Сквозь лед
Прошло больше месяца.
В доме Висконти время будто остановилось, но при этом продолжало жестоко идти вперёд. Часы тикали, дни сменяли ночи, а имя Аделин звучало всё реже — не потому, что о ней забывали, а потому что каждое упоминание причиняло физическую боль.
Сначала сломалась Лилит.
Она держалась дольше, чем кто-либо ожидал. Первые недели она верила — истерично, упрямо, до дрожи в руках. Пересматривала старые фотографии, ловила себя на том, что ждёт звук шагов в коридоре. Но однажды утром она просто не встала с постели. Лежала, глядя в потолок, и тихо сказала Леонардо:
— Если бы она была жива… она бы дала знак.
Стефано перестал злиться.
Злость ушла, как уходит огонь, когда выгорает всё вокруг. Осталась пустота и чувство вины, которое он не проговаривал вслух. Он всё чаще молчал, уходил ночью во двор, курил одну за другой и смотрел в темноту, будто надеялся, что она выйдет из неё.
Даже Данте — человек, переживший войны, предательства и смерть — однажды сказал Люциану:
— Иногда отсутствие — тоже ответ.
И всё же до последнего не сдавались трое.
Леонардо.
Люциан.
Доменико.
Газеты и новостные каналы не унимались.
«Прошло более месяца со дня гибели дочери Леонардо Висконти…»
«Следствие официально закрыто…»
«Леонардо Висконти отказывается принять реальность…»
В одну ночь Леонардо приказал собрать всё.
Газеты.
Распечатки.
Экранные вырезки.
Заголовки с её именем.
Он вынес их во двор, сложил в металлическую бочку и поджёг.
Огонь жадно пожирал буквы, лица, ложь.
— Пока я дышу, — сказал он глухо, глядя в пламя, — моя дочь не мертва.
В ту же ночь Люциану приснился сон.
Он снова был в лесу.
Но теперь это был не просто лес — всё вокруг было покрыто льдом. Земля, деревья, воздух. Холод пронизывал до костей. Он шёл вперёд, слыша, как под ногами хрустит замёрзшая поверхность.
И вдруг лёд треснул.
Он провалился.
Холодная вода сомкнулась вокруг, выбив дыхание. Люциан отчаянно пытался всплыть, но что-то тянуло вниз — не руки, не цепи, чувство. Будто сам страх держал его.
И тогда он увидел её.
Аделин.
Она стояла подо льдом, неподвижная. Лицо было бледным, почти прозрачным. Глаза — пустые, без блеска, без жизни. Одежда испачкана кровью, тёмными пятнами, которые расплывались в воде.
Она медленно протянула к нему руку.
Люциан рванулся к ней, забыв о холоде, о страхе, о воздухе. Их пальцы были в сантиметре друг от друга.
И в этот момент течение резко ударило.
Их отбросило в разные стороны.
Аделин исчезла во тьме, а Люциан с криком вырвался из воды и проснулся.
Он сидел на кровати, задыхаясь, весь в холодном поту.
Сердце колотилось так, будто хотело вырваться из груди.
Это был не просто сон.
Он это знал.
Это был крик.
Предупреждение.
Знак.
Люциан сжал кулаки и прошептал в темноту:
— Ты жива.
И впервые за всё это время он не сомневался.
Ночь после того сна выдалась тяжёлой.
Люциан почти не спал. Он сидел у окна гостевой комнаты в доме Висконти, глядя на тёмный сад, где едва колыхались ветви деревьев. В груди было странное, болезненное ощущение — не страх и не отчаяние, а напряжённое ожидание, будто внутри него кто-то держал натянутую струну.
Утром он понял: молчать больше нельзя.
Если раньше он считал сны слабостью, чем-то личным, чем нельзя делиться, то теперь они стали слишком… последовательными. Слишком живыми. Слишком настоящими.
Он попросил собрать Леонардо и Доменико в кабинете.
