Лондон
Лондон был серым. Холодным. Чужим.
Люциан Торнвелл ненавидел этот город. Слишком свободный. Он был здесь по делу — и это единственное, что имело значение.
Он уже собирался сесть в машину, когда заметил её.
Девушка с длинными светлыми волосами стояла у маленького цветочного киоска. Старенькая бабушка протягивала ей букет — руки дрожали, голос был тихим. Люциан наблюдал со стороны, не понимая почему не отвёл взгляд.
Девушка улыбнулась. Мягко. Искренне. Протянула деньги — явно больше, чем стоил букет и поблагодарила женщину так, будто та сделала ей одолжение, а не наоборот.
И ушла.
— Ты завис, — лениво заметил Данте Уоррен, его правая рука.
Люциан ничего не ответил.
Он не знал, что именно его зацепило. Не красота — он видел красивых женщин каждый день. Не жест — доброта редко трогала его.
Но что-то осталось.
Через две недели он снова был в Лондоне.
Ночь. Ресторан. Он и Данте зашли просто поесть.
И тогда он увидел её снова.
Элегантная. Уверенная. Она сидела с другой девушкой, оживлённо разговаривала, смеялась. Почувствовав взгляд, подняла глаза — на секунду. Этого хватило.
— Даже не думай, — усмехнулся Данте. — Она не из тех, кого можно взять и выбросить. Обычно ты так и делаешь.
Люциан сжал челюсть.
В Нью-Йорке, в своём доме, он поймал себя на мысли, что вспоминает её лицо. Спокойное. Горделивое. Утром он сказал об этом Данте — почти между делом.
Через неделю она приснилась ему.
Обычный сон. Без прикосновений. Она просто была рядом.
Проснувшись, он долго смотрел в потолок.
— Похоже, это конец, — рассмеялся Данте, выслушав его. — Люциан Торнвелл влюбился. И, судя по всему, серьёзно.
— Это не так, — холодно ответил Люциан.
Он не сидел в соцсетях. Считал это пустой тратой времени.
Но в тот вечер он скачал Instagram.
Левый аккаунт. Без имени. Без фото.
Он нашёл её быстро.
Adelin_Moore
Он подал заявку.
Сорок минут ожидания показались вечностью.
Уведомление пришло неожиданно.
Он смотрел её фотографии: зеркало с подругой и глупой подписью — и ловил себя на том, что улыбается. Фото в купальнике с геолокацией Maldives заставило его выругаться сквозь зубы. Видео, где она танцует дома — в топе и штанах — выбило воздух из лёгких.
Прошло три месяца.
И однажды ночью машина Висконти въехала во двор родового дома.
Аделин вернулась.
Тайно.
Лилит узнала первой. Потом — ночь, дверь, шаги.
Когда Леонардо, Стефано и Доменико вошли в дом, она вышла им навстречу, будто никуда не уезжала.
Мгновение тишины.
А потом — редкая, почти забытая радость.
Смех. Объятия. Дом снова стал целым.
И никто из них ещё не знал, что где-то за океаном человек с фамилией Торнвелл уже слишком хорошо запомнил имя Аделин Висконти.
Утро в доме Висконти наступало медленно.
Сквозь высокие окна столовой тянулся мягкий итальянский свет, ложась на длинный стол из тёмного дерева, на фарфор, на серебро, отполированное до зеркального блеска. Этот зал видел многое — переговоры, кровь, решения, после которых рушились жизни. Но сегодня он видел редкое.
Семью.
Леонардо Висконти сидел во главе стола и… улыбался.
По-настоящему.
Не той сдержанной тенью усмешки, которой он награждал подчинённых, а открыто — так, как не позволял себе уже три года. Он смотрел на своих детей, на Лилит, на пустяки вроде чашки кофе в руках дочери — и чувствовал странное, почти забытое тепло.
— Я ждал этого утра, — произнёс он наконец, не скрывая радости. — Три года. И вот мы снова завтракаем все вместе.
Стефано оторвался от тарелки, бросил короткий взгляд на сестру, потом на отца. — Дом выглядит… живым, — сказал он спокойно. — Не хватало только её.
Доменико фыркнул, откидываясь на спинку стула. — Да ладно, скажи прямо — без неё тут было скучно.
Аделин усмехнулась, но ничего не ответила. Она сидела, поджав ноги под стул, и рассматривала дом, будто видела его впервые. Картины. Лепнина. Следы времени на лестнице, где она когда-то сбегала вниз босиком. Всё было прежним — и в то же время другим.
Дом ждал её.
Она встала из-за стола. — Я сейчас вернусь.
На кухне пахло свежим хлебом и кофе. Синьора Розалия, их кухарка, обернулась и замерла, увидев её.
— Моя девочка… — выдохнула она, тут же прижав ладонь ко рту.
Аделин шагнула к ней и крепко обняла. — Я скучала, — тихо сказала она.
Розалия рассмеялась сквозь слёзы. — Ты выросла. Но глаза всё те же.
Аделин провела взглядом по кухне — и воспоминание накрыло внезапно.
Ей девять. Она стоит на табурете. Розалия держит её за талию. — Аккуратно, — шепчет она. — Омлет — это терпение.
Яйца взбиваются неуверенно. Соль просыпается больше, чем нужно. Аделин гордо несёт тарелку в столовую.
Леонардо поднимает бровь. — Это мне?
— Да, папа! — сияет она.
Он пробует. Делает паузу.
— Лучший омлет в моей жизни, — заявляет он громко, притягивает её к себе, обнимает, целует в макушку и смотрит на Лилит с победной улыбкой. — Видела? Она приготовила его мне.
Лилит фыркает. — Ну конечно. А я тут вообще ни при чём.
— Ревнуешь, — смеётся он.
— Немного, — улыбается Лилит в ответ.
Воспоминание растворилось.
Аделин моргнула, улыбнулась Розалии и вернулась в столовую.
Леонардо поднял на неё взгляд — такой же, как тогда.
— Ты дома, — сказал он просто.
И в этот момент она поняла: куда бы она ни уезжала, как бы ни боролась с собой и судьбой, это утро всегда будет её якорем.
Домом.