилетней давности.
Оскар положил руку Тому на плечо, но тот дёрнул плечом, избавляясь от прикосновения. Не слушал, не слышал, не мог так просто поверить и отпустить всё то, что бушевало внутри, расшатывая нервы до дрожи. Как и в прошлом, Шулейман не уважил продиктованное сложными эмоциями желание Тома держать дистанцию и снова положил ладонь ему на плечо. Почувствовал, как напряжены мышцы Тома – как напряглись под его рукой. Том снова дёрнулся, сбрасывая его руку, отполз в противоположный угол кровати, закрывшись коленями.
- Я не хочу, чтобы ты ко мне прикасался. Мне неприятно, - проговорил Том, как в помешательстве уверенный, что уродство с фотографии поставило на нём клеймо, отпечаталось на нём. – Ты видел это, видел меня.
Под одеждой зудели фантомные шрамы. Том посмотрел на своё левое запястье, где остался единственный рубец, который не смогли вывести самые лучшие специалисты. Не выделяющийся цветом, сглаженный и всё равно заметный. Если провести пальцами по коже, то его нельзя не почувствовать. Напоминание о том, что с ним было; что был не только сломан внутренне, но и изуродован внешне.
Том коснулся шрама. Шулейман обошёл кровать и сел рядом.
- Не надо от меня убегать.
- Не трогай меня. Я хочу побыть один, - отрывисто сказал Том и встал с кровати, но Оскар усадил его обратно.
- Сиди.
Том не послушался, Оскар тоже. После недолгого противостояния с порывающимся уйти Томом, Шулейман просто повалил его и прижал за плечи, нависнув над ним. Том замер с распахнутыми глазами, настороженным, испуганным взглядом. Поджал руки к груди, по старой, растревоженной памяти боясь даже дотронуться, чтобы попытаться дать бой.
Оскар смотрел в глаза Тома, в его лицо. Давно не видел у него такого взгляда – взгляда забитого дикого волчонка, испуганного искалеченного ребёнка – и думал, что не увидит. Считал Тома выздоровевшим, но смотрел на него и видёл те же эмоции, недоверие, которое сильнее, глубже разума. Это как шрам, который уже не болит, но никогда не исчезнет.
- Отпусти меня, - попросил Том, держась на краю паники.
- Нет, - твёрдо ответил Шулейман.
- Оскар, отпусти меня. Пожалуйста...
- Нет, - повторил Оскар, наклонившись к лицу Тома. – Я знаю, что ты боишься, - с жёсткой прямолинейностью сказал в его губы. – Но я не буду это поощрять.
Коснулся поцелуем губ Тома, солёных щёк. Том всхлипнул от его действий, дёрнулся будто конвульсивно, всё ещё не пытаясь активно сопротивляться, предпринял попытку вывернуться из-под Оскара, но не более. Шулейман задрал на нём майку, провёл ладонью по голому животу.
- Видишь, ты чистый, у тебя нет шрамов. А когда были, мне было на них плевать.
Том пытался опустить футболку, прикрыться, но проиграл в заведомо неравной битве. Подняв его майку к подмышкам, Шулейман склонился к животу Тома и поцеловал, целовал места, где прежде были грубые тёмные рубцы. Наизусть рисунок шрамов не помнил, только примерно. Оскар был единственным, кто не относился к шрамам Тома неким особенным образом: не обходил их, делая вид, что не видит ничего необычного; не обласкивал их специально, показывая, что они тоже красивы, тоже достойны любви.
- Ты красивый, - говорил Оскар в перерывах между поцелуями. – Твоё тело красиво.
Сползя ниже, он потянул с Тома штаны, высвободил из штанины одну его ногу, вторую. Сняв с него трусы, целовал бёдра, гладил ноги, некогда испещренные шрамами, а ныне гладкие, белые; намеренно сгибал его ноги и приподнимал, чтобы Том мог всё увидеть сам, чуток приподняв голову.
Тома болезненно разрывало между двумя полюсами. Ощущением приятных, знакомых, родных прикосновений губ и рук и невозможностью их принять, отторжением.
- Ты красивый, - повторил Шулейман. – Ты даришь мне наслаждение, которого я не испытывал ни с кем другим. Одна мысль о том, что я буду с тобой, приносит мне удовольствие.
