Тяжесть молчания
Прошло двадцать пять дней.
Почти месяц с того момента, как здание в Оксфорде превратилось в пепел, а имя Аделин Мур — в строку новостей и холодный камень с символом нити, идущей в никуда.
Дом Висконти
В доме Висконти время будто остановилось.
Никто не говорил вслух её имя слишком часто — словно боялись, что от этого станет больнее. Но она была везде.
В пустой комнате.
На завтраке, к которому никто не прикасался.
В тишине, которая наступала слишком быстро.
Лилит больше не плакала навзрыд.
Первые дни — да. Тогда её слёзы были громкими, отчаянными, она не скрывала боли. Но сейчас… сейчас она стала тихой.
Она вставала рано, как и раньше.
Иногда слуги по привычке накрывали на пятерых.
И каждый раз, заметив лишнюю тарелку, Лилит замирала.
Она часто сидела в комнате Аделин.
Трогала её вещи. Перебирала рисунки. Иногда находила новые — те, что дочь не успела показать.
— Ты всегда оставляла что-то недосказанным… — шептала она, проводя пальцами по бумаге.
Леонардо стал другим.
Он не сломался — нет.
Он стал холоднее. Жёстче. Молчаливее.
Он больше не спрашивал.
Он приказывал.
Работа поглотила его полностью. Встречи, звонки, сделки — одна за другой. Будто если остановиться хоть на минуту, всё рухнет.
Иногда ночью он заходил в кабинет, наливал себе виски…
И пил.
Просто смотрел в одну точку.
Перед глазами снова и снова вставал тот обгоревший участок земли.
И мысль, от которой он не мог избавиться:
Если она была там… понялa ли она, что не выйдет?
Звала ли меня?
Стефано стал тенью.
Он почти не ел. Спал урывками.
В его взгляде поселилось чувство вины — тяжёлое, липкое.
Он прокручивал в голове последний разговор снова и снова.
Как забрал у неё телефон.
Как был резок.
Как не обнял первым.
Я должен был быть мягче.
Я должен был…
Он стал чаще выходить из дома ночью. Возвращался под утро.
Доменико держался.
По-своему.
Он был рядом с матерью. Сидел с отцом, когда тот молчал. Он иногда заходил к Стефано и молча оставался рядом.
Но когда он был один — его сжигала ярость.
Он искал.
Через связи. Через слухи. Через людей, которые «могли что-то знать».
— Тело не найдено, — повторял он себе как мантру. — Значит, она может быть жива.
Нью-Йорк
Люциан тоже считал дни.
Двадцать пять дней, как он перестал спать нормально.
Двадцать пять дней, как каждое утро начиналось с новостей — вдруг что-то новое.
Двадцать пять дней, как он носил её браслет во внутреннем кармане пиджака.
Он не пил первые недели. Потом начал.
Не чтобы забыть — чтобы выдержать.
Он видел её имя на камне.
Видел символ нити.
— Нить… — тихо сказал он тогда. — Ты всегда умела связывать людей.
Он не верил.
Ни секунды.
— Если бы она умерла… — говорил он Данте. — Я бы почувствовал.
Данте не спорил. Но и не подтверждал. Он видел, как Люциан медленно сходит с ума — тихо, без истерик.
Люциан стал жестче.
Ещё опаснее.
Он начал копать — неофициально.
Через людей, которых не существовало.
Через счета, которые не светились.
И иногда, ночью, он ловил себя на мысли:
Если ты жива…
Я найду тебя.
Для мира Аделин была мертва.
Её имя уже почти перестали упоминать. Новостям нужна была новая кровь. Новый скандал.
Но для тех, кто её любил, время не шло.
Оно рвало.
А где-то в темноте, на холодном металле, Аделин продолжала дышать.
И нить, выбитая на камне,
на самом деле
ещё не оборвалась.
Нью Йорк спустя пару дней.
Люциан вспомнил Оксфорд внезапно — не как взрыв, не как пепел и крики, а как взгляд.
Взгляд Леонардо.
