Черная лента.

Звезды вспыхнули на иссиня-черном
небосводе, когда Клаус вместе с половиной своей дружины выехал на пыльную встречу с продажными гарнизоновцами. Опершись плечом о дверцу кэба, Клаус курил травяную самокрутку, наслаждался прохладой вечера и считал, сколько проблем могло бы возникнуть, если бы он вовремя не прознал. Коррупционная вереница тянулась бы так же беспрерывно, но уже раздвоенная, как и личности его бывших поверенных.

Каково быть проданным?

Неприятно.

Дед с отцом учили его, что никто и никогда не будет ждать, пока он переспит с ответом. Выстрел всё равно быстрее, и тут или ты стреляешь, или в тебя.

Разворачивалась настоящая пьеса, где раскаянные воры, припертые отчаянием, в стенаниях выкладывали всё от начала и до конца. Они елозили на коленях, мешали песок и приминали под собой редкую траву. «Это всё он!» — верещал один. Второй его подхватывал и долдонил, что его принудили, взяли шантажом, но Клаусу уже доложили, что всё это вранье. Что все они на лапу не чисты по собственной воле. Выходит, гарнизоновцы не только страшные пьянчуги, но и хитрые лжецы. Были бы они в Военной Полиции, то с ними бы обращались поласковее, но кому сдался нищий гарнизоновец? Кто его оплакивать будет, кроме семьи? Никто. Подумают, что спились и перестреляли друг друга с дуру. Бытовщина.

— До сих пор дурить будете? Нет, это даже смешно, — прыснул Клаус. — Вам в рожу пихают документы, а вы продолжаете отпираться. Что это? А? Кому вы отсыпали мои деньги, гады? Сколько моих вещей вы сбыли? Кому?

— Да не знаем мы! — голосил тот, что был более суховат, с лысиной и разбитой бровью. — Барт всё решал! Он! Мы просто выполняли.

— Ясно, — сплюнул Клаус. — Хорошо. Сейчас его позовем.

Он цыкнул, и двое крепких мужиков вышли из толпы и подошли к дальнему кэбу. Распахнув дверь, они приказали Барту выйти. Офицер, гордость гарнизонного полка, светловолосый красавец с выбритыми бакенбардами и мускулистым телом, ступил на лесную тропу. Трудно было поверить, что он, с виду абсолютно порядочный, стал предателем и вором. Вот Симус, злой коротыш, бодро шагающий за ним, идеально подходил на роль поганца, но даже у него оказалось больше приличия, чем у Барта. Хотя не он, а Симус был выходцем из подземной клоаки.

— Клаус, ты же понимаешь, что между нами хотят вбить кол, — произнес Барт, поравнявшись с графом. — Я бы никогда тебя не обманул. Все те отчетности — это вынужденная мера. Я никогда не брал больше положенного и никаких интриг против тебя не плел.

— Ага, конечно, — хрипло расхохотался Симус. — А мы тогда все короли с позолоченными задницами, да?

Группировка весело поддержала подкол Симуса. Клаус сохранял концентрацию, курил и слушал, поглядывая то на одного обвиненного, то на другого.

— Это правда! — огрызнулся Барт.

— Правда то, что ты предатель! — визжал лысый, стоя на коленях. Будь его руки не связаны, то он бы, честное слово, накинулся на Барта. — Ты продажная шкура, Барт!

— Да! — поддакивал очередной обвиненный. — Он в последнее время часто уезжал на Запад! Что у тебя за дела были?

— Служебные обязанности! Я ни за что бы не заложил своего брата, а Клаус мне как брат! — не отступал Барт.

— Не равняй себя с моей семьей, — вяло отмахнулся Клаус. — Крайне неудачный пример. Моя матушка спит и видит, как выбирает мне похоронный костюмчик. Голубой или синий, какой лучше?

— Сплюнь, — кто-то гаркнул из толпы, и все снова в унисон подхватили.

В чувствах брошенная Бартом фраза о брате вскрыла еле зажившую долговую рану Клауса. Его обязанность — защищать семейство от любых невзгод и дурных инициатив, и у него неплохо получалось до тех пор, пока бывший товарищ — нынешний бесстыжий подлец и предатель — его не подвел. Барт не мог не знать о планах Якоба и, скорее всего, даже подтолкнул сентиментального несмышленыша к решению покинуть Гарнизон и уйти на службу в Разведку. Где Якоб Мизьер — младший сын покойного графа Феликса Мизьера — скоропостижно скончался бы в пузе гиганта уже в первом походе за Стены. Барт или спятил, допустив попытку перевода Якоба в крылатые войска, или продался. Выяснилось, что второе.

Клаус выбросил окурок под ноги, затоптал и, повернувшись лицом к бывшему другу, серьезно заговорил:

— Барт, не паясничай. У меня есть все доказательства.

— Эти бумажки? Да что они значат, Клаус. Ты бы видел новое начальство. Не командование, а зверье! Слишком честное, потому просит больше.

— Забавно, — кротко усмехнулся Клаус. — Слишком честное, потому просит больше... Чтобы переступить через свои принципы, необходимо больше золота?

— Ты знаешь, что каждого можно купить.

— Да, — мрачно согласился Клаус. — Знаю. Оттого и печальней с тобой расставаться.

Клаус кому-то из толпы кивнул. Барт проследил, как человек в темном вышел из воровской гурьбы, а за ним гуськом засеменил мальчик-подросток. Обычно беспризорников на разборки не брали, и лишь Джону под строгим наблюдением большого Джерри позволяли быть среди старших. Мальчишка Джон и большой Джерри двинулись к экипажу Клауса.

— Я не сразу понял смысл ее слов, но, признаюсь, Карин невероятно хороша. Она так завуалировала и припорошила очевидным, что я сначала даже... растерялся. Да, я растерялся.

— Карин? — грубо переспросил Барт. — Это ты за ней послал?

— О, нет, — наигранно поморщился Клаус. — За майором Крастери. Тем самым жутким новым начальством.

— Крастери, — пробубнил ошеломленный Барт. — Он... Он здесь?

— Ага.

Высокий мужчина средних лет с черными волосами, усами и модной бородкой спустился из кабины. Он достал из внутреннего кармана плаща футляр с пенсне, нацепил их на нос и деловито прошел к молодому графу. Было видно, что он далеко не в восторге от собрания и предпочел бы провести этот вечер в одиночестве в теплом офисе с печкой.

— Добрый вечер, Барт, — галантно поздоровался он, не теряя сосредоточенности. — Из-за тебя меня отвлекли от дел. Придется отработать сверхурочно.

— Уверяю вас, мы постараемся загладить вину, — намекнул майору Крастери Клаус. — Наши извинения возместят потраченное время.

— Разумеется. Так что от меня требуется, Ваше Сиятельство?

— Правда ли, что Барт выплатил вам ровно сто золотых и ни медаком больше?

— Верно, хоть, признаюсь, я не сторонник капиталистов. Меня мало интересует бизнес и его поддержание, но из уважения к вашему покойному деду я решился на помощь. Могу сказать одно, — он поправил пенсне и продолжил, — что система перевозок меня крайне заинтересовала с документальной точки зрения, и, ознакомившись с доставленной мне отчетностью, я убедился, что в них есть погрешность. Всё, что проходило через ворота, с моим приходом стало тщательнее проверяться. Даже ваши перевозки, Ваше Сиятельство.

— Понимаю.

— Однажды я заметил, что товар декларируемый не сошелся с товаром насущным. Я знал, что когда-нибудь вы приедете для проверки, потому решил выждать, и сегодня, встретившись с вашим озорным бухгалтером, — майор Крастери зыркнул на вальяжного Симуса, — я задал ему все вопросы, на которые он не нашел подходящих ответов. Отсюда следует, что часть поставляемого груза не была неизвестного происхождения, а вашу же партию отгрузили в ином месте внутри Стен.

До этого внимательно слушающий Клаус перевел взгляд с деревьев на Барта. Довольно побледневшего, но из-за тупиковости ситуации осмелевшего. Все его махинации вскрылись нарывом на глазах у целой толпы. Его ладонь шевельнулась к нагрудной кобуре, но меткий Симус пальнул по руке Барта быстрее, чем тот успел коснуться револьвера. Барт крикнул, отдернул руку, схватившись за кровоточащую рану, утробно зарычал:

— Бледная крыса... Лучше бы тебя Сина зрения лишила, чем легких!

Симус сипло засмеялся, опустив пистолет. Майор с Клаусом и бровью не повели. Когда Барт согнулся пополам, Клаус воспользовался шансом и ударил его ногой в спину, повалив Барта к остальным пойманным. Те отшатнулись от него, как от прокаженного; один из пленных харкнул Барту прямо в лицо.

— Это стоило того? — надменно произнес Клаус. — Все твои деньги, дом, состояние твоей семьи и звания теперь посыпятся прахом. Мы взяли тебя к себе и помогли стать из никого кем-то — уважаемым офицером Гарнизона, а ты так халатно отнесся к тем, кто готов был за тебя пулю поймать. Ты хоть представляешь, что теперь будет с вами?

— Мать и сестру не трогай, — рявкнул Барт. — Иначе твоего бастарда уже на следующий день заколют!

Угроза пролетела сквозь оцепеневшую гурьбу и попала в лоб беспризорника Джона. Некоторые заоглядывались, а большой Джерри мигом спрятал подростка за своей жирной спиной. Для Клауса не было секретом, что Джона считали его сыном. Он не подтверждал и не опровергал слухи. Во всяком случае, будь он даже его домашней рыбкой, за такую выходку Брат должен был ответить. Вытащив из кобуры оружие, Клаус пальнул Барту по бедру. Тот взвыл, заматерился, проклиная Клауса и других на чем свет стоял.

— Джонни, подойди сюда, — окликнул мальчишку Клаус, и тот браво, но нерешительно почапал к нему. Как только мальчик подошел, Клаус всучил ему в руки пистолет и, сжав его ладони на стволе, прильнул щекой к мальчишеской щеке и зашептал: — Представь, что этот каналья прав. Получается, он оскорбил не только меня, но и тебя. Еще и угрозу кинул.

Парнишка, точно понимая, к чему клонит Клаус, затрясся. Его дыхание стало поверхностным, расширившиеся глаза забегали. Клаус восторгался: сейчас с его помощью юнец перешагнет черту зрелости и совершит свое первое убийство.

— За это его надо наказать, но он же тоже не дурак и понимает, что живым его мы не отпустим. Как думаешь, что будет дальше?

— Д-дальше?.. — Джонни робел, с опаской выбирая каждое слово. — Дальше вы отомстите предателю за его проступок, и самое лучшее наказание будет отыграться на... близких? Но-о-о...

— Что? — изумился Клаус. — Ты не согласен?

— Убить их было бы милосердием с вашей стороны.

— Милосердие, — рычал Барт, — не трогать невиновных.

— Думать надо было, когда предавать шел, — резко напомнил ему Клаус. — С кем ты в связке? Зачем ты перся на Запад?

Барт вяло засмеялся, уткнувшись носом в запачканную кровью землю. Вздернув влажную от испарины голову, он сказал Клаусу в лицо:

— Братья Балто — вот кто меня купил.

— Фу! Как ты мог продаться именно им! — с омерзением прогорланил Клаус. — Моим закадычным врагам! Даже не замшелому министру, Барт, ты со мной слишком жесток. Балто! Твою мать! И много они знают?

— Всё, — улыбался Барт. — Совершенно всё! И после того, как они всё у тебя отберут, они придут и за тобой, Клаус, они придут за тобой!

Не выдержав гогота подбитого Барта, Клаус брезгливо гакнул на ухо Джону «Стреляй» и отпрянул от его плеч. Прозвучал выстрел. Затем второй. Туша Барта свалилась на песок. После выполнения приказа мальчишку обратно прибрал под крыло подоспевший к нему большой Джерри. Клаус в последний раз осмотрел убитого, обвел взглядом приговоренных и отступил. На его место встали стрелки во главе с Симусом. Клаус же, сквозь гул, выкрики и мольбу «Не стреляйте», как ни в чем не бывало последовал к экипажу в компании равнодушного майора Крастери, который оказался не таким уж и беспристрастный зверем, каким его малевал покойный Барт.

— Вы очевидное наследие вашего деда — Гидеона. Суровый был человек, тяжелый, настоящая Смерть с косой. Вместе с ним в комнату заходил загробный холод.

— Добрым словом вспоминаете моего славного дедушку.