Заведя смазанный слюной указательный палец Тому между ягодиц, Оскар надавил, вводя его в напряжённое тело. Разработал немного возвратно-поступательными движениями, покрутил, наградил лаской простату. Вынул, обильно смочил слюной и плавно вставил в Тома уже два пальца, целенаправленно находя особо чувствительную точку. Давненько думал о том, чтобы сделать Тому массаж простаты, озадачился изучением техники манипуляции, от которой, по словам бывалых, сносит крышу как ни от чего другого. Но всё никак не получалось претворить идею в жизнь, слишком сложно было противостоять искушению и отказать себе в удовольствии, когда Том лежал перед ним готовый и жаждущий близости. Сейчас был подходящий момент. Правильнее всего, чтобы Том испытывал удовольствие в одиночку, доставить ему удовольствие, не овладевая им. Напоминал ему, что желанный и всего достоин, что только так – с удовольствием – правильно, а не что там он вспомнил.
Судя по эрекции и реакциям Тома, старания не проходили даром. Том извивался, выгибался и двигал бёдрами, проиграв наслаждению, забывшись от его нарастающего накала, громко стонал, срывался на пронзительные сладкие вскрики. Оскар ласкал его изнутри, доводя до безумного пожара во всём теле, и не прекращал целовать и оглаживать свободной рукой живот, бёдра, лобок. Только члена и яичек не касался, потому что Том должен был кончить по-другому.
Том жмурил глаза и боялся их открыть, боялся смотреть, потому что это слишком. И так пару раз случайно увидел Оскара меж своих острых колен, который делал ему так хорошо, так неправильно... Неправильно? Если такая мысль и присутствовала в голове, то далеко за пеленой наслаждения, желанием получать его ещё и ещё и противоречивым желанием: чтобы Оскар остановился, потому что ощущения слишком острые. Невыносимые... Но как приятно, глаза закатывались под опущенными веками.
Такие звуки Том издавал, что собственная эрекция уже доставляла Оскару ощутимый дискомфорт, но он даже не расстегнул ширинку. Положил ноги Тома себе на плечи, поцеловал коленку, усилил нажим, заставив его вновь вскрикнуть, дёрнуться всем телом. В этой позе Тому стало неудобно двигаться, осталось только лежать и позволять доводить себя до умопомрачения.
За редчайшими исключениями Том кончал без стимуляции члена, но непосредственно анальный оргазм получал далеко не всегда, его можно было определить по характеру разрядки. Кончил Том сильно, обильно, выгнувшись полумостиком; треснула ткань – простыня, в которую вцепился так судорожно, что порвал. Шулейман видел и чувствовал, как сотрясает дрожью его тело, как спазматически сокращаются мышцы бёдер, живота и, главное, внутри, обхватывая пальцы плотным манящим коконом.
На исходе оргазма Том хныкал, ещё пару раз дёрнулся и расслабленно затих. Оскар поднялся и опёрся на согнутые руки по бокам от его плеч, спросил:
- Примешь меня?
Том взглянул на него затуманенным взором и раздвинул ноги шире. В голове царила ватная тишина, мозг обрабатывал лишь одно ощущение: как Оскар проникает в его тело, в его разработанный, расслабленный, отёкший от прилива крови задний проход. Разомкнутые губы дрогнули, когда их тела внизу соприкоснулись, Том несмело, как в самые первые разы, провёл по спине Оскара ладонями, подрагивающими пальцами.
По-разному у них бывало: Оскар трахал его, они занимались сексом, занимались любовью. Но сейчас – Оскар любил его. Это какой-то новый, секретный, бонусный уровень. Когда ощущения стали нестерпимыми, а это был даже не пик, Том обеими руками обхватил Оскара за шею, прижал к себе, жмуря глаза, развёл колени шире, поднял выше, впуская его глубже в себя. Каждым уверенным, глубоким, плавным движением Оскар вытеснял из Тома зажатость, отторжение, страх, память о больной установке, что секс – это всегда гадко и больно. Они заменялись правильными, здоровыми понятиями, главное из которых – любовь, любовь к себе и к тому, кто способен подарить тебе блаженство.
Шулейман смотрел в лицо Тома, искажённое удовольствием, ловил хрипящие выдохи с припухших ярких губ, растворялся в его набирающих силу стонах. Первое время Том не умел сдерживаться, не умел обращаться со своими ощущениями, но потом не изменился, привык быть в постели с ним открытым до предела. Такой оголённой, бесхитростной чувственности Оскар прежде не встречал. Это завораживало и подсаживало на себя, хотелось ещё и ещё, только бы Том так стонал, скулил, кричал, только бы извивался под ним или на нём, забывая своё имя. Всю жизнь Оскар был тем, кто берёт, во всём, но с Томом – он отдавал, в первую очередь думал о нём, и это лучшее, что случалось с ним в жизни. Более двух лет они состояли в сексуальных отношениях, а Оскар по-прежнему хотел Тома невероятно, как в первый раз – каждый раз как в первый раз. Хотел дотрагиваться до него, загребать в объятия, а когда хватал за аккуратную маленькую задницу – тушите свет, обязательно вставал.