Кабинет Висконти был погружён в полутень. Тяжёлые шторы были раздвинуты, но свет словно не хотел проникать внутрь. Леонардо стоял у окна, сцепив руки за спиной. Он выглядел старше, чем месяц назад. Не сломленным — измождённым.
Доменико сидел в кресле, наклонившись вперёд, локти на коленях. Его взгляд был настороженным, напряжённым, будто он ожидал плохих новостей.
Люциан стоял напротив них.
— Мне нужно вам кое-что рассказать, — сказал он негромко.
Леонардо обернулся сразу.
— Если это ещё одна версия её смерти — можешь не начинать.
— Нет, — Люциан покачал головой. — Именно поэтому я и говорю.
Он сделал паузу, словно собирался с силами.
— С тех пор как Аделин пропала… мне снились сны. Не один. Не два. Постоянно.
Доменико выпрямился.
— Какие сны?
Люциан медленно выдохнул.
— Всегда одно и то же место. Лес. Холод. Она зовёт меня. Иногда убегает. Иногда показывает жест — чтобы я отвернулся. И каждый раз, когда я поворачивался… я просыпался.
Леонардо медленно сжал пальцы.
— Почему ты говоришь об этом только сейчас?
— Потому что сегодня сон изменился.
В кабинете стало тише, чем прежде.
— Сегодня я провалился под лёд. — голос Люциана стал ниже. — И увидел её. Не как воспоминание. Не как образ. Она была… живая. Но не свободная. Как будто застрявшая. И когда я почти дотянулся до неё — нас отбросило друг от друга.
Он поднял взгляд на Леонардо.
— Это не сон о смерти.
Доменико резко встал.
— Чёрт… — он провёл рукой по лицу. — Это больше похоже на удержание. Как будто она не может выбраться.
Леонардо долго молчал.
Очень долго.
Люциан уже приготовился к скепсису, к злости, к обвинению — к чему угодно.
Но Леонардо вдруг сел. Медленно, тяжело, будто силы покидали его.
— Когда Аделин была маленькой… — начал он хрипло, — ей часто снились кошмары.
Он закрыл глаза.
— Но каждый раз она была жива. Всегда.
В кабинете повисла тишина, наполненная не отчаянием, а чем-то новым.
Надеждой.
Хрупкой. Опасной. Но настоящей.
— Ты уверен, что это не просто вина? — тихо спросил Доменико.
Люциан покачал головой.
— Если бы это была вина — я видел бы её мёртвой. Или не видел бы вовсе.
— Но она зовёт, — добавил он. — И каждый раз не даёт мне проснуться сразу. Как будто хочет, чтобы я понял.
Леонардо поднял на него взгляд.
В этом взгляде больше не было пустоты.
— Значит, — медленно сказал он, — мы искали не там.
Он резко встал.
— Если моя дочь жива… — голос его задрожал, но не сломался, — мы найдём её. Даже если придётся перевернуть полмира.
Доменико кивнул.
— Я с вами. До конца.
Люциан впервые за долгое время почувствовал, что не один в этом безумии.
Трое мужчин стояли в тёмном кабинете, связанные не договором, не кровью, а верой.
И где-то далеко, в холоде и темноте, эта вера всё ещё держала Аделин на грани жизни.
Прошло два дня с того момента, как Люциан впервые вслух произнёс свои сны.
Два дня — и ни одной зацепки.
Ни тени. Ни следа. Ни намёка.
Оксфорд встретил их серым небом и влажным, липким воздухом. Город выглядел так, будто сам знал — здесь произошло нечто, что нельзя исправить. Леонардо, Люциан и Лилит обходили всё снова и снова: место взрыва, прилегающие улицы, старые камеры, служебные входы, заброшенные тоннели, архивы, списки, имена.
Доменико остался в Италии — по просьбе Леонардо, чтобы держать дом, людей и связи под контролем. Здесь же Леонардо не мог отпустить Лилит. Не после того, как она почти месяц держалась, не позволяя себе сломаться.