— Я безмерно его уважал, — кланялся майор. — Он многое сделал для меня. Он многому меня научил. Человек, поднявшийся из болота и подмявший под себя Три Стены, достоин почета.

— Я так полагаю, вы с ним водили давнюю дружбу и ваше зачисление в Гарнизон его рук дело?

— И да, и нет. Я сам выбрал службу, хотя ваш дедушка предлагал мне партнерство, — майор хохотнул с тоской. — Партнерство... с сыном крестьянина. Он не видел разницы в чинах и титулах, а смотрел вглубь человека. Вы похожи на него больше, чем на своего отца, по моему скромному мнению, но вы также значительно мягче его.

— Некоторые обо мне такое же мнения, что и вы.

— Но на лицо — молодой Феликс.

Упоминания о деде или отце вызывали в глубине души Клауса приятное тепло, похожее на разлившееся по нутру вино. К сожалению, оба скоропостижно его покинули: один при прорыве Шиганшины, а второй после отравления в собственной кровати. Перед смертью он передал ему наставления, фамильное кольцо и страшный секрет Трех Стен, который знали единицы их мира. С тех пор Клаус и помешался встретить носителя титана.

Уже в экипаже майор Крастери поблагодарил его за доверие и завязавшуюся дружбу с внуком старого друга, пообещал всё сохранить в тайне, будто ничего внеочередного и не было, а потом вдруг спросил:

— Так что станется с семьей несчастного?

— Свяжем и спустим вниз, — в скуке пробормотал Клаус, пытаясь разглядеть через темень за окном хоть что-то интересное. — Отдадим на поруки борделю, и пусть всю жизнь компенсируют украденные деньги.

— Я так и предполагал, — безразлично заключил майор, сняв с носа пенсне. — Вы правда маленькая копия вашего деда.

Мрак поглощал равнины и холмы. Злобно лыбился хвойными клыками. Редкие пролески — межзубные щели монстра. Проедешь меж сосен и застрянешь мясом у земельной десны. Ночь превращалась в безмерного титана, а колонной идущие экипажи — в блох.

После жизни в Подземном городе Клаус навсегда запомнил, насколько мерзки вши, клопы и блохи и с каким хрустом они лопаются, когда сдавливаешь их между ногтей. Наверное, с таким же звуком сплющиваются и люди, прыгающие на титаньи горбы, пока их не прихлопнут. Якоб бы даже на гриву не запрыгнул: от ужаса он чуть не обмочился во время пролома Троста, не сумев банально привязать коней к балке — настолько одеревенели его конечности. Так какая ему Разведка, если и лучшие из лучших складываются в конвертик под ступнями титанов?

— Майор Крастери, — возобновил беседу Клаус, — у меня будет к вам небольшая просьба, которую, я уверен, вам будет по силам исполнить.

— Я вас слушаю.

— Она касательно моего младшего брата и его перевода в Разведкорпус.

****

Эрен оказался невиновен.

Ее обдурили. Надули в уши. Сделали козлом отпущения и наживкой для крупной рыбы.

Никто не клеветал на нее, кроме тех, кто был ближе и прозорливее всего — собственное командование. Леви вновь стал оружием коварного командора Эрвина Смита и порубил ее достоинство и достоинство ее семьи на мелкие ошметки всего за разговор.

— Вы подставляете главнокомандующего Пиксиса...

Непростительно.

— Я выдам тебе пропуска, и твой конь уже... Что ты сказала?

Слова соскочили с языка Рэйлы тихо и невнятно, но капитан успел перехватить их, хоть и смутно. Колышущиеся тени, как немые свидетели их тайных переговоров, вместе с капитаном ожидали дальнейших пояснений.

— Я не расслышал твой бубнеж, — угрожающе произнес он. — Повтори.

До этой секунды Леви посвящал ее в детали указа и тонкости предстоящей миссии. Ее личной миссии, которую Рэйла с большим усилием старалась утрамбовать в голове, однако чем глубже она хотела вникнуть, тем сильнее ее уносило в размышления. Общая трагедия обратилась сольным выступлением для одного несчастного паяца, подвешенного за марионеточные нити. Как и все в этом треклятом Корпусе.

И нити, обвязавшие щиколотки, кисти и горло — не перережешь. Знала бы она, чем обернется для нее перевод в Разведкорпус, то рискнула бы?

— Он ничего вам не говорил... Эрен, — промямлила она с пустым взглядом, чувствуя, как матрас под ней превращается в бушующий костер.

Костер, сжигающий ее честь и достоинство не хуже, чем она сама или вероломные офицеры.

Леви был рядом, протяни к нему руку и коснешься! Но при этом — так далеко, за непроницаемой пеленой и плывущими огнями лампы и свечей. Он говорил четко, желая достучаться до нее, пробиться к ее сознанию сквозь обиду, и Рэйла хотела бы вернуться к нему, услышать его не как из-под воды, но колокола в голове звенели «Тебя использовали» громче и настойчивее чего бы то ни было.

— Таков был приказ, — резал Леви.

— Эрвина Смита?

— Да.

— Почему тогда... вы меня не предупредили?..

— Тогда бы ты не выдала ту истерику, которую показала несколькими часами ранее.

— Вам нужно было, чтобы было правдоподобно? Но зачем? — перебила она его, возможно, второй раз за всю жизнь, а потом ее осенило, и земля ушла из-под пят: — Конни... Вы специально его послали? Иначе зачем тогда весь концерт? Вы пустили утку!

Леви выдержал паузу и подтвердил суровым «Да». Сердце Рэй ухнуло вниз.

Она зачесала кудрявые пряди за уши, нервно облизнула зубы. Рэйла взяла листок с приставленной к кровати столешницы: всё-таки там, в кабинете у дивана, чайный столик выглядел гармоничнее, чем в этой скромной, полупустой спальне. Кроме положения столика, изменения претерпело и капитанское правило — никакого алкоголя: если несколькими часами ранее он предложил ей чай с каплей крепкого, то сейчас же вытащил крупную фляжку и разлил чистым по стаканам. Рэйла сразу соблазнилась, но не столько из-за пристрастия к выпивке, сколько потому, что было невыносимо терпеть душевные терзания. Потери следовали за ней по пятам.

Может, поэтому она и пристрастилась к горечи: как скорби, так и алкоголя.

— Ты напрашиваешься на извинения?

— Они мне не нужны.

— Их и не будет, — холодно заявил Леви, сделав глоток. — Трудные времена требуют трудных решений.

— Хотите поймать на живца... Только вы подставляете главнокомандующего Пиксиса, — еле осмелилась повторить Рэйла, а Леви, протянувший Рэйле раскрытую папку, опустил ее обратно. — Вы были правы, когда сказали, что мой перевод в ваш отряд выглядит подозрительным и другие тоже обратят на это внимание — вы это знаете. Тот, кто давно хотел убрать Пиксиса, непременно воспользуется этой возможностью.

— Это вряд ли, — жестко расставил капитан, но Рэйла отмахнулась:

— Почему «вряд ли»? Вас же заботит будущее человечества, а не только Разведкорпуса?

— А тебя не заботит? Если нет, то что ты тут тогда забыла?

— Заботит. Конечно, заботит! Но меня еще заботит жизнь моей семьи! Он единственный, кто у меня остался из родных.

— Успокойся. Ему ничего не угрожает.

— Но это же не так, — упиралась Рэйла. — Все думали, что Элитный Отряд непобедим, но всех их уничтожили, всех, поэтому вы не можете гарантировать, что всё будет нормально.

— Да, не могу, но если я скажу тебе, что он в курсе плана, то ты угомонишься?

Громкий шепот саднил горло, как глоток мерзлого воздуха. Рэйла сомневалась, она уже не понимала, где уловки, а где честность, и единственное, что ей оставалось — просто верить. Она не может служить Корпусу и идти за ним, если не верит командирам.

— Он в курсе? — прохрипела она, и Леви, двинув челюстью, промолчал. — Или нет?

— Тебе надо думать о задании, а не об отношениях Гарнизона и Разведки. Думаешь, ты тут одна такая умная, а Эрвин кретин полный и не способен оценивать риски? Такие решения всегда обговариваются, и не забывай, что Дота даже в Королевской Гвардии уважают, поэтому никто за час его не закопает. А про отряд... Все они знали, на что шли. Как и ты, или забыла?

— Не забыла.

— Тогда не ной и не спорь. Выполняй.

— Есть, сэр.

— Прочти историю каждого кадета из 104-ого выпуска, сравни всё: откуда вышли, личные характеристики, возраст и тому подобное. Особенно изучи Энни Леонхарт и обрати внимание на возможные пересечения данных в других анкетах, — со вздохом сказал Леви, наконец-то передав раскрытое дело Рэйле.

— Почему она?

— Возможно, — не менее серьезно, скорее мрачно продолжил Леви, — она и есть Женская Особь.

Рэйла остолбенела. Она отложила листы на чайный столик, и всё помутнение, тошнота, скаблившая горло, будто отпустили, уступив место гневу.

— Вы уверены? — рыкнула она.

— Можно сказать и так. Есть некоторая информация. Остальное знать необязательно.

Он сделал глоток, а она — прикусила язык. Больше он точно не скажет, хоть щипцами вытаскивай — не расколется. Переживание молотком прибило Рэйлу к полу, вынудив пересесть с кровати на доски. Оно забурлило кипятком, подгоняя раздражение к горлу. Ругнувшись, Рэйла не преминула съязвить:

— Как давно вы стали таким черствым?

Леви нахмурился и сказал:

— С малолетки.

— Вам повезло, что вы этого не видели. Да, там не было шансов. Эта тварь была смертоносной, и ни одна, ни одна техника не сработала, ни одна... Она их покрошила. Свернула всем шеи и... ускакала. Если бы я тогда не упала, то, может... Может, всё было бы иначе?

Ее глаза наливались слезами, а казалось, что кровью. Кожа на кистях бледнела, воздух в комнате холодел, и огни свечей мельтешили так резво, словно кто-то склонился на над ними и подул. Рэйлу не пугало загробье. Ее пугало мнение покойных, которое она заведомо окрасила в тона зависти и ненависти к ней как к выжившей. О, как бы она хотела поменяться местами, искупить вину за свою живость и удачливость в бою!

— Не было бы, — отсек Леви. — Все случилось так, как случилось.

— Я чувствую вину. Постоянную. Понимаю, что это неправильно...

— Неправильно, — поддакивал Леви.

— Да, вы сами говорили, но я не могу от нее отделаться. Мне кажется, что я — проклятье. Где я — там смерть. Ты даже не представляешь, как я тоже... Я бы хотела погибнуть вместе с ними, чтобы не быть... Такой обузой. Я просто выживаю, потому что мне везет. Наверное, мне надо радоваться, что вновь спаслась и есть время сражаться дальше, но я будто бы... Будто бы постоянно краду чужие жизни, понимаете? Словно не я должна была остаться, а тот же Эрд. У него будущее, у него же невеста есть, а я... Рюмка спирта на столе? Серьезно?

Леви поднялся с шаткого стула, прошел к Рэйле и опустился на пол рядом с ней, облокотившись о кровать. Запрокинул голову на одеяло и обратился к потолку, пока Рэйла, неспособная остановиться, продолжала свой душещипательный монолог:

— Всего лишь рюмка, — усмехнулся капитан. — Маловато для тебя.

— А как еще не сойти с ума?

— Не сожалеть, — глухо и однозначно ответил он. — Научись не сожалеть и думать о покойных ровно столько, сколько требуется. Если застрянешь в этих мыслях, то они утащат тебя за собой в могилу. Ты выжила, они — нет. Всё. Не вдавайся в подробности.

— И всё?

— Не кори себя за то, — дополнил монотонно Леви, — что тебе фартит, иначе удача обидится и отвернется. Ты последняя, кто у меня остался от них.

Тоска пропитала замок. Она пылью витала в воздухе, а после экспедиций оседала на языке алкоголем и табаком. Рэй проглотила жгучий напиток и только тогда решилась спросить:

— Ты сожалеешь о поцелуе?

— Резво ты с «вы» на «ты» перескочила, — подметил он, взявшись за стакан. — Нет.

— Почему ты меня сегодня поцеловал? — озадаченно проговорила Рэйла. — Ты так хотел мне рот заткнуть, потому что в другой раз ты вроде бы всё четко объяснил, а теперь...

В спальне резко стало душно и жарко.

— Потому что мне небезразлично твое отношение ко мне, — выдал он невероятное признание, от которого Рэйла закашлялась. — Я сделал то, что пришло первым в голову, и был готов получить в рожу.