Тот момент, когда они с Доменико стояли среди обгоревших остатков здания, и Люциан понял:
этот человек плакал.
Не показательно. Не для кого-то.
По-настоящему.
Тогда он ничего не сказал.
Тогда было не время.
Но сейчас, спустя почти месяц, мысль вернулась — тяжёлая, навязчивая:
Сколько ещё бессмысленных войн?
Сколько ссор, которые больше ничего не значат?
Аделин пропала.
Для мира — погибла.
Для него — нет.
Он не знал, верят ли Висконти.
Он видел, как они держатся.
Но сам — не верил ни на секунду.
И если она жива…
значит, всё это — ненависть, кровь, старые конфликты — теряют смысл.
— Я еду в Италию, — сказал Люциан, стоя у панорамного окна.
Данте медленно поднял взгляд.
— К Висконти?
— Да.
— Ты понимаешь, насколько это опасно?
Люциан усмехнулся — устало.
— Опасно было всё, что мы делали раньше.
А это… — он замолчал, подбирая слова. — Это правильно.
Данте нахмурился.
— Ты идёшь к людям, которые тебя ненавидят.
— Я иду к отцу девушки, которая, возможно, жива.
И если я ошибаюсь — пусть.
Но если нет… — его голос стал жёстче. — Я не буду сидеть сложа руки.
— Повод? — тихо спросил Данте.
Люциан повернулся.
— Самый честный.
Я делаю это ради Аделин.
Данте долго смотрел на него, потом кивнул.
— Тогда лети. Но будь осторожен.
Италия. Дом Висконти
Частный самолёт приземлился ближе к вечеру.
Люциан ехал молча, глядя в окно. Когда ворота дома Висконти открылись, он вышел из машины сам.
Охрана напряглась мгновенно.
— Сообщите вашему боссу, — спокойно сказал он. —
Люциан здесь. Я хочу поговорить.
Один из охранников исчез в доме.
Через минуту:
— Вас ждут.
Кабинет Леонардо
Они стояли напротив друг друга.
Без охраны.
Без свидетелей.
Тишина была плотной.
— Я не ожидал тебя здесь, — первым сказал Леонардо.
— Я тоже не ожидал, что когда-нибудь приеду с этим, — ответил Люциан.
Он сделал шаг вперёд.
— Я пришёл попросить прощения.
Леонардо поднял бровь.
— Прощения?
— За всё, что было.
За войны. За упрямство. За годы, которые мы потеряли, доказывая, кто сильнее.
Люциан протянул руку.
— Сейчас не время для вражды.
Твоя дочь… — он запнулся, но продолжил. —
Если есть хоть малейший шанс, что она жива — я хочу быть на твоей стороне.
Как партнёр.
Как союзник.
Леонардо долго смотрел на протянутую руку.
Слишком долго.
Потом медленно пожал её.
— В такой период… — сказал он глухо. —
Я не ожидал этого.
Но, возможно, ты прав. Ссор и так было достаточно.
Ужин
— Ты останешься на ужин, — сказал Леонардо, выходя из кабинета. — Это не обсуждается.
За столом было напряжённо.
Лилит сидела напротив Люциана, спокойно, без вражды.
Доменико внимательно наблюдал.
Стефано — с холодом во взгляде.
Люциан взял вилку, но не ел.
Мысль о яде мелькнула автоматически — привычка.
— Можешь расслабиться, — вдруг сказала Лилит. —
Мы не те люди, чтобы травить за семейным столом.
Он чуть кивнул.
—Что он делает здесь?
резко сказал Стефано
Леонардо положил приборы.
— Он здесь потому, что с этого дня
Люциан — наш партнёр.
Стефано сжал челюсть.
— После всего?
— После всего, — твёрдо ответил Леонардо. —
Вражды было достаточно.
Если есть шанс вернуть Аделин — мы используем его.
Вместе.
Люциан впервые за долгое время почувствовал,
что сделал правильный шаг.
И где-то глубоко внутри
нить снова натянулась.