Друг
Фиолетовая кофта на замке. Обычная кофта с двумя рукавами и белой молнией. Я смотрела на неё уже минут пятнадцать: сверлила взглядом, рассматривала мелкие катышки и надеялась, что она растворится в воздухе или, как минимум, спрыгнет с вешалки и убежит в закат, яростно жестикулируя рукавами. Но она просто висела в шкафу. А я просто сидела на кровати, распахнув дверцы шкафа, и смотрела на чужеродную вещь, которая, как испорченная арома-лампа, распространяла вокруг запах Исина в таком количестве, что даже шторы уже пахли им (лично подошла и понюхала). Поймав себя на этих мыслях, подошла и сняла кофту с вешалки. Не хватало ещё, чтобы все вещи в шкафу впитали этот запах. Как потом их носить? Разозлившись на себя, скрутила кофту кое-как и запихала в самый низ шкафа, туда, где хранились коробки со всяким хламом. Но через несколько минут не сдержалась и достала, бережно сложила её, шовчик к шовчику, и положила на самую верхнюю полку, на которой хранились тёплые шапки и шарфы. Одна несчастная кофта, а столько мороки.
Понятно, зачем всё это, к чему этот обмен вещами — чтобы в случае необходимости вдохнуть запах истинного и обрести хоть временное, но успокоение. Значит, и ему нужно дышать мной. Дышать мной... В голове не укладывается. Как я пахну для него? Какой запах вызывает у него дикое сердцебиение и потливость ладоней? Вряд ли я когда-либо осмелюсь спросить у него об этом. Мама говорит, во мне смешались лимон и мята, эдакое мохито, а Хань пахнет сандалом. Даже два ремонта не смогли выветрить из квартиры его запах. А если обнять маму, можно почувствовать аромат луговых цветов, солнца и свободного ветра. Она говорит, её запах так слаб, что она не привлекает мужчин, но я-то вижу, как на улице маму провожают взглядами. Тэён — ваниль, Бэкхён — смородина, Чанёль — хвоя, а Сехун — латте. Весь мир состоит из запахов, которые оседают на кончике языка. Кажется романтичным, не правда ли? Но если у человека аллергия на цитрусовые? Вдруг сводит скулы от запаха кофе? Каким бы распрекрасным человек не был в этом случае, даже дружбы не получится. Сложно всё...
Из задумчивости вывел телефонный звонок.
— Это я, — робкий голос Тэён на том конце. — Ты как?
На меня вдруг накатила тёплая благодарность за то, что она переступила через обиду и первой позвонила мне, одиноко сидящей в своей квартире.
— Всё хорошо, правда, всё хорошо, — торопливо заверила я.
— Ты не переживай, Бэкхён отойдёт, ему надо немного времени.
— После всего, что я сказала...
— Ты плохо себя чувствовала, это простительно, а он отходчивый, поворчит пару дней и простит, — мне очень хотелось в это верить. — Ты точно не хочешь поговорить... об этом?
— Уверяю тебя, говорить совершенно не о чем.
Тэён замолчала, а меня внутри кольнула вина за свою резкость. Я знаю, что люди склонны рассказывать обо всём и даже о личном своим друзьям и знакомым, им надо выговориться, получить совет или утешение, но мне категорически не хотелось этим делиться. Казалось, стоит мне рассказать, как я оголюсь, беззащитно раскроюсь перед чужим человеком и обязательно получу болезненный удар. И стыдно, так стыдно сказать, что я не нужна истинному, тому самому единственному во всём мире, который должен меня понять и принять, защищать и любить безоговорочно. Что уж говорить о чужих, если не принимает родной.
— Если ты вдруг захочешь поговорить, то я всегда готова прийти и выслушать, — нарушила молчание Тэён.
***
На календаре четверг, а мама задерживается, хотя практикует обычно вторник. Не то, чтобы я её контролирую, но предпочитаю знать, где она. Однажды в средних классах я разревелась прямо в школе, потому что мама задерживалась на двадцать минут. На меня накатил страх, что она бросит меня, как Хань, бросит и уйдёт, а я останусь совсем одна. С тех пор я смогла задвинуть этот страх далеко-далеко в своём сознании, но он продолжал жить во мне.
Звякнули ключи у дверей. Я замерла в коридоре, приготовившись принимать полные пакеты. Но мама не торопилась заходить, напротив, она с кем-то мило беседовала прямо на площадке. Прижавшись ухом к дверям, различила «Спасибо за кофе», «С удовольствием повторю этот вечер», «Всего хорошего». И тут на пороге появилась мама — я еле успела отскочить.
— Заждалась? — в мои руки перекочевали пакеты.
— Кое-кто явно не торопился домой? — прищурилась я.
— Да, не торопилась, — загадочно улыбнулась мама и прошла мимо меня, не удостоив разъяснением.
— И всё? Это всё, что ты можешь сказать? — проследовала за ней на кухню и водрузила пакеты на стол.
— Ты ждёшь подробного расписания моего дня?