— Я растерялась.

— Это меня и спасло.

— Но вы же не всех целуете, верно? — лепетала она, улавливая каждый взмах его ресниц.

Леви глубоко вдохнул и после медленно — нет — критически медленно повернул голову к ней. В глазах его блестело волнение и нечто уязвимое, похожее на страх, хотя выражение его лица оставалось таким же строгим. Рэйле неожиданно заложило уши от нахлынувшего смятения.

Его ресницы опустились — теперь он смотрел на ее губы.

Рэй вдруг потеряла опору, будто кровать, к которой она прислонялась, поехала прочь. Жар от свечей окончательно вскипятил комнату. Рэйле стало трудно соображать.

— Верно. Не всех, — согласился он, снова посмотрев в ее глаза.

Мгновение растянулось вечностью. Рэйла трусила сделать шаг и корила себя за нерасторопность. Леви держался на расстоянии, настропаленный, как взведенный курок, но оставивший выстрел за ней. Его пальцы стиснулись в кулак, и жилы проступили на предплечьях, костяшки забелели под шрамированной кожей. Его грудь замерла.

Оглушенная признанием Рэйла тихонечко двинулась к нему. Точно боясь спугнуть голубку с подоконника, она плавно протянула руку к Леви. Его взгляд пожирал Рэйлу, и не было в нем ни похоти, ни злобы. Кончиками пальцев Рэйла притронулась к выбритой скуле Леви и почти коснулась лбом его носа. Он подпустил ее так близко, и единственное, что берегло Рэйлу от сомнений — его слова о сожалении.

Он не сожалел о поцелуе и вряд ли пожалеет сейчас. Ведь так?

Он уже ее прогонял, но и она брала напором. Разве сокровенные чувства могут снести волну нахрапа? Скорлупа треснет, но сердце не покорится. Рэй и Леви оба непокорные, своенравные и недоверчивые люди.

Огоньки дрожали, как дыханье Рэйлы. Леви не раскрывал рта, не рыпался, позволяя Рэйле заходить всё дальше и дальше.

Робким касанием губ Рэйла спустила курок. Положив ладонь на щеку Леви, она его поцеловала, и он отозвался с той же нежностью. Его руки проскользнули к ее плечам, огладили их и заключили в объятия. Мысли улетучились, веки прикрылись, и она отдалась сладости момента.

— Я обещал тебя не трогать... Хочешь, чтобы я нарушил свое слово?

Услышав, как Леви нервно сглотнул, Рэйла подтвердила свои намерения:

— Хочу.

Ей хотелось вжаться в Леви, стать с ним единым, почувствовать его мышцы под ладонями. Рэйле хотелось в нем раствориться, и Леви, словно считывая ее желания, прижимал ее всё теснее и теснее, так и норовя пришить ее к своей кофте. Леви пах не просто чем-то соблазнительным, а тем, что так манит, вселяет ощущение спокойствия и земной радости — от него веяло домом.

Их скромный поцелуй постепенно перерос в сильное влечение. Не отрываясь от Рэйлы, Леви аккуратно помог ей залезть сверху. Так было куда удобнее. Она легла на него, продолжая целовать губы и изредка задевая щеки и подбородок. Леви зарывался пальцами в ее волосы, ласково, почти невесомо оглаживал спину и бок. Убирал выбившиеся прядки за уши и нырял к шее, проводя губами дорожку до самого виска.

То была не страсть, а нечто более приземленное. Хрупкое и настоящее. Осязаемое так же ярко, как солоноватый привкус пота на кончике языка. Ни Леви, ни Рэй не рвались содрать друг с друга тряпки и рухнуть на кровать. Они не спешили, томились под ласками губ....

— На этот раз доведем дело до конца? — промолвила Рэй. — Пожалуйста...

Томный взгляд Леви и отблески свечей в его зрачках грели душу Рэйлы. Он стал ее очагом так быстро, что она даже не сообразила, когда банальная жажда переросла в тугую привязанность. Леви и есть ее дом, хотя бы на эту ночь.

— Ты сможешь? — смущенно прошептала, дотронувшись до его ключиц.

Леви перехватил ее ладонь и осторожно сжал.

— Я всего лишь ногу подвернул, в отличие от тебя, — его пальцы заскользили по боковому шву кофты, напомнив о надоедливых бинтах.

Сина милостивая, она о них почти забыла, задыхаясь каждую секунду не из-за обвязанных тряпками костей, а бархатного тона его голоса.

— А я ребра. Подвернула, — с грустью хихикнула она. — Пустяки.

— Тогда, — его руки поползли вниз по швам и нырнули под край кофты, опалив живот теплом ладоней, — скажи, если захочешь остановиться.

— Ты тоже. Дверь помню где.

— Перестань, — скривился он.

— Что? Стыдно?

Ссадины так не зудели, как ранение, нанесенное им в ту ночь. Рэйла думала, что остыла, но, оказывается, нет. Много раз она попадала в неприятности похлеще той, что с ней произошла в Митре, но ни одна так не грызла душу, как поступок капитана. Обида глодала, как бы Рэйла ни пыталась ее удавить.

Она не могла забыть.

Он целовал ее, залезал не только под кофту, но и под грудную клетку — незаконно проникал в самое сердце. Потирал плечи, массировал голову, обводил пальцами губы и сильнее к себе прижимал. Старался быть мягким. Рэйла млела и тайно болела сердечной резью. Не отстраняясь от друг друга, они переползли с пола на кровать. Стряхнув обувь, они полностью расквитались с низом. Леви подложил подушку под спину Рэйлы — для потрепанного тела и треснутых костей это стало настоящим спасением.

Каждый его жест был пропитан заботой, и Рэйла невольно стушевалась, когда вновь встретилась с прямым взглядом капитана, нависающего над ней. Он рывком стащил кофту и, сложив ее пополам, отбросил на стул. Серьезность его намерений возбуждала больше, чем сами действия. Рэйла судорожно вздохнула, увидев выбитые под тонкой кожей мышцы. Волнистые шрамы и ровные линии обвивали поджарое тело со всех сторон.

Вдруг Леви качнулся и улегся ей под бок. Стоило Рэйле повернуться к нему, как он взялся за ее затылок и увлек Рэй в глубокий поцелуй. Она ухватилась за его локоть, а потом за бицепсы и плечо. Леви будто проглотил тысячу свечей и теперь грел ее собственным телом. Внезапно он отпрянул от нее и опять припал сначала к шее, затем к уху. Рэйла скулила, ни в чем не отдавая себе отчета. В дурмане она не сразу поняла, как Леви проворно развернул ее спиной к себе. Отныне его кисти оплетали ее плечи и ключицы. Рэйла постанывала лишь от мысли, что последует дальше.

— Постарайся не шуметь, — просипел он ей на ухо, подбираясь пальцами ко рту.

Рэйла только и сумела, что шумно выдохнуть «да», прежде чем его пальцы легли ей на язык. Вторая рука петляла внизу, повторяя изгибы ног. Шершавая ладонь проплыла от края грудной повязки до самого бедра, а далее завернула к лобку и спустилась еще ниже, выбив лаской из груди Рэйлы вздох. Тогда Леви в первый раз цыкнул:

— Будь тише, — его пальцы перекатились с ее языка на распахнутые губы. — В другой раз повздыхаешь.

Он прикрыл ее рот ладонью. Рэйла покорно кивнула и игриво лизнула фаланги. Леви удивительным образом удавалось сохранять железное самообладание и в самые пикантные моменты, но пошлые искорки в глазах выдавали его с потрохами.

Выверенные движения между бедер отзывались в ее теле острыми вспышками. Вскоре Рэйлу пронзила дрожь, которую она доныне словно никогда не испытывала. Раньше было проще: паб, поцелуи, приспущенные штаны и всё... С Клаусом ей открылись новые возможности секса, но даже тогда, пусть всё и было невообразимо замечательно, не было самого главного — доверия и безопасности. Не было того, кто бередил ее мысли.

С Леви всё было ярче, однозначно по-настоящему. По-честному.

Ей впервые было не всё равно, кто шерудит у нее между ног. Она не забудет чужое имя после траха. Наоборот, она будет цепляться за каждый шорох и касание, чтобы запечатлеть в памяти навечно.

Запах. Голос. Тело.

— Всё хорошо? — спросил он, толкнув указательный внутрь, и Рэй от неожиданности поперхнулась, выпучившись на стену.

Мир затроился. Окна расщеплялись на несколько похожих, и стены ходили ходуном. Он добавил еще один палец, а другим, наверное, большим, вернулся к тому месту, с которого начал. Рэйла вонзилась ногтями в его кисть, захныкала и зажмурилась. От удовольствия кружило голову, мутило, сводило ноги — подгибались пальцы. Хотелось утопиться в наслаждении и одновременно спрятаться от него, пока оно не убило.

— Да... Хорошо, — бездумно шептала она, прислушиваясь к ощущениям. — Всё очень хорошо.

Леви притирался и опасался навредить. Он зарывался в ее волосы, проводил носом по виску и расцеловывал щеки, дышал на ухо. Рэйла изнемогала. Приподняв ее ногу под коленкой, он вошел в нее без рывка — плавно, тягуче. Ноги Рэйлы от нахлынувшего чувства заполненности чуть было не сомкнулись подобно ракушке, но Леви перехватил их и продолжил то, к чему всё шло. А шло всё к кульминации их отношений, проросших из почвы ненависти и распустившихся в бесценной близости. Он двигался неторопливо, но заходил глубоко. Действовал настойчиво. Для остроты ощущений вернул резвые пальцы, и Рэйла захлебнулась в удовольствии. Стоны скребли ее горло, и если бы не ладонь Леви, которую она от бессилия прикусила, то она бы раскричалась на весь штаб. Она договорилась с собой, что будет тихой, но, как выяснилось, быть рядом с Леви и вести себя тише мыши — невозможно.

Она бредила и мычала. Он пыхтел и целовал. Веки Рэйлы прикрылись, а руки пустились в ход: ногти царапали кожу Леви, а вторая рука уплыла назад к его скуле. Рэйла будто боялась его потерять. Упустить. Приобнимала, гладила по выбритому виску и влажным волосам. Смахивала пот и притягивала за голову к себе. Он утыкался ей в затылок и уверенно старался.

Хотелось напиться капитаном досыта.

Увенчанная ласками Рэйла в один миг захрипела, напряглась всем телом и задержала дыхание. Секунда, и ее забила дрожь. Рэйла сдавленно заныла в мокрую ладонь, и вскоре он, сделав несколько смачных толчков, сам загнанно задышал. Тепло между ног, как и ощущение полноты, резко покинуло Рэйлу. Леви вытащил член и кончил ей на ляжку. Приказал лежать и не шевелиться. Матрас под ним промялся — Леви поднялся и немного прошелся, а потом вернулся с тряпкой. Он бережно протер бедро Рэй, сложил платок пополам и провел по ноге еще раз, но уже более тщательно. Он едва сдерживался, чтобы не задраить ее до блеска. Или, вероятно, он сдерживался, чтобы не пойти на второй круг.

Рэйла подсматривала за ним. Когда рука Леви пропала, она обернулась и увидела, что он взялся за штаны. Небывалый холод накрыл распаленное тело Рэйлы колючим одеялом. Съежившись, она подтянула к себе ноги и привстала на локте. Наблюдая, как он застегивает ремень на поясе, Рэйла подумала, что возникшая между ними связь вот-вот оборвется, и если не словить засранку за хвост, то она ускользнет быстрее, чем Леви замотает портянки. Они снова напялят чины и будут по уставу чужими.

Рэйла не стерпела:

— Тогда и мою одежду подайте. Холодно стало.

Леви бросил ей кофту и низ. Рэйла же без мешканья поймала. Только она захотела надеть верх, как Леви присел на кровать и тяжелым взглядом обляпал ее спину, затем плечи, кисти, скатился к заднице, и тут Рэйла его отдернула:

— Жалеете о случившемся?

— Нет, конечно, — четко ответил он. — С чего ты взяла?

— Почему тогда так смотрите? И сразу одеваться бросились...

— Не привык по-другому.

— Смотреть или не сразу одеваться? — гримасничала Рэйла, на что капитан фыркнул:

— Валять дурака после траха. Нет на это времени, — и после паузы спросил, кивнув ей на спину: — Где такой красивый заработала?

Рэйла тут же догадалась, о чем он говорит — о шраме. Кривом, уродливом, блекло-розовом шраме на лопатке.

