Цепи тишины

Темнота возвращалась рывками.
Сначала — боль.
Не резкая, а тянущая, жгучая, такая, от которой невозможно закричать — только стиснуть зубы и зажмуриться.
Запястья.
Они горели так, будто кожа была содрана до мяса. Холодный металл впивался в кости, цепи тянули руки вверх, не давая опоры. Ноги дрожали — одна была свободнее, вторая туго обмотана, сдавлена так, что каждое движение отзывалось вспышкой боли в позвоночнике.
Аделин резко вдохнула — и тут же зашипела от боли.
Грудь сжало.
Воздух был сырой, холодный, пах гарью, металлом и чем-то гнилым. Где-то капала вода — монотонно, будто отсчитывая секунды.
Она попыталась пошевелиться.
Ошибка.
Боль прошила тело целиком — от плеч до кончиков пальцев ног. Перед глазами вспыхнули белые точки, и на секунду ей показалось, что она снова потеряет сознание.
— Чёрт… — сорвалось с губ почти беззвучно.
Она медленно открыла глаза.
Темно.
Не просто отсутствие света — глухая, вязкая тьма. Где-то далеко угадывались очертания стен, но пространство было слишком большим, слишком пустым.
Где я…
Память рвалась клочьями.
База.
Голоса.
Шаги.
Резкий звук — не взрыв, нет… что-то раньше.
И потом — ничего.
Сердце забилось быстрее.
— Эй… — хрипло произнесла она. — Есть кто-нибудь?
Ответ пришёл не сразу.
Сначала — шаги.
Медленные. Уверенные.
Они не спешили.
А потом — голос.
Некто.
Грубый. Ровный. Лишённый эмоций, будто говорил не с живым человеком, а с предметом.
— Я знаю, как может осточертеть одиночество.
Пауза.
— Каким едким и жестоким оно бывает.
Аделин замерла.
Каждая мышца напряглась.
— Хочешь прогнать меня? — продолжил голос спокойно. — Без компании тяжело.
Она сглотнула. Во рту было сухо, язык едва слушался.
Ей понадобилось несколько секунд, чтобы заставить себя говорить.
— Кто… — она закашлялась, в горле резануло. — Кто ты такой?
В ответ раздался смех.
Не громкий.
Не истеричный.
Едкий. Противный. Такой, от которого по коже бежали мурашки.
— Вот это вежливость, — протянул он. — А я думал, следователи умеют задавать вопросы умнее.
— Ты… — её голос дрогнул, но она сдержалась. — Ты был на базе?
Он склонил голову набок, словно разглядывал интересный экспонат.
Он сделал шаг ближе. Цепи звякнули, когда она непроизвольно дёрнулась.
— Не бойся, — сказал он почти ласково. — Если бы я хотел тебя убить, ты бы уже не очнулась.
Это должно было успокоить.
Но стало только хуже.
— Где остальные? — резко спросила она. — Грег. Эндрю. Элиза. Артур.
Некто молчал несколько секунд. Потом медленно обошёл её, шаги отдавались эхом.
— Ты всегда думаешь о других, — заметил он. — Это… трогательно.
Он остановился у неё за спиной. Она не видела его, но чувствовала — дыхание, присутствие, холод.
— Знаешь, что самое забавное? — продолжил он. — Ты ведь до последнего не понимала, что происходит.
— Что ты сделал? — её голос сорвался.
Он наклонился ближе, так что она почувствовала его дыхание у уха.
— Я сделал так, — произнёс он тихо, — чтобы мир поверил, что тебя больше нет.
Эти слова ударили сильнее любой боли.
— Что… — она задохнулась. — Что ты несёшь?
Он отстранился, снова встал перед ней.
— Новости уже вышли, — спокойно сказал он. — Камни поставили. Имена выбили.
Пауза.
— Даже символы подобрали красивые.
У Аделин потемнело в глазах.
Нет…
— Мой отец… — прошептала она. — Он…
— Скорбит, — перебил некто. — Как и положено.
Он смотрел на неё внимательно, будто ловил каждую реакцию.
— Ты умерла, Аделин Мур. — Его голос стал холоднее. — А значит, теперь ты принадлежишь только мне.
Она резко дёрнулась, игнорируя боль.
— Ты ошибся, — с яростью выдохнула она. — Ты думаешь, я сломаюсь?
Он усмехнулся.
— Нет, — сказал он спокойно. — Я думаю, ты выживешь.
Он развернулся и пошёл к выходу.
— Потому что самое интересное начинается не тогда, когда человек умирает, — бросил он через плечо. — А когда он понимает, что мир уже похоронил его заживо.
Замок щёлкнул.
Аделин осталась одна — в темноте, боли и тишине, где капли воды снова начали отсчитывать время.
И впервые за всё это время
ей стало по-настоящему страшно.
Темнота перестала быть пугающей.
Она стала привычной.
Время больше не измерялось днями — только болью, жаждой и редкими моментами, когда сознание не ускользало. Аделин не знала, сколько прошло часов или суток. Лишь иногда тело подсказывало: стало холоднее — значит, снова ночь. Становилось чуть теплее — значит, где-то наверху есть утро.
Она всё ещё висела.
Цепи стали частью неё — как продолжение костей. Запястья опухли, кожа была стёрта, пальцы иногда немели так, что она пугалась: а вдруг больше не почувствую их вообще. Нога, обмотанная цепью, болела постоянно — тупо, глубоко, будто металл врос внутрь.
Силы уходили медленно, но неумолимо.
Иногда дверь открывалась.
Без слов.
Без взглядов.
Кто-то молча подносил к её губам воду — несколько глотков. Иногда — кусок хлеба. Безвкусный. Она жевала медленно, потому что иначе начинала задыхаться.
Вот почему я всё ещё жива, — думала она.
Не из милосердия.
Из расчёта.
Остальное время — тишина.
В этой тишине она жила воспоминаниями.
Отец. Его руки — тёплые. Его голос, когда он говорил строго, но всегда смотрел так, будто мир не стоит её слёз.
Лилит — запах духов, мягкие прикосновения, поцелуй в лоб.
Доменико — молчаливый, надёжный, всегда рядом.
Стефано…
Его слова звучали в голове снова и снова.