— Нет, только последнего часа.
Мама обречённо вздохнула.
— Если я скажу, ты придумаешь себе чёрти что.
— Я тебя слушаю.
— Ох, я просто выпила кофе с нашим соседом Минсоком. Он проходил мимо почты как раз в то время, когда у меня закончился рабочий день. Всё так совпало! — наивная мама. — Он предложил кофе, а потом и проводил меня. Пакеты были довольно тяжёлыми, ведь впереди выходные, а у нас пустой холодильник.
— Он нёс наши пакеты? — уточнила я.
— Да, он сам это любезно предложил. И не надо так на меня смотреть, это ничего не значит, — мама смущённо всплеснула руками.
— Конечно, нет, мама, конечно, не значит, — начала выкладывать покупки, испытывая приятную лёгкость внутри.
***
В интернете, как и в жизни, друзей у меня было раз-два и обчёлся, поэтому цифра «1» в заявках на дружбу меня напрягла. Я открыла вкладку и приготовилась нажать знакомое «Отклонить», но картинка с героем мультфильма «Блич» была подписана «Мёни Лу», и я затормозила. Любопытство толкнуло зайти на его страницу, и спустя пару десятков картинок из аниме и компьютерных игр на меня уставился глазастый мальчишка. Чунмён. Если бы он был старше, я бы разозлилась. Как только наглости хватило проситься ко мне в друзья? Неужто писать будет? Совсем стыд потеряли вместе со своим отцом! Но он был всего лишь маленьким мальчиком, который почему-то упорно хотел со мной общаться. Пока я смотрела его фотографии, на которых он то с одноклассниками, то с пушистым псом, пришло сообщение.
«Привет. Это Чунмён. Прости, что бросил мороженое».
Ему уже было видно, что я прочитала сообщение, и после заминки я написала в ответ:
«В меня не попало, тебе повезло».
«Я люблю клубничное и зелёное».
«Зелёное?»
«Да, не знаю, из чего».
«Фисташковое?»
«Да, на «фи». А ты какое мороженое любишь?»
«Ванильное».
«Как взрослая».
«А я и есть взрослая».
«Взрослые не должны убегать со слезами от проблем».
«Когда это было?»
«Когда мы с папой пришли к тебе на праздник».
Хм, что это я с чужим ребёнком разговорилась? Тут же вышла из сети.
***
Я вертелась в постели и не могла заснуть: мне было жарко, одеяло душило, но даже без него мне было плохо. На теле вспыхивали очаги, словно подостывшим утюгом прикладывали. Сначала шея, затем плечи, жар опускался ниже, к груди, животу... В горле пересохло, голова кружилась... И хотелось прикоснуться к себе.
И тут вдруг меня пронзила мысль, от которой я пискнула и резко села на кровати.
Неужели я чувствую близость истинного с его женой?
— Нет-нет-нет, — заметалась по комнате в поисках полотенца. — Этого мне только не хватало.
Под прохладными струями воды стало легче, жар отступил так же неожиданно, как и пришёл.
Я как-то совсем упустила тот факт, что мы ощущаем отголоски эмоциональных всплесков друг друга, а ведь близость порождает довольно сильные эмоции. Эту сторону я буквально блокировала в голове. Но теперь, сидя в ванной под откровенно холодной водой, до меня дошло, насколько же всё серьёзно. Не получится избегать встречи друг с другом, не получится, связь слишком стремительно укрепляется.
Прямо сейчас, пока я дрожу от холода и тошнотворной ревности, она прикасается к нему, он прикасается к ней...
— Лин, ты в порядке? — мама постучала в двери ванной.
А моя фантазия подбрасывала кадры всё горячее, всё больнее...
— Лин, тебе плохо?
Наспех вытерлась и набросила халат.
— Всё нормально, — выползла на порог.
— Когда же ты научишься признаваться, что тебе плохо?! — мама прижала меня к себе. — Почему надо врать и говорить постоянно, что всё хорошо?
— Всё, правда, хорошо, — пробормотала, задушенная в объятиях.
— Поэтому ты принимаешь холодный душ?! Идём со мной, — потянула меня на кухню и загремела шкафчиками. — Я знаю, что нас согреет, — передо мной появился бокал с красным вином.
— Мы будем пить? — за всю мою жизнь я лишь дважды пила с мамой алкоголь — на совершеннолетие и её юбилей.
— Да, — она уселась напротив. — Будем пить и разговаривать.
— Разговор — это обязательно?
— Разговор идёт вместо закуски.
— Может, что-нибудь сварганим?
— Нет, разговор, — заупрямилась мама. — Но сначала выпьем за нас прекрасных!
— Мы одиноко сидим на кухне и пьём. У нас совершенно нет повода думать, что мы прекрасны, — сделала глоток вина.
— Ты хочешь сказать, что я у тебя страшная? — мама вопросительно приподняла бровь.
— Нет, это я отпугиваю твоё счастье.
— Не говори ерунду. У красивой меня не могла родиться страшная дочь! — заявила она и залпом осушила свой бокал.