- Открой глаза, - прижав ладонь к щеке Тома, попросил Оскар.
Вздрогнули ресницы, вспорхнули, открывая шоколадные глаза, в которых полный космос и взгляд плывущий. Несколько секунд вглядываясь в них, Шулейман наклонился к приоткрытым пухлым губам и поцеловал, продолжая смотреть в глаза. Отвечая на поцелуй, Том тоже смотрел в кошачьи зелёные глаза Оскара, заслонившие вселенную, как ни тянуло закрыть веки и откинуть голову, пока у самого не подкатились от ощущений глаза. Оскар отпустил его губы, прижался щекой к щеке, чувствуя гулкую вибрацию частых стонов.
Никогда Шулейман не соглашался на секс в «собачьей» комнате, считал её недостойной себя, но ни на секунду не вспомнил об этом сейчас. Был только он и только Том, а окружающая обстановка – дело десятое.
Страхи и отвращение утратили яркость, дающую им силу и власть. Зудящее в нервах желание порвать на себе кожу воспринималось психозом, коим подобные вещи и являются. Парочка ошеломительных оргазмов способна устранить смуту в голове. Чистая нейрофизиология и никакой магии. Шулейман не намеренно использовал этот метод, но по окончании «процесса», увидев, что сработало, вспомнил об этой закономерности и усмехнулся про себя. Всё-таки хорошо иметь специальные знания. Пусть в работе образование ему никак не помогало, но оно очень пригождалось в личной жизни. Хочешь жить с эмоционально нестабильным психом – будь психиатром.
- Откуда у тебя эта фотография? – спросил Том, когда они уже оделись. Спокойно спросил, просто с желанием знать.
- От Лорета. Я сказал ему найти их и прислать мне, - честно ответил Шулейман, не видя никакого смысла лгать.
- Откуда ты узнал, что они есть?
- Я не был уверен на сто процентов, - Оскар пожал плечами, - но полагал, что тебя должны были фотографировать для дела. Это же явно криминальный случай.
- Давно они у тебя? – продолжал расспрос Том.
- Вчера прислали. Открыл папку я только сегодня.
- Есть другие?
- Да. Там примерно двадцать файлов, я посмотрел только один.
Том кивнул, помолчал немного, раздумывая, и сказал:
- Я хочу посмотреть.
- Уверен? – Оскар внимательно посмотрел на него.
Готов был побежать вперёд и удалить к чертям папку с фотографиями, чтобы Тома снова не переклинило. Но позже снова бы запросил фотографии у Лорета, необъяснимым образом он хотел их увидеть. Просто хотел, без какой-либо причины, которую можно озвучить. А отказывать своим желаниям он не привык.
- Уверен, - кивнул Том, говоря серьёзным тоном. – Я смог посмотреть в глаза своим насильникам, смогу посмотреть и в глаза своей боли. Должен смочь.
Шулейман не стал его отговаривать. Они вернулись к ноутбуку и начали просмотр с той первой фотографии. Том молчал, своей рукой переключал снимки, долго разглядывая каждый, подмечая каждую мелкую подробность, которую, откликаясь, вспоминало тело.
Фотографий непосредственно после поступления в больницу было всего три, в числе них самая мерзкая, фиксирующая наружные повреждения интимного характера. Том почувствовал тошноту и сглотнул. Помнил, как с ним это делали... Как превращали его задний проход в разорванную кровоточащую дыру... Как по ногам унизительным теплом текла кровь вперемешку со спермой, что перестал замечать день на третий, привык к этим ощущениям... Но он не позволил этому быть сильнее его и продолжил просмотр. Уже не болит, раны давно затянулись, это в прошлом и сейчас у него всё хорошо. Просмотр этих фотографий был отличным напоминанием, что у него всё хорошо, что прошёл нечеловеческий путь к здоровью и счастью.
Видеть изображённое на фотографиях было тяжело, внутри Том переживал сложные эмоции, но это нормально. Если бы он совсем ничего не чувствовал, это было бы нездоровым признаком. Но в этих неприятных чувствах от взгляда в глаза своей боли было – что-то сродни освобождению, новый уровень освобождения. Я сильнее. Я победил.