— В Шиганшине, — буркнула Рэйла, одеваясь. — Упала. Проехалась по черепице и разодрала спину о штырь. Если бы вы меня не вытащили, то я бы сейчас здесь не сидела.

Засунуть перенапряженные лодыжки в узкие штаны оказалось задачей нелегкой. Форма бастовала, с трудом пропускала ноги в штанины, и хоть Рэй покачивало, а энергию буквально вытрахали, она справилась. Пустяки. Штанины не проблема в мире, где в любую минуту могут сожрать и с голой жопой.

— Ты помнишь? — опешил он.

Рэйла застыла, поморщилась и тряхнула головой:

— Нет. Но я хотела бы сказать «спасибо» тому герою. Возможно, — она хмыкнула, укладываясь на спину, и, встав в полумостик, окончательно напялила портки на зад, — если бы не помощь Разведкорпуса, я бы сюда и не сунулась. Ну да... Меня бы не было.

— Пожалуйста, — вдруг сказал Леви, и Рэйла, не поняв, к чему он, перестала застегивать пуговицы.

Неужто это именно он тогда спас ее в Шиганшине?

— В смысле? Там тоже был ты?

— Я.

Рэйлу точно ударили под дых. Ее благодарность рассеялась под рухнувшим на макушку шоком. Леви тоже на мгновенье онемел. Бесшумно поднявшись, он покинул спальню, прикрыв за собой дверь. Только потом Рэй обернулась ему вслед.

Он предложил ей закончить рапорт у него за чашкой чая, на что стесненная Рэйла ляпнула:

— Если только с коньяком. Писать такое на трезвую не хочется.

И он ей налил, но вчера бы зарядил подзатыльник. Рэйла сразу хряпнула. После короткой исповеди капитана Рэйле было не по себе. Она не знала, даже помыслить не могла, что в тот трагичный день именно он ее выручил. Получается, он спас ее уже дважды. У нее было целых два «шанса» отлететь на тот свет, но угрюмый капитан за уши выдергивал ее из пекла. На свою голову.

Когда перо мерзко скрипело, Рэйла сосредотачивалась на скрипе, нежели на том, что она прописывала. Составлять рапорт было невыносимо, но необходимо. У нее попросили детальный, а если детальный, то придется указать, в какую сторону была повернута голова повешенного Гюнтера. С какого замаха гигантесса опрокинула Эрда и как оглушила ее саму. Едва ли ей хотелось узнать, как погибли те, кого она запомнила еще живыми. Она боролась с сожалением, которое и вправду стоило бы похоронить, как посоветовал капитан. Подташнивало.

Ей не станет лучше, если она узнает, в каких позах остальные ребята распрощались с жизнью, и вряд ли ей станет лучше после того, как они схватят бешеную громадину, потому что мертвых не воротишь.

«За исключением одной рыжеволосой».

Глоток. Еще один.

Рэйла закашлялась и отставила чашку. Леви заметил и, бросив упаковывать бумаги по папкам, поинтересовался:

— Нормально все?

— Нет, — закряхтела Рэйла, кашляя в рукав, — разве что-то может быть нормально в нашем-то гребаном мире?

Он ничего не сказал. Вышел из спальни и подошел к столу, взял ее рапорт. Вчитался. Рэйла склонила голову над бумагами, прихлебывая хмельной чай. На одной из бумажек были мокрые разводы. Рэй присмотрелась и поняла — это ее слезы. Очередная слезинка капнула на листок и расползлась пятном, доплыв до самого края. Рэйла тут же вытерла кулаком щеки, проморгалась и, шмыгнув, выпрямилась.

— Сойдет, — Леви вернул на стол рапорт. — Дату и подпись поставь.

— Есть, сэр.

Рэйла обмакнула перо в чернила и осторожно, стараясь унять тремор и не наделать клякс, поднесла наконечник к углу. Леви продолжал наводить порядок в спальне. Что-то он спрятал в шкаф, а что-то, возможно, засунул в тайник, если он, конечно, у него имелся, а может, он просто отодвинул столешницу, и оттого так дерево проскрипело. Рэйла пробовала сконцентрироваться на чем угодно, лишь бы отстраниться от переживаний.

— Еще будешь? — спросил Леви, зайдя в кабинет с пачкой неизвестных писем. — И давай без «сэров», когда наедине. Зови меня по имени.

— Хорошо, — пропищала Рэйла, не веря своим ушам: капитан Леви решил за этот вечер смыть большую часть личных границ? Да, порой она ему «тыкала», но на постоянной основе общаться с ним на равных ей казалось недопустимым. Раньше из-за обоюдной неприязни, а сейчас... — Только если без чая.

— Наглеешь.

— Тогда не буду.

Он замедлился, проходя мимо стола к крошечному буфету, и внезапно заговорил:

— Ты не виновата. Я рад видеть тебя живой. Их смерть — моя ответственность, — его слова были тяжелее стокилограммовый гири. — Иди тогда. Тебе пора.

Рэйла отставила чашку и положила на стопку с документацией исписанный лист. Рапорт о прошедшей вылазке. Отныне трагедия в лесу останется не только в памяти, но и на листе в архиве.

Когда она уже подходила к двери, ее отдернул Леви. Перехватил у порога. Протянул ей запечатанные конверты. Рэйла и не думала, что они предназначались для нее, и идей, зачем они могли ей понадобиться, тоже не было. Ярко-синяя печать главнокомандующего Разведкорпуса заблестела под светом разведенного огня.

— Один в архив. Вот этот. Покажешь, и вопросов не будет. Этот передай Шадису. Как раз заглянешь к нему по дороге. В этом хранятся пропуска. Разберешься что к чему, но в руки не давай, а то прошляпишь. Ну и этот для Полиции. Без разницы кто попадется из полисаев — отдай. Лучше, если попадет прямо в руки Карин.

На имени «Карин» Рэй пуще замутило.

— Что же там написано?..

— Может, увидишь. Ничего не распечатывай, кроме третьего.

— Поняла.

Их кисти соприкоснулись. Такая мелочь, разрывающая сердце. Полчаса назад они миловались на кровати, а теперь стоят в гражданке и ведут важный диалог. Кожа Леви была такой же теплой, слегка шершавой из-за сухости. Рэйла приняла документы и почти спросила «Могу идти?», как запнулась и окаменела. Насупленный Леви пристально смотрел на нее, и это выбивало почву из-под ног.

Рэйлу кольнула недосказанность.

Что-то нужно было сказать, но язык прилип к нёбу... Нечто важное перед уходом, что завершило бы их встречу правильно.

Что?

Спасибо?

— В пекло, — выпалил Леви, пихнув ей в руки конверты. Нетерпеливо притянув Рэйлу за затылок, он крепко ее поцеловал.

Снова его губы, язык, ладони... Его напор пробил Рэйлу насквозь, и она, не зная куда себя деть, лишь плотнее прижала к себе полученные документы. Живот свел спазм, но не от крыльев бабочек, а от странного едкого волнения.

Однако кое-что Рэйла уяснила точно: их отношения уже вряд ли будут прежними.

— Будь осторожна.

Рэйла усердно закивала, сдавив его ладонь у своего уха.

— Ты тоже. Спасибо тебе за всё.

Их лбы соприкоснулись. Мир, вспененный из-за сотрясения, осел в сознании Рэйлы воспоминанием их с Леви близости. Объятия, мозолистые руки, сухие губы и трепещущие ресницы, запах его кожи и будоражащие душу слова — это всё хорошее, что было вычленено из жутких суток.

Остальное свербило обманом.

Не хотелось расставаться, но и оставаться было нельзя. Не из-за задания, а из-за чувств, разъедающих спокойствие, как муравьиная кислота всё живое. Рэйле хотелось доверять Леви, и она пыталась, но не всецело. Генеральская тактика посеяла в сердце смуту, и, выходя в ночь в полном облачении под конвоем отряда Ханджи, Рэйла не удержалась и побежала в туалет. Ее вывернуло наизнанку так, что она еще несколько минут сидела у стены на холодном кафеле. У губ размазалась слюна, горло сушило и драло, а стены вновь поплыли. Заныли ребра. Рэйла понимала, что давно ввязалась в опасную игру против титанов, но и предположить не могла, что в партию вступят люди и окажутся коварнее чудовищ.

— Сукины дети...

А может, они с самого начала были в игре?

***

— А?! Опять с Верха воду сбрасывали? — вскинул голову местный парнишка: такой же неряшливый и несчастный, как и все в Нижнем мире: — Целый день воняет ржавчиной. Чуешь?

Подземка всегда пахла сыростью, гнилью и жженой бумагой. Для забулдыг она еще пахла пьянкой, для полицейских — золотым прудом с преступниками, из которых можно было доить столько, сколько и самая здоровая корова не дала бы молока за год. Однако для большинства она пахла болезнями, безвыходностью и смертью.

Сегодня вдобавок и ржавчиной.

— Не вода это, олух, — бубнила старая воровайка, застирывая кровавый рукав под колонкой. — Каналы чистили. Слышала, что столько тухлого мяса всплыло, что даже тараканы от гнили подохли. Ниче. Крысы всё сожрут.

На самом деле, здесь даже крысы долго не протягивали, а тварями они считались крайне упертыми, почти как тараканы. Карин с ними сравнивали, но не потому, что она полжизни провела, скитаясь по трущобам, а потому, что благодаря своей беспринципности и настойчивости она, как заточенная в клетке крыса, зубами и когтями прогрызла и выскребла себе путь на свободу. Нет, не на свободу. На поверхность.

Воли у нее как не было тогда, так нет и до сих пор.

— А потом мы их! С Крысоловом! — по-дурацки пошутил тот в ответ, но мигом заткнулся, когда мимо них в обществе огромного Хуго прошла она — Карин.

Предвзятые взгляды бродяг окатили ее пренебрежением, как их окатывало каждую неделю при сливе отходов в их помойный дом. Карин знала, что ее не любили, но ее это мало волновало. Главное, что боялись и не лезли.

Повсюду она чужеземка и повсюду вроде бы своя.

Всякий раз спускаясь в потемках по мшистой лестнице, Карин словно открывала склеп в собственной памяти: то, что казалось погребенным и забытым, восставало из гроба и раскладывалось перед ней сухим, до боли подробным протоколом.

Сколько ей было, когда дядька приволок ее в бордель мадам Селестины? Десять? Или же одиннадцать?

Вонючие портянки, черные зубы, желтый язык и улыбка на свином рыле, больше похожая на огромный разрез от уха до уха — примерный портрет постоянников дома Селестины или тех гостей, к которым Карин отправляли.

Тремор свел кисти — Карин решилась закурить. В Подземном городе невозможно не курить: ее табак пахнет слаще, чем женщины в этих трущобах.

Селестина была сумасшедшей. Она не была монстром, как мадам Жаннет, которая позволяла бить своих девочек, но — за жирную, как ее жопа, дополнительную плату. Она была другой. Селестина уничтожала морально, выкорчевывала личность человека, лепя из юных девочек карамельных кукол, от которых не тошнило только джентльменов. Джентльмены, увы, были в недостатке у мадам Селестины: к ней захаживали богатые безумцы, падкие на милых девочек.

Куколок — так она называла своих девочек. Так называла она и Карин.

Куколка моя. Кариночка.

Воспоминание взбудоражило желудок Карин, и она с силой подавила рвотный позыв. Карин схватилась за первое, что попалось под руку — за трубу на углу какой-то хибары. Карин согнуло пополам лишь от старого прозвища, от уменьшительно-ласкательной экзекуции. Она отняла от губ трубку и прокашлялась в перчатку. Мерзость.

— Ты что? — пробасил Хуго, подобравшись к ней вплотную.

Карин отмахнулась:

— Всё в порядке. Пошли.

Прикрывая нос тыльной стороной перчатки, Карин вместе с Хуго последовала дальше — к веселому дому мадам Ракель.

Именно там Карин стала той, кто она есть.

С тех пор бордель разросся на целый квартал. Неприметный снаружи и роскошный внутри. Нигде в Подземелье нельзя было сыскать натуральных мехов и серебряных ложек, кроме как в доме Ракель. Местные обзывали ее ведьмой, клеветали, выдумывая, что у нее тесные связи с Королевской Полицией, распространяя слухи о том, что каждый, кто хоть раз заглянул в ее дом, навсегда помечен единорогом, а сшитое дело — вопрос времени. В действительности же ее удачливость была вполне объяснима: она растила не шлюх, а женщин, достойных компании влиятельных лиц Верха. С девушками дома Ракель можно было не только потрахаться, но и побеседовать, обсудить новости Митры или пожаловаться (все приватные разговоры они надежно хранили в тайне) и даже прогуляться по столичным паркам или же взять на выходные к себе. Ни мадам Селестина, ни мадам Жанетт не занимались образованием девочек, считая, что для отличной проституки достаточно быть красивой, милой и покорной.