«Прошу, береги себя. Я не смогу пережить, если с тобой что-то станет».

От этой мысли грудь сжималась так, что становилось трудно дышать.
— Прости… — иногда шептала она в пустоту, не зная, слышит ли кто-нибудь.

Прошло две недели.

Она знала это не разумом — телом.
Оно стало чужим. Слабым. Медленным.
И тогда он вернулся.
Она не услышала шагов — лишь ощутила присутствие. Воздух изменился. Стал тяжелее.
— … — она не подняла голову. Не было сил.
Голос прозвучал совсем рядом. Такой же ровный. Такой же спокойный.
— С нашей последней встречи прошло две недели.
Он говорил медленно, будто смакуя каждое слово.
— Надеюсь, они тянулись для тебя бесконечно.
Аделин молчала.
Даже чтобы ненавидеть, нужна энергия.
Он подошёл ближе.
Слишком близко.
Она почувствовала его дыхание у шеи — холодное, ровное. По коже пробежала дрожь, но тело почти не отреагировало.
И вдруг — холод.
Что-то скользнуло между ног. Металл.
Она с трудом опустила голову — движение далось ценой боли — и увидела:
новая цепь.
Толстая. Тяжёлая.
Обмотанная вокруг бедра.
Она попыталась инстинктивно дёрнуться — и тут же пожалела.
Он резко потянул.
Боль была мгновенной, ослепляющей.
По внутренней стороне бедра вниз потекла кровь — тёплая, вязкая, оставляя тёмную дорожку на коже.
Из её горла вырвался хрип — не крик, а сломанный звук.
Он не отступил.
— Тсс, — сказал он спокойно. — Всё хорошо. Теперь ты точно не упадёшь.
Она повисла, тяжело дыша. В глазах темнело.
— Ты упрямая, — продолжил он почти задумчиво. — Это мне в тебе нравится.
Аделин не ответила.
Не потому что не хотела.
Потому что не могла.
Слова застряли где-то внутри, под грудной клеткой, рядом с болью и страхом.
Он постоял ещё несколько секунд. Потом шаги начали удаляться.
Перед тем как дверь закрылась, он сказал:
— Отдыхай. Впереди у нас ещё много времени.
Замок щёлкнул.
Тьма снова сомкнулась вокруг неё.
Аделин медленно закрыла глаза.
Я жива, — подумала она.
Значит… ещё не конец.
И где-то глубоко внутри, под слоями боли и усталости, всё ещё тлела упрямая, почти забытая мысль:
Они меня найдут.