— Ты совершенно ничего не смыслишь в генетике, — последовала за ней.
Пищевод и желудок обожгло, но стало действительно теплее.
— Дело в истинном? — мама задала провокационный вопрос.
— Я ещё не настолько пьяна, чтобы говорить об этом.
— Да не вопрос, — и она мгновенно наполнила мой бокал.
В какой-то момент мне стало очень жаль себя. Голова и сердце разрывались от невысказанных мыслей и чувств. Мама слушала молча, кивала и подливало вино. А я вытащила на свет фиолетовую кофту, принесла её на кухню и бросила на стол, как жертву, и расплакалась от того, что она пахнет этим грёбаным крышесносным апельсином. Вот только моё место — это крупицы, остатки, отголоски... Вкус получает другая.
— Я всё понимаю, — пробормотала, уткнувшись в сложенные на столе руки. — У него красивая жена, они любят друг друга. Всё правильно.
Мама прикоснулась к моим волосам и убрала пряди, скрывающие моё лицо.
— В этом наша проблема — мы всё понимаем, — в её словах — личная драма. — Надо стукнуть кулаком по столу и сказать: «Моё! Не отдам!», а мы смиренно всё принимаем и понимаем.
— И отдаём.
— Да, и отдаём, — согласно кивнула она.
Проснулась я в обнимку с фиолетовой кофтой.
***
Мы с Исином не виделись неделю. Сначала было вполне спокойно, потом это спокойствие становилось всё более напряжённым, выжидающим. Спала умиротворённо (то ли Исин к жене близко больше не подходил, то ли я поторопилась с выводами). Но на седьмой день я вспыхнула от мелочи и готова была расколотить ни в чём не повинный компьютер.
Одной его кофты было мало.
«Жду тебя через час в отцовском магазине», — пришло мне сообщение от Бэкхёна. Мы поссорились, я наговорила кучу неприятных вещей, но где-то внутри теплилась надежда хоть одним глазочком увидеть Исина. «Я приду» — отправила в ответ.
И мы встретились. Прямо у входа в магазин. Исин неловко замер и попытался что-то сказать, но в итоге тяжело выдохнул и сдался.
— Бэкхён... — выпалили мы оба, объясняя своё присутствие, и понимающе кивнули друг другу.
В жёлтой футболке с надписью он похож на старшеклассника, а вовсе не на женатого мужчину. Я так жадно вглядывалась в его лицо, словно видела впервые или напрочь забыла: блеск в глазах, чуть приоткрытые в растерянности пухлые губы, пряди волос, путающиеся от ветерка...
Тишину нарушил Бэкхён.
— Заходить не собираетесь? — поинтересовался он, распахивая перед нами двери.
Исин устало зажмурился и покачал головой.
— Может не надо?
— Поверь мне, — Бэкхён опасно понизил голос, — это в твоих же интересах.
— Бэкхён, мы сами, — начала, но он меня перебил.
— Я это уже слышал. Марш внутрь! Сами они разберутся, как же! — бурчал он. — Вижу я, какие вы самостоятельные. Как зомби! Удивляюсь, как вас, таких бледных и замученных, ещё в больницу не увезли.
Находиться с истинным в одном помещении — это не принюхиваться к кофте, это почти объятие.
— Я пришёл, потому что ты позвонил мне двадцать раз, — Исин сел на один из высоких стульев у стены.
— А вот ей было достаточно одного сообщения, — сдал меня Бэкхён.
— Он не упоминал о тебе! — тут же попыталась оправдаться. — Подумала, мириться будем.
— Будем, куда ж ты денешься! — фыркнул Бэкхён. — Но на повестке дня более насущный вопрос.
Мы с Исином переглянулись.
— Вы у меня люди скромные, жизнью забитые, сами не справитесь, — начал Бэкхён, расхаживая перед нами. — Страдать будете и других мучить, а у нас и без вас проблем хватает.
— Вот и не лезь, — тихо посоветовал Исин.
— Сначала я так и хотел, — признался Бэкхён. — Думал, не моё это дело, — мы с истинным согласно закивали, — думал, сами разберётесь. Но время идёт, а воз и ныне там, — подытожил он. — Поэтому я, как настоящий друг, — он зыркнул на меня, — кто бы там что ни говорил, решил вам помочь.
— Мы с тобой не в таких отношениях, — встрял Исин.
— Знаю я, что ты друг Тэён, но она-то, — Бэкхён ткнул в меня пальцем, — мой друг, поэтому стоять в стороне выше моих сил.
Конечно, я понимала, что можно встать и уйти: жизнь моя, а значит, мне и распоряжаться ею, страдать, если страдается, и прочее. Но это значило бы вновь потерять из виду истинного, а я испытывала в нём физическую необходимость. Не было ревности, вообще ни грамма, только тепло и нежность от того, что он так близко, что его взгляд пересекается с моим, и мы дышим один воздухом, смотрим вместе на снующего туда-сюда Бэкхёна. И не уходим. Оба.