Они невероятно заблуждались.

Снаружи встречали блеклые стены и сажа по бокам; створки окон были заперты, а на углах стояли смотрители. Внутри — бахрома у проемов, шелковые обои и меха под ногами. Приглушенный свет. Пряный запах вперемешку со сладкими духами, алкоголем и табаком давно пропитал все щели до самых перекладин. Когда наверху солнце уходило в закат, внизу, в веселых домах, просыпалась жизнь: звонкий девичий смех переливался вместе с музыкой искусных мастеров. Звенели фужеры, дымили сигары, и протяжные стоны раскатывались за глухими дверьми. Карин помнила.

Мадам Ракель как обычно приняла ее в кабинете. Из-за постоянной промозглости подземелья на ее плечах лежала шуба, ведь заранее растопленная печь не могла всецело помочь в сражении с сыростью. Лоск публичных кварталов — это лишь ширма, скрывающая неприятную правду о черной плесени, термитах, тарханах, крысах размером с толстых кошек и неизменной слякоти из-за слива стоков с Верха и воды, капающей со сталактитов. Подземный город был обречен погрязнуть в нечистотах.

— Ты как всегда без опозданий, — захрипела мадам, покашливая в кулак и ежась. — А у нас вчера был праздник: один министр разгулялся не на шутку со своими друзьями, что вот только с час как все встали. Уморили.

— Министр? Кто?

Ракель посмеялась, вытащив сигаретку и засунув в лаковый мундштук.

— Ты знаешь правила, моя дорогая. Сама догадаешься, если захочешь.

Карин сразу вспомнился Шиво: именно он недавно нахлобучил Клауса и отчитал его в палате, как маленького ребенка. За что позже и поплатился на покере в «Жасмине».

— Я думала, он не работает с тобой, — проговорила Карин, усаживаясь напротив. — Как же его принципы «не брать девочек у мизьеровского сосунка»?

— Он обиделся на Селестину, что она ему такую дурочку подсунула. Но я его понять могу: Ванесса такая красотка, только, увы, тупее пробки. Так бы выкупила.

— Я тебе сегодня новых привезла. Не расстраивайся. Заберешь самых красивых и умных. Остальное ей отдашь.

Медленно куря, Ракель с прищуром осматривала Карин. Ее карие глаза проскользили от ровной челки до самых пуговиц плаща.

— До сих пор не могу поверить, — задумчиво сказала мадам, — что такое хрустальное сердце могло так закостенеть.

Карин ничего не ответила. Будто бы у нее был выбор остаться глупышкой, не знающей бед. В кабинет, вслед за охранником мадам, просочился Хуго. Дети Подземки иногда хихикали и, шушукаясь, называли его громилой, настоящим гигантом. «Эй, смотри! Титан спустился в Подземелье!» — детские шутки, которые так ранили добродушного Хуго. Он же сам отсюда, родился здесь у помойки, и мать его, оказавшаяся не в состоянии ухаживать за громадным, вечно голодным приплодом, сбагрила его бродягам. Не любили Хуго, гнобили, били, шпыняли, и он долго околачивался во мраке, пока Симус, такой же одинокий, покинутый, болезненный мальчишка-коротышка не сжалился и не подружился с ним, вырастив его как своего младшего брата. За всё это время Хуго так и не озлобился на мир, и даже сейчас, топчась в тесном кабинете, он, поставив на стол саквояж и раскрыв его, опустился погладить местную кошку. Достал что-то из кармана и положил у ее розового носа. Кусочек сыра, кажется.

Вот у кого хрустальное сердце.

Карин привстала и вытащила из сумки упаковку склянок в деревянном контейнере. Показала мадам. Та тоже приподнялась и проверила, а контейнер приняла в свободную руку.

— Здесь по дюжине в каждой. Должно хватить месяца на три, — оповестила Карин, усевшись обратно. Закусила трубку, полезла за табаком и спичками.

— Оно другое, — сердито заметила мадам, разглядывая скляночки.

— Новое сделали, — бормотала Карин, прикуривая. — Должно быть лучше. Меньше побочек, и настроение дольше будет сохраняться приятным.

— Ты на себе проверяла?

— Еще нет.

— Тогда как я могу тебе поверить?

— Неделю назад девочкам в Жасмине такие же раздали. Вроде бодрые. Мадам, — Карин посмотрела на хозяйку исподлобья и внушительнее заговорила, — вашим девочкам навредить никто не хочет. Не забывайте, что лучшие уедут наверх, а с животами их вряд ли возьмут. Хотя в случае, если найдется какой-нибудь извращенец, то, конечно, ее вывезут, но не вернут ли обратно после работы? Это вопрос.

Мадам погундела, похмурилась маленько и, цокнув, махнула одному из охранников. Тот подошел, склонился и, услышав «Неси деньги», скрылся за дверью.

— Хорошо, что у тебя получилось. Бизнес тут, конечно, процветает, но всю жизнь прозябать под землей — нелегко. Одно утешает, что ваши гиганты до нас не доберутся, с другой стороны — мы и без них отлично справляемся. Вон чистильщики Крысылова совсем уже охамели: пару недель назад зарезали прямо на пороге моего дома. Вот наглость! Исполняли бы свои заказы как принято — втихую и без срама, а они такими темпами скоро начнут глотки резать прямо не снимая с девчонок. Нет, ты не волнуйся: в бардели они не суются, но рядом — да, околачиваются. Так что у нас своих тварей достаточно. Кстати, что насчет твоего чистюли? Слухи дошли, что он изловил титана-оборотня, превращающегося в мальчишку. Это правда?

— Так. Нянчится с ним вместе с остальной Разведкой. С Крысоловом поговорим.

— Помню, что пока он и его дядька тут бродили, Крысолов так не наглел. Много заказов посыпалось, не успевают, переработки, а вразумить — некому. Он тут теперь один важный. Хотя и без него, ты знаешь, режут направо и налево: то за лимон, то за косой взгляд — причину всегда можно найти. У меня к тебе просьба. Помнишь, я рассказывала тебе про девочку, которую нам впихнули? Которая брюхатой оказалась? Сынок-то ее подрос, вырос смышленым мальчишкой. В школу бы его, чтобы ум еще больше заострился. Помоги им, возьми к себе, а ее поставь у себя поломойкой. Она всё умеет, мало болтает.

— Лучше бы вообще не болтала. Зачем она мне? Мисс Линд отлично следит за бытом.

— Карин, помоги ты ей. Тебя дядька просто сдал в притон, а ее отчим еще и бракованной подсунул. Если она тут останется, то мальчишка ее погибнет, ой, погибнет, а он хороший парнишка, смышленый. Ему бы толчок, и он дальше сам пойдет, а помощи твоей вовек не забудет! А если здесь останется... Она тоже помрет. Ты не теряла детей, Карин, — сухо пролепетала она, — не знаешь, каково это. Мисс Линд твоя знает. Она дочку похоронила, а тебе прям повезло ни разу не понести. Ни разу!

Два слова царапнули Карин за больное. Счастье проститутки — иметь работу, а не детей, но, видимо, Карин тоже была по-своему бракованной. Она вредничала, вытаскивала интересные факты из мадам, как тонкие кости из рыбы, пусть еще и в самом начале мысленно согласилась с ее просьбой. К тому же мисс Линд тянула на себе весь дом, и помощница ей была бы кстати. Тем более из того же мира, что и они все. А мальчик...

— Я не буду платить за нее выкуп.

Мальчик получит золотой билет в мир.

— Она позже сама всё отдаст.

— Мадам, — елейно заговорила Карин, — откуда столько жалости?

За дверью заскрипел дощатый настил: кто-то близился к кабинету. Мадам и ухом не повела, только слегка помрачнела, и ее коварный, цепкий взгляд притупился на Карин. Карин крепко затянулась.

— Я и тебе помогла, пихнув Феликсу, чтоб у тебя шанс появился человеком стать и перестать быть подземной мышью. Если буду всех кошмарить, то завтра же меня сместят, и кому от этого польза? Зашуганные девочки много денег не принесут, кто-то додумается да бунта который всегда ведет за собой междоусобицу, и тогда и жизнь у девочек похерится, и гости разбегутся.

Именно так сменялась власть в Подземном городе: набухали недовольства, двоились проблемы, и кто-то загорался идеей преобразований. Вспыхивали войны, страдали люди, и делилась власть, которую позже нужно было не только удержать, но и укрепить. Бывших лидеров убивали. Так мадам Ракель и вырвала власть из рук прошлой владелицы дома, застрелив ее в собственной постели. Если бы не налаженная дружба Ракель с бывшим командованием Военной Полиции, то без мощной защиты на следующий день застрелили бы и ее.

Отворилась тяжелая дверь, и в прокуренный кабинет с уст охранника слетело известие:

— Кэб подъехал.

Все вышли во двор. Длинный черный кэб с железными решетками на окнах мерно выпускал из своего брюха худощавых крестьянок. Они топтались несмело, с переглядками, точно за весь путь успели тысячу и один раз пожалеть, что самолично продались борделям. Им щедро заплатили, отсыпав столько серебреников, сколько они бы за всю свою жизнь не заработали. Ни батрачество в полях, ни постирочные и бакалейные дела никогда бы так не обогатили за раз, как щедрые сутенеры Подземного города. Карин же лишь поставщик и гарант безопасности — крошечный винтик в крупной системе, запущенной Мизьером. До Клауса людей чаще воровали, денежно обманывали, обещая помочь добраться по Подземелья, а если девушка родом из самых отдаленных уголков Стен, то путь обходился в копеечку. Он всё упростил, рассадив «нужных» людей и создав точки «отправления» по всей территории королевства. Упрощенная схема сведения — залог четкой работы.

Но, смотря на понурые лица утомленных дорогой девушек, Карин заныла по ним душой. Все они надеялись на богатства, даже ценой своего тела, не задумываясь о нескончаемом списке последствий: от навеки испорченной репутации до страшных болезней и мучительной смерти. Внизу мало кто церемонился с проститутками. Может, мадам Ракель и будет нежна с ними в некоторых вопросах, чего не скажешь о других, а ведь отнюдь не все попадут к местной сердоболице Ракель...

— Вот, — мадам переняла небольшой ящичек от одного из охранников дома и вручила Хуго. Карин приоткрыла крышечку и, убедившись, что пухлых мешочков нужное количество, кивнула. — И... еще кое-что...

Засунув руку во внутренний карман накинутой шубы, мадам Ракель вытащила жестяной ларец. Старенький, побитый по углам и местами заржавевший.

— Откуда? — Карин взяла шкатулку и тотчас же открыла.

Затхлый запах старины и пыли хлопнул по носу.

— В пристройке, где ты когда-то жила, пошла черная плесень. Всё проела. До последней деревяшки. Мы всё снесли. А когда снимали полы, то нашли полость с тайником. Я сразу поняла, что он твой. Ты всегда была смышленой.

— Вы открывали?

— Конечно! — воскликнула мадам, придирчиво рассматривая проходящих в дом девиц. — Я надеялась найти деньги, а нашла твои «драгоценности».

— А если бы нашли деньги? — с улыбкой продолжила Карин, уже зная, каков будет ответ. — Забрали бы себе?

— Конечно!

Возвратившись домой на поверхность вместе с новой горничной Глэдис и ее сыном Йогоном, Карин намеревалась пойти к рабочему столу наверх, однако на пороге ее перехватила суетная, но такая добрая мисс Линд. Она поздоровалась и известила, что ужин готов и давно ее ждет.

— Вам принести наверх, мисс Карвен? — роптала она, разглаживая клетчатую юбку.

— Да. Будь любезна, — кивала Карин, тихим шагом подбираясь к лестнице.

— Полчаса назад охрана передала вам письмо. Оно уже у вас в кабинете.

Карин застопорилась на первых ступенях лестницы. От услышанного грудь сдавил спазм. Неугомонные переживания схлестнулись с надеждой.

Быть может...

— Оно от Траут?

Карин обернулась к мисс Линд, но вместо подтверждения столкнулась с состраданием старой женщины.

