Тишина хуже боли
После ужина
Лилит первой нарушила тишину.
— Люциан, — её голос был мягким, почти осторожным, — оставайся у нас.
Погода испортилась, дорога скользкая, сейчас не лучшее время для переездов. У нас есть гостевая комната.
Он поднял на неё взгляд почти автоматически — и тут же поймал себя на том, что растерялся.
Забота.
Спокойная, без скрытого умысла.
Не предложение с двойным дном, не проверка.
Он к такому не привык.
В его мире забота всегда имела цену.
— Я не хочу быть обузой, — ответил он сдержанно.
Лилит чуть качнула головой.
— Сейчас не время думать о гордости. Мы все устали.
Люциан машинально перевёл взгляд на Леонардо.
Тот ничего не сказал.
Просто кивнул.
И этого оказалось достаточно.
— Хорошо, — коротко ответил Люциан.
Гостевая комната была простой. Чистой. Спокойной.
В доме Висконти вообще было странно спокойно — слишком, учитывая всё, что произошло. Не давила тишина, не резала слух. Она была… живой.
Люциан сидел на краю кровати, сняв пиджак, и мысли сами собой потянулись туда, куда он старался их не пускать.
Если бы я пришёл раньше…
Он представил:
большой стол, свет, голоса.
Аделин рядом.
Она бы тянулась за своим браслетом, стоя на носках, хмурилась — не дотягиваясь из-за разницы в росте, злилась бы тихо, по-своему.
Он бы держал руку выше специально.
Провоцировал.
Он усмехнулся почти незаметно.
Потом вспомнил Англию.
Первую встречу.
Она прошла мимо.
Не заметила его вовсе.
И именно этим зацепила сильнее всего.
Если бы ты знала, как всё повернётся…
Люциан лёг, закрыл глаза.
Сон пришёл быстро.
Снова лес.
Холод пробирает до костей.
Туман стелется низко.
Он бежит.
Она впереди.
Аделин оборачивается и делает знакомое движение пальцем — медленно, точно.
Сейчас проснусь.
Он уже знал это ощущение.
Но вместо пробуждения — резкая смена.
Люциан разворачивается.
И замирает.
Кто-то стоит напротив.
Фигура размыта, лицо в тени, но рука вытянута вперёд.
Пистолет.
Выстрел.
Резкий хлопок — почти глухой.
Люциан дёрнулся и проснулся.
Пот выступил на лбу, дыхание сбилось. Сердце билось так, будто пыталось вырваться из груди.
Он сел в кровати, сжимая простыню.
Лицо стрелявшего он не запомнил.
И это пугало больше всего.
Люциан ещё долго сидел в темноте.
Дом спал.
Где-то внизу тихо тикали часы, за окном шумел дождь — тяжёлый, монотонный, будто стирающий границы между ночью и утром. Он провёл рукой по лицу, пытаясь стереть остаток сна, но ощущение чужого взгляда не уходило.
Выстрел во сне был слишком реальным.
Не символом.
Предупреждением.
Он встал, подошёл к окну. Сад Висконти утопал в темноте, мокрые дорожки отражали редкие фонари. Всё выглядело спокойно — обманчиво спокойно.
Если это просто сны… почему они меняются?
Люциан сжал челюсть.
— Ты жива, — произнёс он почти беззвучно. — Я это знаю.
Он не верил в совпадения. Никогда.
А слишком многое в последнее время перестало быть случайным.
Утро встретило его серым светом и запахом крепкого кофе.
На кухне уже был Леонардо. Он стоял у окна, с чашкой в руках, и выглядел так, словно не спал вовсе.
— Плохо спал? — спросил он, не оборачиваясь.
Люциан удивился.
Не вопросу — тону.
Без давления. Без подозрений.
— Да, — честно ответил он. — Сны.
Леонардо кивнул, будто это многое объясняло.
— После потери они у всех. Просто… разные.
Повисла пауза.
— Я не верю, что она мертва, — сказал Люциан внезапно. — И не потому, что хочу в это верить.
Леонардо наконец обернулся. В его взгляде не было ни гнева, ни насмешки. Только усталость.
— Мы тоже, — тихо сказал он. — Но у нас нет за что зацепиться.