По щеке скользнула слеза. Оскар стёр влажную дорожку с лица Тома и накрыл рукой его ладонь, сжал.
- Я в порядке, - сказал Том, повернув к нему голову.
Не лгал и не пытался выглядеть сильнее. Это остатки эмоций выходят с солёной водой, очищая.
Шулейман смотрел то в экран, то на Тома, который сидел рядом, невольно получалось украдкой смотреть на него. Какой же он был маленький, худенький... В четырнадцать лет Том весил всего сорок пять килограммов. А на первых фотографиях, после подвала, его вес составлял всего тридцать два килограмма. Кости и кожа, так могли выглядеть только заключенные концлагерей. Посмертно.
Но страшнее всего глаза... Оскар знал, что произошло с Томом, но только сейчас, смотря в его невидящие глаза, пусть нигде они не были показаны крупным планом, осознал, прочувствовал, через какие нечеловеческие страдания он прошёл. Что было в его голове перед тем, как его взгляд застыл на месяцы?.. И при этом он выжил и не сломался, перенесённое диссоциативное расстройство идентичности не в счёт, это меньшее из зол, потому что не мешало благополучию, а наоборот помогало; у людей от меньшего крыша едет безвозвратно, что они уже никогда не могут вести полноценную жизнь. Пережив ад, Том отделался малой кровью. Как настоящий эталонный кот.
Вопреки всему выжил и живёт. Улыбается, печалится, лучится глазами, нашёл своё призвание, видит красоту и верит в добро. Даже доктора на нём поставили крест – как иначе объяснить, что они тратили (позволили потратить) драгоценные секунды на фотографирование? В таком состоянии действительно не живут, его должно было убить одно только заражение крови, с которым он валялся в холодном сыром подвале, а оно далеко не единственный смертельный фактор. А Том смог выжить. Слабый, хрупкий, изящный, но поразительно сильный. Оскар обнял Тома за плечи.
- Неужели тебе совсем не отвратительно, это ни чуточку не отражается на твоём восприятии меня?
- Это ужасно, - согласился Шулейман. – Но ужасно не само по себе, а потому, что это сделали с живым человеком, с ребёнком. Конечно, я бы не стал тебя обнимать в таком состоянии, - он повернулся к Тому, - но не из-за того, что мне противно, а по той причине, что, во-первых, ты мог испустить дух в любую секунду, во-вторых, это было бы негигиенично как для тебя, так и для меня.
Том принял объяснение и вернулся к фотографиям. После снимков, фиксирующих состояние на момент поступления и повреждения, тянулась серия более приемлемых кадров с подписями наблюдавших его докторов об изменениях состояния. Никаких изменений, психических – никаких. Но физическое состояние, безусловно, улучшалось: от кадра к кадру Том выглядел менее истощенным и более похожим на живого человека, раны были обработаны, прикрыты перевязками и затягивались, и он больше не был обнажён, что придавало трагизма первым фотографиям, тело прикрывало больничное платье и одеяло.
- Я думаю: удивительно, что у тебя у тебя левая рука была перетёрта до кости, были повреждены сухожилия, но она полностью сохранила функциональность, - произнёс Оскар, задумчиво глядя на фото.
- Мне тоже это кажется странным, - вздохнув, ответил Том. – Но я рад, что не остался инвалидом без руки или с нефункционирующей рукой.
Он опустил взгляд к левому запястью. Шулейман, наблюдавший за Томом, накрыл его запястье ладонью.
- Я в порядке, - повторился Том, улыбнувшись мягко и ободряюще. – Просто... - вздохнул и посмотрел в экран, - это не может быть просто.
- Понимаю. Но ты молодец.
Оскар переместил руку на ладонь Тома, сжал. Повернув кисть, Том переплёл их пальцы, тиснул в ответ, чувствуя так много, что впору снова расплакаться, но эти чувства не о слезах. Это тихое благодарное счастье.
- Спасибо за то, что ты такой, - сказал Том. – За то, что ты можешь относиться к этому, - он взглядом и поворотом головы указал на экран, - так, как я сам с трудом могу.