— Нет, мисс Карвен. В дом тоже не приходила.

— Понятно, — не теряя самообладания, проговорила Карин, — Да, мисс Линд! Внизу вас ждет подарок.

— Подарок? — всполошилась мисс Линд. — С чего вдруг?

— Вам давно нужны были еще одни руки. Теперь у вас будет помощница: устройте ее и накормите. С ней мальчик. Предложите ему сладости. Расскажите правила, и пусть с завтрашнего дня приступает к работе.

— Мальчика? Хорошо, сделаю. Мисс Карин, такая вы всё-таки сострадательная, что аж сердце щемит, — с грустью закончила задушевная мисс Линд.

На слове «сострадательная» Карин украдкой усмехнулась: наверное, только мисс Линд могла дать волю чувствам и сказать, что на уме. Карин удивляло, что домработница окружала ее заботой, как родную дочь. Считает ее милосердной, хотя Карин не то чтобы была согласна с ее комплиментом. Она мало что делала от чистого сердца, разве что ради будущей выгоды. Да и сердце ее запачкано тиной подземелья, которую как бы ты ни смывал — никогда не смоешь. В глазах общества она всегда была неприступной сукой и безжалостной блюстительницей правопорядка. Даже родная сестра относилась к ней настороженно, а потом так и вовсе сбежала.

Прошло больше трех дней с их скандала, после которого Траут собрала вещи и свинтила к Кенни. «Я сама разберусь, где мне быть и за что бороться!» — крикнула она в тот вечер в лицо Карин, которая так отчаянно на протяжении месяца пыталась ее спасти и образумить. Появление мальчишки-титана запустило вереницу проблем, создав переполох в государстве, а где переполох, там и смерти. Ни один аргумент не мог заставить упрямую Траут отчислиться из отряда Кенни Аккермана. Даже приставленный к ее виску пистолет не переубедил ее.

«Я лучше тебя самолично прикончу, чем позволю кому-то тебе навредить».

Произнесенные тогда Карин слова саднили память. Не одну неделю она боролась с сестрой, лично запрашивая перевод Траут без ее согласия, но Аккерманское начальство не соглашалось ее отдавать. Кенни Аккерман оказался хворью для Карин: когда-то он разлучил ее с Леви, а теперь отбирает сестру. Недобрые слухи бродили о его отряде по Полицейскому штабу, а уж Карин, вхожая в Теневую систему, давно ими перенасытилась. Будь всё проще, она бы забрала Траут к себе, помогла бы ей подняться до самых громких званий, спрятала бы от грядущих бед, жизнь бы положила за то, чтобы все ее желания исполнились, но беда была в том, что желаний-то у нее и не было. Ей всё было безразлично.

Кроме Кенни-Потрошителя и его идей.

Карин и понимала ее, и не хотела понимать одновременно. Карин боялась потерять то, что уже было однажды потеряно и так тяжело возвращено — сестру. Семью. Вот она — истинная драгоценность, а не тот хлам в древней шкатулке.

Эти Аккерманы сводили с ума...

Взойдя на второй этаж, она заметила, что дверь в спальню Траут закрыта. Тогда дышащая на ладан надежда отошла в мир иной. Траут никогда не закрывала дверь.

В кабинете был растоплен камин. Стеклянный графин с крепким гордо возвышался на серебряном подносе в окружении увесистых стаканов. Свечи были зажжены. Карин уселась в мягкое кресло прямо в плаще. Перед ней лежал конверт. Без надписей, без эмблем. Наспех запечатанный сургучом. Так ей отправляли известия из разных уголков Стен. Ее уши и глаза были повсюду. Они были среди базарных лавок, кителей и больничных халатов. Собирали слухи и горячие новости, разведывали лучше столичных детективов. Мужчины и женщины, старики и дети денно и нощно работали во благо Теневой Полиции за щедрое вознаграждение.

Карин вскрыла донесение. Прочитала. Немногословно поразилась:

— Какая абсурдность.

Встав из-за стола, Карин прошла к камину и швырнула бумажку в пламя. Кочергой в довесок хорошенько закопала лоскуток среди поленьев.

«Рэйла Келлер была тайно объявлена изменницей и взята под стражу Разведкорпуса. Ее подозревают в сговоре с титаноподобными. Крайне секретно».

«Ну и доносчики, — подумала Карин, — совсем разучились работать. Уже стали выдумывать ради наживы». Карин зареклась обязательно со всем разобраться, и, хоть новость была ошеломляющей и совершенно нелогичной, мизерный шанс на правдивость всё-таки оставила. Людям известно, что с ними станется за ложные наводки. Сев обратно в кресло, она решила дождаться Финиана, который должен был в течение часа или двух объявиться с докладом. Тогда всё и прояснится. Наверное.

Устало вздохнув, Карин засунула руку в широкий карман и вытащила жестяной сундучок. Поставила перед собой и с затаенным дыханием открыла. Открой его посторонний, то изумился бы, что за чудак в одном месте сложил галимое барахло. А ведь каждая вещь хранила в себе историю.

Вот перочинный ножик, который Леви еще подростком выиграл в карты и подарил ей. Она его не успела забрать из дома, когда Кенни буквально из кровати выдернул ее и поволок в притон мадам Ракель, где она и провела оставшуюся в Подземелье жизнь. Ножик попал к ней назад, когда вылетел из кармана Леви при драке на местном рынке. Карин видела ее, но сама не показывалась, спрятавшись за бочкой. С их расставания тогда прошел год, и полгода как у нее была цель выйти на поверхность любой ценой. Потому она и не вышла к нему, а после, пройдясь по площади побоища, наступила на этот самый ножик.

Старую куклу они сшили вместе с Траут еще на поверхности. До жизни в борделе. В том самом трактире, в котором они обе родились и пробыли недолгое детство. В том самом, который Карин, вернувшись наверх, спалила с трупами прошлого.

Карин пригладила растрепанное перо, которое поймала с Леви. Оно запорхнуло в Подземный город через узкую пещерную щель. Леви посадил Карин к себе на шею, чтобы она перехватила перышко до того, как оно бы приземлилось в глинистые низины. С помощью черных ниток Карин ловко вплела его себе в хвост и носила не снимая до тех пор, пока его не выдернула мадам Ракель.

Под пером перекатилась бусина. Она была с первого платья Карин, подаренного ей мадам Ракель.

У стенки ларца в рулон были свернуты пожелтевшие бумажки. Карин аккуратно достала их и развернула. На них — ничего. Пусто. Но то лишь иллюзия!

Приблизив к огню, Карин прогрела старую бумагу, и лимонный сок, используемый вместо чернил, проявился буквами. Обрывок оказался неотправленным посланием Леви. Карин отложила листок, забила трубку и закурила. Неспешно пуская дымные кольца, она со стыдом вчитывалась в свою детскую писанину. Правду говорят, что влюбленность мозги отшибает, а если еще и по юности, то просто караул! На что она надеялась, марая бумагу? Что он вломится в бордель и высвободит ее? А как Карин планировала передать бумажку, она уже не помнила.

«Меня держат в доме мадам Ракель. Сюда меня продал Кенни. Я не знаю как, но я здесь не останусь, я должна выбраться. Я сижу в комнате без окон, за дверью дежурит амбал. Я не работаю, не буду. Лучше сдохну. Пожалуйста, приди ко мне, Леви. Помоги. Твоя Карина».

— Карина, — прошептала Карин, поднеся уголок бумажки к свече. Старая писанина вспыхнула мгновенно, и пламя почти полностью сожрало ее невысланную мольбу.

Убрав с подноса бокалы и графин, Карин бросила на него дотлевать бумагомарание. Наблюдая за тлением, Карин вспомнила, насколько они были с Леви наивны. Влюбились друг в друга, заигрались, вот их и оттащили друг от друга, расцепив, как слепых котят. Да они и ослепли от чувств, а Подземный город слабостей не прощает.

«Ты делаешь его слабаком! Баб иметь надо, а он в любовь играет! Не заметите, как оба сдохните», — басил Кенни, волоча ее в дом мадам Ракель.

Как бы Карин его ни ненавидела, Кенни был прав. Им следовало расстаться, чтобы стать сильнее, циничнее, опаснее. Не разойдись они по сторонам, то смогли бы попасть на поверхность? Не закололи бы их спустя год?

— А ведь ты всё-таки пришел за мной... — бормотала Карин, перелистывая страницы памяти. — Но поздно, Леви, очень поздно...

Он пришел, когда она познакомилась с Феликсом — со своим билетом на поверхность. Их дружба с покойным графом только зарождалась, он только начал ей раскрываться. У нее не было выбора. Она должна была прогнать Леви, должна была. Иначе бы потеряла всё, что так долго и мучительно строила — новую себя.

Причмокивая трубкой, Карин полезла в нижний ящик стола, потянула его на себя и из-под папок достала связку писем. Ее с теперешним капитаном Леви переписку. На первых порах он писал более требовательно, даже со страстью, на которую был способен, с претензиями и предложениями по датам их встреч. Тогда он только затесался в ряды Разведкорпуса, а она уже маршировала с капитанскими значками по коридорам Военной Полиции. Практически каждая их встреча заканчивалась бурным сексом. Он словно ей мстил за то, что в тот раз она его прогнала. Унизила, выбрала какой-то притон вместо его покровительства, а ведь на тот момент Леви подмял под себя треть города! Какой же для него стал пощечиной ее отказ уйти с ним.

Скорее всего, он знал о появлении Феликса и его намерениях касаемо ее. Иначе он не стал бы так опрометчиво себя вести, идя к ней на таран. Леви никогда не хотел ее отпускать и всегда желал вернуть. Не хотел делить и после того, как сам поднялся. Она перестала считаться с ним с тех пор, как похоронила себя, юную и простодушную, в борделе. Заживо.

Карин веером разложила его письма. Тут и формальности были, и личная неприязнь проскальзывала, и откровенное желание выдрать ее как сидорову козу, но при встрече он всегда сохранял тотальное хладнокровие. И коснуться ее при ком-то не смел. Можно было предположить, что его горячка прошла сама собой, но нет: в его разуме поселился червячок Джорджиана, почти такой же, как Феликс у Карин. Почти. Карин печально усмехнулась, клацнув зубами по трубке. Феликс для нее стал смыслом, а для Леви его Джо — антидотом от первой любви. Карин провела пальцем по его выписанному имени. Она раньше не перечитывала письма, но все тщательно берегла. Со знакомства с Феликсом чувства к подземному бандиту поутихли, превратились в приятную ностальгию о былом, о девичестве.

Вдруг в дверь постучали, и через секунду она отворилась. Карин ожидала встретить мисс Линд с едой, а в итоге увидела возвратившегося с задания Финниана. С ее ужином на руках.

— А, это ты. Как поездка?

Финниан прошел до кабинетного стола и поставил в угол поднос. Карин сдвинула вбок переписки и взяла с подноса закуску.

— Угощайся, — предложила она, но он отмахнулся, сев на приставленный стул.

— Спасибо, не голоден. Поездка прошла удачно. Я передал лейтенанту Арье Кич документы и ваше письмо.

— И как? — безынтересно спросила она. — Ей понравилось?

— Думаю, она испугалась.

— Так напугала моя помощь Разведке? — съехидничала Карин, засовывая в рот последний кусочек. — Я всего лишь решила сократить маршрут своего подчиненного за ее счет, а она уже перепугалась. Довольно хилая.

— Насмехаетесь, — блаженно подметил Финниан, и Карин подмигнула. — Испугалась того, что вы решили действовать через нее. Очевидно: она не дура. Понимает, что дальше может последовать.

— Это хорошо, что понимает. Пусть будет начеку. В будущем поймет, что с нами следует сотрудничать, а не враждовать.

— В будущем? К чему вам она? К Пиксису разумнее подходить через Анку.

— А мне Дот и не нужен.

— Тогда?..

— Подумай, Финниан, подумай, — подстегнула его Карин, закатив глаза.

Вскоре он кивнул, сжав кулаки. Понял план. Нет ничего проще подхода к цели через близких. Нажимая на одну, затрагиваешь рыжую, а через нее царапаешь и сильнейшего воина человечества. Леви мог не болтать, не показывать публике себя настоящего, но Карин, помнившая его еще мальчишкой, читала его, как раскрытую книгу. Он любил Келлер.

— Эрен, так?