Они искали от и до.
Так, как ищут не тело — а живого человека.
Но город молчал.
Взрыв оставил после себя не только руины — он оставил пустоту. Камеры обрывались за несколько минут до катастрофы. Свидетели путались в показаниях. Официальные лица говорили одинаковыми фразами, слишком гладкими, слишком заученными.
— Здесь всё вычищено, — тихо сказал Люциан, когда они в очередной раз стояли у ограждения. — Это не случайность.
Леонардо ничего не ответил. Он смотрел на чёрную землю, где когда-то было здание, и думал лишь об одном:
Если она была здесь… как она дышала? Был ли у неё выход? Поняла ли она, что происходит?
Мысли были как ножи.
К вечеру они вернулись в отель.
Люциан поднялся в номер, чтобы сделать несколько звонков. Леонардо остался внизу, ожидая Лилит. Она шла за ними всю дорогу — молчаливая, сосредоточенная, будто держала себя в руках усилием воли.
Но в холле её не было.
Прошло пять минут.
Десять.
Леонардо почувствовал это раньше, чем осознал.
— Она не вернулась, — сказал он, уже направляясь к выходу.
Он знал, где её искать.
Кладбище было недалеко. Слишком близко, как для места, где хоронят тех, кого нельзя вернуть.
Небо начинало темнеть. Мелкий дождь моросил, почти незаметно, но земля под ногами была влажной и холодной. Леонардо шёл быстро, не чувствуя ни холода, ни усталости, ни боли в груди, которая с каждым шагом становилась сильнее.
Он увидел её сразу.
Лилит сидела на коленях перед камнем.
Перед её камнем.
Надпись была свежей, светлой, слишком аккуратной:
ADELIN MUR
Имя, которое она взяла, чтобы её не нашли.
Имя, под которым её похоронили.
Лилит не заметила его. Она сидела, чуть наклонившись вперёд, и медленно водила пальцами по выгравированным буквам, словно пыталась их согреть.
Её губы двигались.
— …я знала, что ты испугаешься… — шептала она. — Ты всегда боялась громких звуков… помнишь, как в детстве закрывала уши? Я должна была быть рядом… должна была…
Голос сорвался.
— Прости меня, малышка… прости…
Слёзы капали на камень, смешиваясь с дождём. Лилит не вытирала их. Не пыталась быть сильной. Здесь, перед этим именем, силы закончились.
Леонардо остановился в нескольких шагах.
Он видел свою жену такой всего несколько раз в жизни.
И каждый раз — это означало конец чего-то.
Он медленно опустился рядом, не касаясь её сразу, будто боялся, что одно прикосновение разрушит остатки её равновесия.
— Лилит… — тихо.
Она вздрогнула и подняла на него глаза.
В них не было истерики. Не было крика.
Была усталость, которая приходит, когда боль становится привычной.
— Я не чувствую её здесь, — сказала она глухо. — Понимаешь? Я смотрю на это имя… и не чувствую, что это она. Но если это не она — тогда где моя дочь?
Леонардо сжал челюсть. Он смотрел на камень, и внутри всё протестовало.
— Она не здесь, — сказал он твёрдо. — Я бы знал.
Лилит горько усмехнулась.
— Ты всегда так говорил. «Я бы знал». А если в этот раз ты ошибаешься?
Он накрыл её руку своей — осторожно, бережно.
— Тогда я ошибаюсь вместе с тобой, — ответил он. — Но пока я дышу — я не приму это.
Лилит закрыла глаза.
— Я говорила с ней… — прошептала она. — Только что. Как будто она слышит. Как будто… где-то очень далеко.
Леонардо наклонился ближе, лбом почти коснувшись её виска.
— Если она жива, — сказал он низко, с той опасной тишиной в голосе, — она знает, что мы идём за ней.
Дождь усилился.
Имя на камне блестело от воды.
Но для Леонардо это было не надгробие.
Это было обещание, которое он ещё не выполнил.