Люциан поставил ладони на стол.
— Значит, нужно найти.
— Ты думаешь, мы не пытались?
— Я думаю, — медленно ответил Люциан, — что если кто-то очень хотел, чтобы мир поверил в её смерть… значит, она была нужна живой.
Леонардо замер.
Эта мысль была страшной.
Но слишком логичной, чтобы её игнорировать.
В кухню вошёл Стефано. Его взгляд сразу нашёл Люциана — холодный, напряжённый, но уже без той открытой ярости, что была раньше.
— О чём вы? — спросил он.
— О том, — ответил Леонардо, — что мы начинаем искать не могилу.
А след.
Стефано медленно выдохнул.
— Если ты прав… — он посмотрел на Люциана прямо, — тогда у того, кто это сделал, больше нет права на ошибку.
И впервые за всё это время Люциан понял:
он здесь не как враг.
И даже не как союзник.
Он здесь как человек, которому тоже есть что терять.
Где-то далеко, за сотни километров, Аделин всё ещё дышала.
И эта мысль была единственным, что удерживало их всех от окончательного падения.
Аделин висела на цепях.
Запястья давно онемели, боль в них стала фоном — тупым, постоянным, как шум в голове. Бедро саднило. Кровь там уже высохла, потемнела, но это ничего не значило: новые рывки цепей раз за разом вскрывали кожу снова. Металл врезался, тянул, не давая телу ни секунды покоя.
Она кричала.
Сначала — громко.
Потом — хрипло.
Теперь — почти беззвучно, лишь выдыхая боль.
Голос сорвался давно. Крики больше не имели смысла. Они не приносили облегчения. Не останавливали. Не злили его — наоборот.
Он получал удовольствие не от криков.
А от того, как они постепенно исчезали.
За месяц агонии в ней не осталось желаний.
Не осталось надежд.
Не осталось даже отчаяния.
Только пустота.
Мысли стали вязкими, медленными. Дни — одинаковыми. Она больше не различала утро и ночь. Для мира прошла ещё неделя. Для неё — всё слилось в одну бесконечную точку боли.
И теперь он приходил чаще.
Не всегда трогал.
Иногда — просто стоял рядом.
Иногда — говорил.
Голос был грубым, монотонным, лишённым эмоций. Он наклонялся близко, слишком близко, и слова падали прямо в голову, как удары.
— Ради чего ты цепляешься за жизнь?
Пауза.
— Что тебя удерживает?
Он не ждал ответа.
— Твоё рождение оказалось незапланированным.
Слова были спокойными. Почти будничными.
— Твоя мать забеременела случайно.
Аделин зажмурилась.
Мысли сопротивлялись, но слова уже застревали внутри, прокручивались, повторялись, как заевшая пластинка.
Это неправда.
Это не имеет значения.
Это ложь.
Но голос продолжал.
— Ты не была необходимой.
Металл снова дёрнулся. Боль прошила тело.
Она вскинула голову, собрав последние силы, и хрипло, почти неслышно выдавила:
— Закрой… пасть.
На мгновение стало тихо.
А потом он рассмеялся.
Громко. Резко. Без веселья.
— Нужно быть исключительной, — произнёс он уже громче. — Чтобы чего-то стоить.
Он ходил вокруг неё, шаги отдавались эхом.
— Чтобы впечатлить.
— Чтобы тебя заметили.
— Чтобы тебя не выбросили.
Аделин молчала.
Сил спорить не было.
Сил верить — тоже.
Он ушёл.
Тишина стала почти невыносимой. В ней было страшнее, чем в боли.
Он вернулся через три дня.
На этот раз без слов.
Новые цепи сомкнулись холодно и жестко, фиксируя тело, не оставляя возможности пошевелиться. Металл стягивал, лишал опоры, вынуждал держаться на пределе.
Боль была острой. Чистой. Реальной.
Аделин задышала часто, рвано, глядя в темноту перед собой.
Она всё ещё была жива.
И где-то очень глубоко, под слоями боли и пустоты, теплилось упрямое, почти бессознательное чувство —
что если её ломают так долго,
значит, она всё ещё нужна.
Даже если она пока не знала — зачем.