— Клаус мечтает заграбастать себе эдакую диковинку. Да не только ему он нужен. Столько людей слюнями исходят, и каждый спит и видит, как разделывает несчастного, будто лабораторную мышь. Хоть рви его и раздавай. Раз эта Арья такая пугливая, то это даже хорошо. Надо будет изучить дела ее семьи, — дополнила Карин, потягиваясь за вторым треугольничком закуски.

— Сделать запрос в Налоговый центр?

— Для начала — да. Также я бы приставила наблюдателей. Дворовая ребятня отлично подойдет.

— Вы про беспризорников?

— Да. Тихие и хорошие следопыты. Отличные работники.

— Но всё-таки — это дети. Не лучше ли мне самому?..

— Нет. Тебя узнают. А чумазых детей не запомнят. Не забывай, что половина состоит на службе у Клауса, так что что-то да понимают. Я бы сама прогулялась: давно не работала под прикрытием... Было занимательно. Но дела, дела... Скоро я снова спускаюсь в Подземный город.

— Зачем?

— Крысолов распоясался.

— Одна? Вам не следует идти в одиночку! Это опасно! — возразил посмурневший Финниан.

— Тебя я не возьму.

— Да что ж...

— У тебя тут работа. Запрягу Хуго. Он приятный собеседник.

— Этот громила говорит по одному слову в час.

— Говорю же: приятный.

— Лучше возьмите Симуса. Он резвый, отличный стрелок, крайне внимателен.

— Тогда нас точно укокошат. У него также крайне острый язык. С другой стороны, ты прав: лишние глаза не помешают. Возьму обоих. Клаус и в одиночку способен всех перепугать своим сумасшествием. Каждую неделю с ума сходит, а нам потом прибираться за ним по всем городам.

Финниан согласился и взялся за графин, плеснул в два стакана по бордовой настойке. Не успели они выпить, как в дверь заколотили. Карин и Финниан тут же оставили стаканы и схватились за наганы.

— Входите! — рявкнула Карин.

В кабинет явилась Глэдис. Всполошенная, но серьезная. Разведя руками, она сказала, что Карин просит некая Рэйла Келлер. Такого поворота событий никто не ожидал.

— Пускай, — приказала Карин.

Взведенные курки бесшумно опустились. Навостренные Карин и Финниан притворно расслабились. Послышались шаркающие шаги в холле. Шаткой походкой побледневшая Рэйла вошла в кабинет. Она ковыляла с конвертом и, дойдя до стола, положила его прямо перед Карин. Взяв старый перочинный ножик Леви, Карин приготовилась распаковать посылку, но она уже была вскрытой.

— Что это значит? — спросила, взмахнув разрезанной стороной.

— Добрый вечер, — прохрипела Рэйла. — По приказу главнокомандующего Разведывательного Корпуса я была направлена в Главный Архив за оригиналами дел всех недавних выпускников Кадетского Корпуса, но по прибытии в Архив меня уведомили, что... Ах, что вы всё изъяли...

Ее штормило. Она облизывала губы, болезненно морщилась и делала внушительные паузы. Карин попросила Финниана налить воды и передать стакан Келлер. Та с благодарностью приняла и, смочив горло, продолжила говорить:

— Простите... Да, могли бы предоставить мне все документы немедленно. Это срочно. И еще...

Она дрожащими пальцами вытащила из внутреннего кармана письмо и отдала Карин. Синяя печать Разведкорпуса блестела и переливалась под светом свечи. Всё тем же перочинным ножом Карин вскрыла на этот раз запечатанное послание. Четко разложенный, выхолощенный отчет на один абзац, и суть его — разведчики наткнулись на очередного разумного титана, которого прозвали «Женской особью», и если сейчас не принять радикальные меры, то, возможно, уже завтра мир погрязнет в хаосе. Прочитав до конца, Карин приказала Финнинану мчаться в Полицейский штаб и вместе с отрядами приступать к эвакуации.

— Эва?.. — хмурилась Рэйла, глядя вслед ускользающему Финниану. — Эвакуации? Что происходит? К-куда?

Карин смутилась. Странное поведение Рэйлы наталкивало на две мысли: или она была в дробода пьяной, или страдала от травм, полученных после сражения с Женской Особью.

— Как тебя такую отпустили на задание? — подчеркнуто произнесла Карин. — Тебе самое место на больничной койке.

— Просто дорога... утомила. Извиняюсь за свой вид.

Рэйла говорила вежливо, но ядовито. Карин знала о ее к ней неприязни и считала ее вполне оправданной, но внимания на нее не обращала. Для Карин чужие эмоции давно стали фоном, и лишь единицы волновали ее сердце.

— Так что же, всё-таки... Эвакуируют столичных?

— Получается, детали тебе неизвестны? — проигнорировала Карин вопрос Рэйлы.

— Никак нет.

— А это письмо предназначалось конкретно мне или нет? Здесь нет обращения.

— Велено было предать Полиции. Всё равно кому, но при лучшем раскладе — вам.

— Вот как... Довольно странно, что тебя не посвятили в курс дела, — размеренно покуривая трубку, Карин без стеснения рассматривала Рэйлу: побитая, в мятой рубашке и с растрепанными волосами, она пялилась на нее помутненным взглядом. — Почему тебе не рассказали? Ты вхожа в Элитный Отряд, на короткой ноге с командованием...

— Это не так.

— Это так, Рэйла. Уж я-то знаю, кто твой дед.

— Может, поэтому мне не всё рассказывают? — саркастично спросила она. — Очень разумно, не считаете?

— Не считаю. Я нахожу странным твое отстранение, — Карин медлила, будто время остановилось специально для них. Будто не нужно было скорее передавать папки, спешить на подмогу к Финниану.

Видимо, бредовый донос был не таким уж и бредовым.

— Какое отстранение? — прочеканила Рэйла. — О чем вы говорите, майор?

Посреди мрачного кабинета рыжеволосая пакля, еле державшаяся на ногах, казалась жалкой. Ей было невыносимо находиться в полицейском обществе.

— Впрочем, — Карин поднялась с кресла, — сейчас не время для раздумий, ведь так? Тебе необходимы анкеты.

— Так точно.

— Проходи. Садись на мое место: я не дам тебе забрать документы с собой, поэтому будешь изучать здесь под моим пристальным присмотром.

— Простите, — возмутилась Рэйла, — но так не положено. Вам следует просто передать их мне, и я единолично всё заполню без вашего надзора.

— Не положено передавать в третьи руки архивные вещи, выданные под подпись. Так что? — Карин прошла до конца длинного кабинета и, встав у высоченного стеллажа с книгами, повернулась к взъерошенной Рэйле. — Останешься и выполнишь приказ или воротишься к своим с ничем?

Карин безмолвно наслаждалась негодованием рыжей. Она закипала, белела и поджимала губы, сверля ее такой неистовой ненавистью, на которую способен лишь человек, что-то потерявший. Карин прекрасно понимала ее чувства и знала причину их возникновения: ни одно дело, которое Карин доверяли, не проходило бесследно. Служба выжигала под кожей отпечаток ее деяний, исполненных по приказу. Крики, стоны, мольбы и хруст костей, проклятия и харчки в рожу — первые ступени в охранном отделении, и чем выше взбиралась Карин, тем больше ответственности и тем более ужасные приказы спускались на ее плечи. Семья рыжей бедолаги стала одной из многочисленных жертв структуры, и, конечно, Рэйла ей этого не простит.

Бесстыдство или дано от природы, или вырабатывается годами. Карин вымуштровали в борделе. Теперь она и есть правосудие, выживающее в вечной несправедливости.

— Ну? — подталкивала Карин Рэйлу.

— Хорошо, — сдалась она, скрипя кулаками. — Будь по-твоему.

Рэйла сняла с плеча торбу, взялась за бляхи ремней. Расстегнула снаряжения. Осторожно уложив на пол привод, вместе с рюкзаком обошла рабочий стол и села в предложенное кресло. Карин довольно хмыкнула и обернулась к массивному стеллажу, в котором скрывался один из множества тайников. Весь ее дом был напичкан секретными хранилищами, и только Богини ведали, как Карин удавалось об них не спотыкаться. Карин запоминала всё — привычка, вбитая в ее голову Феликсом: всё замечать и ничего не забывать.

Звякнула связка ключницы в худых пальцах. Вытащив крошечный посеребренный ключик, Карин вставила его в узкую замочную скважину, вырезанную сбоку шкафа. Несколько раз повернула, и отворилась дверца — внешняя стенка, — за которой и были документы выпускников. Забрав несколько томов, Карин разложила их перед Рэйлой. Сама присела напротив, на место Финниана. Продолжила размеренно курить.

Сначала разведчица развязала ту, что была поближе, шмякнула обложкой по перепискам и принялась вчитываться. К работе она отнеслась ответственно: штудировала информацию, выписывала на листки, сверяла с делами других, перечитывала, делала себе пометки и перебирала сшитые листы. Следя за чужой работой, Карин доела бутерброды, а затем перешла к печенью и несколько позже попросила чаю. Голодный день сказался неконтролируемым, вдруг вспыхнувшим аппетитом. Скука всё отягощала: не будь здесь Келлер, она бы почитала книгу или старые дела с не менее интересными сюжетными поворотами. Был как-то на ее юной практике бродяга-медвежатник, вскрывающий замки так филигранно, что, даже когда лупу подносили к замочной скважине, нельзя было выискать ни одного зазора или царапины. Он очень аккуратно похищал ценности, вплоть до ложек, но никогда не забирал все. Брал столько, сколько бы не бросилось в глаза. А когда они его поймали, оказалось, что за его плечами вертелся подпольный синдикат. Там нашлись и разыскиваемые щипачи, и торговцы нелегальных сладостей и маковых паст, и, конечно же, игральные хижины. Сколько шуму было в тот год: народ бушевал, требуя расправы, а элита подкупала редакции, требуя печатать всё что угодно, лишь бы меньше вспоминали о пойманных группках. Всё равно часть воров пришлось пересажать, а часть...

Скрип пера на время стих. Карин покосилась на Рэйлу, потягивая чай вприкуску с печеньем. Рэйла заметила оставленные переписки, и, кажется, умудрилась из кучи выцепить важные слова и то самое имя, по которому сходит с ума половина дев королевства. Рыжие брови дрогнули, суженные глаза застыли на бумаге, пока чернила, набранные на перо, накрапывали мелкими каплями на краю бланка. Кружка Карин опустела, а закуски — закончились. Карин поставила чашку обратно на блюдо, и раздавшийся звон разбудил Рэйлу. Она продолжила писать, но уже без былой уверенности. На ее лице появилась растерянность, подернутая поражением. Карин в уме победно щелкнула пальцами: она так и знала, что не только Леви влюбился, но и Рэйла в него! Прав был Кенни, когда говорил о чувствах и слабости, ой как прав! Но, увы, любовь бывает разной, и каждое ее воплощение становится чей-то слабой пятой.

Чем же она так привлекала Леви? Рыжая ведьма. Рыжая. Поганый цвет. Похожий же был у той девчонки — Изабель. И у другой его служивой – вроде бы Петры. Окружил себя рыжим плевелом. Но Леви никогда не выбирал в любовницы рыжих: ни внизу, ни наверху. Бывали беловолосые, но не... рыжие. Что она, что Джорджиана — девушки типажа его матери: темноволосые, розы с шипами, ласковые и грациозные. Рэйла же неотесанная жужжащая пчела, заснувшая в первом пионе и захмелевшая от пыльцы.

Как? Как такая неаккуратная и развязная девчонка сумела приворожить холодного капитана, помешанного на чистоте? Только в книжках противоположности притягиваются; в жизни же непохожесть вырастает между людьми глухой стеной. Под каким предлогом Рэйла затащила Леви ночью в Полицейский штаб? Или он, прознав о ее похождениях, решил незаконно проникнуть для внутренней разведки и поиска информации? Компромата. А как Рэйле удавалось не попадаться? О городском штабе ходили дурные слухи, мол, завелось привидение покойного генерала, который из-за того, что перед смертью ему так и не дали пригубить, стал портить вино. Мистические истории плодились и преображались во мрачные сказки о проклятиях на скорейшую смерть, и многие служивые отказывались командироваться в нехороший штаб, умоляя сослать их хоть в любой хутор, лишь бы не туда.

Вряд ли Рэйла, таскаясь за вином, преследовала цель свести с ума роту полицейских, но она почти справилась. Если бы не та оброненная шапка, то все бы и дальше верили в призраков. Придурки. Вероятно, потому и не слышали свиста УПМ, что придурки? Или списывали на загробное завывание? Тогда полнейшие идиоты. Нет, тут дело явно в другом: не могут же все быть дураками. Карин присела у привода Келлер, присмотрелась, даже потрогала, но так ничего и не обнаружила. Взяла со стола свечу, поднесла поближе к конструкции и...