Шулейман улыбнулся: не за что. Некоторое время вновь смотрели в молчании, и Том, закусывая в смятении губы, произнёс:
- Оскар, я хочу тебе кое-что рассказать. Я добровольно открывал рот перед ними, в подвале, Чтобы они не делали мне больно, - признаваться было тяжело, Том ощутил напряжение во всём теле. – Но они всё равно делали, - добавил через короткую паузу. – Это воспоминание было для меня самым невыносимым, когда Джерри заставил меня вспомнить.
- И правильно делал, - просто сказал в ответ Шулейман.
- Вправду? – Том удивлённо, недоверчиво посмотрел на него.
- Да. Если бы у меня был выбор: отсосать или меня убьют или покалечат, я бы отсосал.
Том свёл брови:
- Но это же... трусость.
- Это здравый смысл, - не согласился с ним Оскар. - Дешёвый героизм никому не нужен. Героем быть хорошо, когда уверен, что выживешь, или, на худой конец, когда твоя смерть или твои страдания помогут кому-нибудь. В остальных случаях это глупость. Самоуважение гибкий конструкт, оно восстанавливается, а жизнь – нет.
- Но мне помогло то, что я не позволил Эванесу сделать это со мной, - возразил Том.
- Это разные ситуации. Эванес, конечно, беспринципная сволочь, но другого типа, он не станет марать руки. К тому же он явно хотел вернуть тебя мне живым, в этом был весь смысл. Ты это понимал.
Том не мог с ним не согласиться. Да, он понимал, что Эванес не станет его убивать или серьёзно калечить и что не будет держать в плену долго. Это понимание тоже помогало бороться и переживать насилие.
- Понимал ведь? – перефразировал своё утверждение в вопрос Оскар, пытливо глянув на Тома.
- Понимал.
- Вот и здорово. А те уроды просто повыбивали бы тебе все зубы и всё равно дали в рот, это в лучшем случае. Было бы тебе проще от мысли, что сопротивлялся?
- Нет, не было бы, - признал Том, потупив взгляд.
Во всей этой ситуации с фотографиями Шулейман вспомнил, как прежде Тома ломало и крыло, что это было привычным. Том тоже вспомнил. Вспомнил, как Оскар успокаивал его. Во время объединения у Тома был период, когда его мучили ночные кошмары, понятно, какой тематики. Просыпался среди ночи с криком, в ужасе, в холодном поту и хоть не впадал в неконтролируемую панику и не терял связь с реальностью, успокоиться было сложно. Когда он подскочил так в первый раз, разбудив и Оскара, то чувствовал сильную жажду, прежде воспоминания о подвале всегда порождали потребность выпить воды, и попросил Оскара сходить с ним на кухню. Оскар ворчал недовольно, но согласился. С того раза так и повелось: каждой ночью, когда Тома будил кошмар, Оскар брал его за руку, вёл на кухню, ждал, пока он выпьет воды и придёт в себя, и укладывал обратно в кровать. Эта забота была бесконечно трогательной. Том вспомнил о тех моментах, когда успокоился – когда Оскар снова его успокоил.
После очередного снимка из больницы на экране неожиданно появилась фотография из совершенно другого периода. Портретное фото шестнадцатилетнего Джерри.
Удивлённо подняв брови, Том повернулся к Оскару:
- Откуда здесь эта фотография?
- Наверное, Лорет в нагрузку дал, - пожал плечами Шулейман. – Он всегда делает сверх поставленной задачи.
Том кивнул и отвернулся обратно к экрану. На строгой фотографии юный Джерри выглядел уставшим, даже измученным, чисто внешне. Как ещё может выглядеть шестнадцатилетний мальчик, который вместо того, чтобы ходить в школу, гулять с друзьями и предаваться нормальным детским радостям, сидит взаперти под следствием по делу об убийствах? Никому Джерри не позволял увидеть свою слабость, но это не отменяло того, что ему было тяжело и страшно, он не понимал, что будет дальше, потому что всё пошло прахом, и не знал, что ему делать.
Остальные фотографии были более живые, их во время следствия изъяли с личного телефона Джерри. Некоторые из них Том когда-то уже видел, и они вызвали шок и истерику. Но сейчас он испытывал другие чувства, смотря на себя-не-себя подростка. Смотрел и не видел разницы между собой и им. Длинные выпрямленные волосы, широкая улыбка, прямой взгляд, лучащиеся глаза, совсем-совсем ещё ребёнок, открытый, милый и не могущий не понравиться. Только никто во время, когда были сделаны эти фотографии, не знал, что за милым невинным образом Джерри скрывается нечто совершенно другое, жёсткое и опасное. В этом была разница между ними – в том, что скрывалось за улыбкой.
- А я был красивым подростком, - произнёс Том, с улыбкой повернувшись к Оскару.
На свои взрослые фотографии Тому никогда не приходило в голову сказать Оскару: «Я красивый». Но про Джерри на этом старом снимке невозможно было так не сказать, невозможно не проникнуться им. Накрашенный, хрупкий, неправильно красивый, то ли мальчик, то ли девочка, то ли фарфоровая куколка, в которую кто-то вдохнул жизнь. Смотря в яркие карие глаза на фото, Том признал про себя, что он, именно отдельный Джерри, был феноменален, в нём было что-то такое, что притягивало взгляд, приплавляло к себе. Как сильный магнит. Сильный – вот оно, слово, наиболее полно отражающее суть. Джерри никогда не вставал на колени, его невозможно было на них поставить – он сам ложился на лопатки, когда так было выгодно, и наносил удар расслабившемуся противнику. А сам Том на коленях провёл большую часть жизни, даже в настоящем, в своей счастливой объединённой жизни, он опускался на них, так было привычно. От растерянности, вины и страха он испытывал удовольствие, иначе не объяснить, почему не менял парадигмы своего поведения.
Неужели он мог вырасти таким как Джерри? Без расстройства, перестройки и объединения, сам по себе? Это сложно было представить. Но Оили была именно такой: жёсткой, целеустремлённой, острой на язык, видимо, у них это в генах, непонятно только от кого. Но его жизнь сложилась иначе, он стал Томом, а не Джерри.
На кухонных тумбах лежали купленные Жазель никому ненужные стеклянные лилии. Ни о каком романтическом ужине теперь не могло идти и речи, настроение не то. Пошли ужинать Том и Оскар только в десять вечера.
Том смотрел на Оскара, который читал что-то с экрана ноутбука, и думал, насколько же Оскар изменился. Будто прозрел и только сейчас увидел это. Изменился внешне и внутренне. Том считал, что колоссально изменился с того момента, когда они познакомились, вырос, но Оскар изменился сильнее, безо всякой перестройки личности. Когда они познакомились, Оскару было двадцать четыре года, на год меньше, чем Тому сейчас. И пусть тогда, восемь лет назад, он казался взрослым и выглядел внушительно, он был молоденьким парнем, сейчас Том это понимал. Фигурой Оскар стал ещё крепче, массивнее, а внутренне – приобрёл терпение, мудрость, умение любить без оглядки. Оскар стал настоящим мужчиной.
А он не стал. Вырос, но так и не стал мужчиной. Это только три года назад, когда проснулся в образе Джерри и посмотрел в зеркало, подумалось с перепуга, что лицо его выглядит резко взрослее. Сейчас Том смотрел и видел всё те же юношеские черты, из года в год смотрел, и ничего значимо не менялось. Маленькая собака – до смерти щенок. Ростом он вышел, но в остальном типаж именно такой. Вечный мальчик.
Быть может, вырастет ещё, дело в разнице в возрасте, к тридцати одному году догонит Оскара – не внешне, природу не обманешь, да и не надо, в его внешности есть свои плюсы, но внутренне. В двадцать пять лет Оскар тоже был и близко не таким, как сейчас, в нём не было ничего серьёзного. Но он прошёл долгий путь взросления, осмысления и выбора и стал идеальным партнёром, зрелым человеком, который точно знает, кто ему нужен и чего он хочет.
А Том в свои двадцать пять уже состоял в браке, вступил в него в двадцать четыре – столько же было Оскару, когда они познакомились. Если бы Оскар женился в двадцать четыре, из этого бы ничего хорошего не вышло, он был попросту не готов к партнёрству, к серьёзной взрослой жизни, человеку нужно время, чтобы вырасти, вызреть. Оскар вырос и вызрел, прошёл свой путь.
Том же, едва выйдя из детства, сразу попал в серьёзную взрослую жизнь, в семейную жизнь, миновав все стадии становления, определения, поиска, выбора.
Будто почувствовав на себе взгляд и всё, что за ним таилось, Шулейман отвлёкся от чтения и посмотрел на Тома, и Том улыбнулся ему, показывая, что всё в порядке, чтобы не подумал, что что-то не так. Том мог говорить с Оскаром обо всём, мог поговорить о самых страшных событиях в своей жизни, посмотреть фотографии и обсудить увиденное, но не мог сказать несколько простых и стыдных слов.
Мне некомфортно быть в браке. Я не понимаю. Я ещё не дорос до этого.