— Что вы делаете? — протрындела Келлер, оторвавшись от письма. — Вы сейчас его воском заляпаете. Не ототру же!

— Как тебя не заметили? — спросила Карин, придирчиво всматриваясь в детали. — Что ты сделала? Какой чистый, чего не скажешь о тебе.

— Ничего я не делала! Вообще не понимаю, о чем речь! Кто меня должен был заметить?

Рэйла и вправду выглядела гораздо неприятнее, чем собственный привод. Помятая рубашка, стертые края рукавов куртки, вместо волос — гнездо, и весь балаган никак не резонировал с пусть и побитым в сражениях, но до блеска начищенным прибором. Карин встала, приглаживая плащ. Нет, она действительно околдовала Леви, иначе нельзя объяснить, как он так опрометчиво втюрился в лохудру.

— О Штабе Военной Полиции, конечно. Неужто ты надеялась, что я не узнаю? Благодаря Милосердной Сине ты всё еще жива, — сказала Карин и тихо добавила: — Ну и капитанчику твоему, конечно.

Оцепеневшая Рэйла, накапав еще пару чернильных пятен, отмерла и отложила перо в сторону. Напрягла шею и плечи. Наконец заговорила:

— Я имею право против себя не свидетельствовать. Я знаю законы Людской Хартии.

Карин утомленно вздохнула и, назло Рэйле поднеся свечку к держателю тросов, подняла ее низом вверх. Как только первая капля воска упала на привод, Рэй всполошилась:

— Ч... Что ты делаешь?! Прекрати!

— Нет смысла отпираться, — монотонно произнесла Карин. — Отбрыкиванием ты меня только дразнишь. Я в курсе, что ты в последний раз залезла не одна, а с капитаном Леви. Что вино подменили, чай стащили, и... Он решил вернуться к истокам или у вас всё настолько плохо с довольствием в Разведкорпусе? Есть предположения, как на ваш ночной визит отреагируют в совете вышестоящ...

— Ладно! — завизжала Рэйла, подбежав к приводу. — Скажу! Руки только убери! Хоть бы не закоротил...

Крошечные капли, как разбившиеся горошины, украсили железо, заляпав выход для тросов. Рэйла принялась быстрее очищать УПМ, пока воск не запекся. Наслюнявив рукав куртки, натирала до блеска. Странная она: за оружием ухаживает, а за собой — спустя рукава.

— Заглушки, — проворчала Рэй за спину. — Они убирают свист, но съедают скорость. Я всегда старалась ходить во время пересменки, поэтому обычно меня не замечали. Ну что я сделаю, если полицейское вино так хорошо расходится! Ваши же нажираются, как свиньи, и после бутылки им уже всё равно что пить: элитное или бурду с мочой.

— Ты мешала варенье с мочой? — хихикнула Карин.

— Нет, конечно! — воскликнула Рэйла. — Но я всё бы отдала, чтобы хоть такое пойло попало на твой стол. Ты, чудовище карательного отряда, загубила столько жизней...

Вяло посмеявшись, Карин попросила показать ей заглушки. С великим нежеланием Рэйла сложилась под давлением шантажа у торбы в поисках звукопоглощающих примочек. Карин оглядела их, перекатила на ладони: мягкие, темно-коричневого цвета, будто сваренные из природного битума.

Любопытно.

Скука лучше убивалась дурацким развлечением, чем едой. Да и пользы от болтовни бывает больше, чем от еды. Карин не назвала бы Рэйлу забавной, но она однозначно была легко возбудимой. В ней бурлила молодость, била ключом, выливаясь эмоциями на лице и в голосе. Ей можно было бы без затруднений управлять или подталкивать ее к чему-то...

«К чему-то».

Споткнувшись о засиявшую на горизонте идею, Карин механически отпила из стакана. Что, если и правда можно?

— Значит, отголосок покойного Гарольда Келлера ожил в тебе.

— Даже в мыслях не смей произносить его имя! Ты убила его и бабушку, когда ворвалась с отрядом в наш дом! Сожгла сарай и все его детища, спалила наш дом...

Рэйлу прорвала давняя жажда мести. Карин нисколько не удивилась: не секрет, что родственники казненных ненавидят палачей. Примитивность. Однако Рэйла вдобавок служивый человек, и уж она-то должна понимать, что есть приказ. Не Карин взбрендило утром пойти и приговорить старика, которому осталось доживать два понедельника. Она всего-то правая рука рока или же правосудия — и не более.

— То, что огонь перекинулся с сарая на жилое помещение, не наша ответственность, — сухо проговорила Карин, пока Рэйла пуще распалялась на гнев. — Его устранили именно из-за его разработок, созданных по материалам запретной литературы.

— Он хотел модернизировать УПМ, чтобы люди больше не погибали!

— Люди всегда будут умирать. Это неизбежно.

— Неизбежно, — фыркнула Рэйла, убрав в карман заглушки. — Да что ты понимаешь? Хоть раз была за стенами? Видела титанов вживую и не на привязи? Хруст, с которым они перемалывают в муку кости, до сих пор звенит у меня в ушах. Тебе не понять... Если есть возможность хотя бы попробовать уменьшить количество жертв, то надо пробовать. Надо! Вы же не дали и убили.

Она старательно буравила Карин презрением, но знала бы она, сколько дерьма Карин пришлось навернуть столовой ложкой за три десятилетия, то оставила бы безуспешную затею призвать ее к совести. Мелкие забавы разбавляли беспросветный мир Карин, выточенный на преданности и исполнительности.

— Ты должна осознавать, как строится служба: дали приказ — изволь исполнить без пререканий, — нравоучительно заговорила Карин, сменяя тон на более доверительный. — Думаешь, ваша Разведка такая белая и пушистая? Благородное отделение по борьбе с титанами? Тебя нагло используют свои же, а ты этого не замечаешь. Ищешь врагов в других. Наивная. Ты разменная монета в большой игре, Келлер, разве ты этого еще не поняла? Не задавалась вопросом, как Эрвин так лихо справляется с безнадежным подразделением? Эрвин всю жизнь торговал лицом и склонялся к тем, кто больше отсыпал Разведке. Если в его дело щедро проинвестируют, то он кого угодно продаст. Даже Пиксиса, а его, я тебя уверяю, немало людей хотят убрать. Слишком он влиятельная фигура, несмотря на его пороки, человек с мозгами, и не всем это выгодно. Выпьешь?

Откупорив стеклянный графин, Карин разлила по двум стаканам и один передала Рэйле. Она без лишних слов приняла, не утратив вспыхнувшего запала:

— Не всем выгоден сильный Гарнизон? Чушь несусветная! К чему ты клонишь? — прищурилась Рэйла. — Эрвин что-то имеет против главнокомандующего Гарнизона? И это ересь! Они главные союзники, и даже если командор Эрвин беспринципен, то не настолько, чтобы торговать соратниками.

— Я тебя умоляю: какое примитивное мышление юного мозга. За обнуление долгов и прилив денег в корпус Эрвин готов на многое пойти. Ты в курсе, что у Разведки имеется огромный долг перед Гарнизоном, и объявление тебя изменницей Короны — отличный способ сместить Пиксиса с места, подмочив его репутацию с помощью тебя? Убить двух зайцем одним выстрелом — в духе Эрвина. Знаешь, есть такое выражение: «Скажи мне, кто твой друг, и я скажу, кто ты». Так кто его верный друг? Назовешь мне имя?

Грудь Рэйлы вздулась и застыла на вдохе. Ее точно расперло от ярости.

— Полиция всегда строила козни против Разведкорпуса, — враждебно проговорила Рэйла. — Твои слова тому доказательство.

— Козни, — усмехнулась Карин, — красиво описала суть охранного отделения. Мы охраняем людей от людей, а вы — от титанов, но титаны по своей природе тупые, а люди — хитрые мерзавцы. Человек зазывает человека на смерть под соусом высоких моральных идей, пропагандируемых в вашем Корпусе. Для вас жизни людей — такие же ресурсы, как и для всех, но никто настолько халатно к ним не относится, как бравая Разведка. Каждое подразделение запачкано кровью, без исключений.

Поморщившись и покачав головой, Рэйла поставила на стол стакан. Встряхнулась и изможденно спросила:

— Майор, что ты от меня хочешь? Вся эта баллада о жестокости и несправедливости к чему-то должна меня подвести? Тебе что-то надо.

— Сейчас? Ничего. Мне банально скучно с тобой сидеть. Работой заняться при тебе не могу, книжку тоже не почитать, и смотреть на тебя тошно. Неужели тебя саму не тошнит от собственного цвета? Или ты оттого зеленая? Быть рыжим — что быть с рождения прокаженным.

— Если так скучно и я мешаю, то, может, соизволите помочь? — возвратилась к письму Рэйла. — Ты же тоже меня терпеть не можешь, как и я тебя. Чего тогда сиськи мять.

— Зачем мне тебе помогать? Только чтобы ты побыстрее ушла и я занялась делами? Нет, я лучше потерплю и развлекусь. Потреплю тебе нервы, и ты сама не заметишь, как сбежишь. Лучше пиши, старайся не отвлекаться, не пререкаться, тогда быстрее закончишь и принесешь отчетность в срок, а времени у тебя в запасе... Не более трех часов до начала операции.

— Всё-то тебе известно... — цокнула Рэйла.

Карин села на стул и забила по-новому трубку.

— Заполняй лучше бланки и без помарок, — шепелявила она, зажимая между зубов загубник и поддавая огонька в чашу, — но с такой нерасторопностью ты и за трое суток не управишься.

— Тут всего четыре папки.

— Да, и еще пять я не вынесла.

— Серьезно? О Сина!.. Мне надо управиться до утра. Ты можешь меня не отвлекать? Пожалуйста.

— Я могла бы тебе даже помочь, — участливо зароптала Карин, не без фальши, — предоставив свои записи с выдержками и сводом сравнений, но зачем мне это делать?

— А

х, так всё-таки что-то тебе нужно! Хочешь подвести меня под одолжение, да? Ладно, времени у меня всё равно нет, так что, — Рэй махнула рукой, — давай же, говори!

— Я уже сказала, что сейчас мне от тебя ничего не нужно. Но однажды ты можешь мне понадобиться, и тогда ты безропотно придешь и выполнишь для меня услугу.

— О нет, — воспротивилась Рэйла, сдвинувшись, — подписывать договор с тобой без знания сути — это подобно самоубийству. Я хоть кукухнутая, но не настолько. Расскажи сейчас, что тебе надо. Сразу скажу, что я не стукачка и подлянки своим строить не буду, хоть убивай

— Это тебе надо, — указала Карин, — чтобы я тебе сейчас помогла. Может, чтобы уничтожила доказательство и не сшила на тебя с Леви дело. Учитывая его куражное прошлое и подземный бандитизм, и при поддержке определенных людей его смело можно упечь с тобой на пару на очень долгий срок. Если поднимать факт признания твоей измены, то и Пиксиса отстранят в тот же день, когда вас возьмут под арест. И тогда карьера твоего деда и популярность капитана Леви безнадежно потухнут, как догоревшая свеча. Мне же от тебя сейчас абсолютно ничего не надо. Так что? Моя помощь всё еще необходима или уже нет?

С удовольствием раскуривая трубку, Карин затаилась в ожидании. Пламя свечи отлично выделяло дрогнувшие желваки Рэйлы, подсвечивало залегшие под глазами мешки и свежие ссадины. Драки с титанами всё-таки старили, добавляя молодому лицу лишних морщин. С другой стороны, понятно, почему Леви выбрал именно ее: всегда под рукой, своя и многое смыслит в разведческом быту, по-армейски шугануть ничего не стоит, если сильно охамеет, а если жутко надоест, то всегда можно «случайно» толкнуть в спину прямо над раскрывшейся пастью гиганта, и следом...

Эпитафия: «Смело сражалась за жизнь человечества». Конец романа.

Таким образом, разбивалась всякая романтика, но обретала жизнь банальная практичность, способная существовать исключительно в безумной фантазии.

— Необходима, — сквозь зубы проскрежетала Рэйла и чуть погодя присовокупила: — Ты можешь связать на меня своими полицейскими спицами хоть три судебных тома, но они-то тут причем? Капитан не был подельником. Он хотел меня остановить.

— Договорились.