Цепи тишины

Спустя полтара часа

Доменико нашел Люциана.Не сразу — будто специально дал себе время остыть. Или, наоборот, дать злости настояться.
Люциан стоял у самой кромки оцепления, смотрел на почерневшие обломки, будто пытался прожечь их взглядом. Он не обернулся, но почувствовал его сразу.
— Ты всё ещё здесь, — холодно сказал Доменико.
Люциан медленно повернулся.
— Да.
— Смело, — усмехнулся Доменико без тени юмора. — После всего.
— Я никуда не уйду, — ответил Люциан ровно. — Пока не буду уверен.
Доменико сделал шаг ближе. Между ними осталось меньше метра.
— В чём? — тихо спросил он. — В том, что моя сестра мертва? Или в том, что тебе станет легче?
Это задело.
Люциан сжал челюсть.
— Не смей.
— Не сметь — что? — голос Доменико начал повышаться. — Смотреть? Говорить? Или чувствовать? Ты вообще понимаешь, где ты стоишь?
— Понимаю лучше, чем ты думаешь.
— Нет, — резко. — Ты не понимаешь.
Ты — причина.
Слова повисли в воздухе.
Люциан не ответил сразу.
— Если ты хочешь меня ударить — сделай это, — наконец сказал он. — Но не говори того, чего не знаешь.
— Я знаю достаточно, — Доменико ткнул пальцем ему в грудь. — Я знаю, что она начала врать. Что закрываться. Что смотреть куда-то… не сюда.
И я знаю, кто был этим «куда-то».
Люциан сделал шаг вперёд.
— Я никогда не хотел причинить ей боль.
— Но причинил, — перебил Доменико. — И, возможно, стоишь сейчас на месте, где она погибла, потому что однажды решил, что тебе плевать на последствия.
Это было несправедливо.
И именно поэтому — больно.
— Ты думаешь, мне легко? — голос Люциана сорвался впервые. — Ты думаешь, я сплю по ночам? Я видел её в новостях, во сне, в каждом чёртовом углу этого мира. Я прилетел сюда, потому что не могу принять это!
Доменико замер.
— Принять что?
— Что её больше нет, — глухо.
Секунда.
Две.
Доменико отвёл взгляд первым.
— Если её нет… — он резко вдохнул. — И если ты хоть как-то был частью её боли…
Я не прощу.
— Я и не прошу, — тихо сказал Люциан. — Я просто не позволю, чтобы её списали.
Доменико снова посмотрел на него.
В этом взгляде всё ещё была ненависть.
Но уже не чистая.
— Если ты врёшь… — сказал он медленно. — Если это всё — игра или одержимость…
— Я бы не стоял здесь, — перебил Люциан. — И уж точно не смотрел бы в глаза твоему отцу после того, как он плакал.
Эти слова ударили.
Доменико резко отвернулся.
— Никто не должен был это видеть, — прошептал он.
— Но я видел, — сказал Люциан. — И поэтому не уйду.
Молчание между ними стало другим. Тяжёлым, но уже не взрывным.
— Если ты узнаешь хоть что-то, — наконец сказал Доменико. — Хоть малейшую деталь…
Ты скажешь мне первым.
— Клянусь, — ответил Люциан без пафоса. — Жизнью.
Доменико кивнул.
Не как друг.
Не как союзник.
Как человек, который пока не готов простить —
но готов не стрелять.
— И ещё, — добавил он, отходя. — Если она жива…
Он остановился, не оборачиваясь.
— Тогда ты должен быть готов к тому, что вы все равно не будете вместе.
Люциан смотрел ему вслед.
— Главное, чтобы она дышала, — прошептал он.
И впервые за всё это время в его груди появилась не боль.
Надежда.

Прошла неделя.
Неделя, в которой дом Висконти жил, будто под водой — звуки глухие, движения замедленные, дыхание осторожное, словно любое резкое движение могло окончательно разрушить то, что ещё держалось.
Дом Висконти
Леонардо почти не выходил из кабинета.
Не работал — просто сидел. Иногда смотрел в одну точку, иногда держал в руках телефон, будто ждал, что экран вдруг загорится. Он не спрашивал вслух, но весь дом знал: он всё ещё ждал.
Лилит ходила тихо, почти бесшумно. Перестала включать музыку по утрам.Иногда останавливалась у лестницы и поднимала взгляд — туда, где была комната Аделин, словно ждала, что та спустится и спросит, почему все такие серьёзные.
Стефано стал резким. Он почти не разговаривал, но любая мелочь могла вызвать вспышку злости. Он выходил из дома поздно и возвращался ещё позже, будто искал что-то, что не мог найти внутри этих стен.
Иногда он ловил себя на мысли, что злится не на мир — а на себя. За то, что не удержал. Не понял. Не защитил.
Доменико держался иначе. Он стал спокойнее, чем обычно — пугающе спокойнее. Помогал матери, молча сидел рядом с отцом, не задавал вопросов. Но по ночам почти не спал. В его комнате свет гас лишь под утро.
И все они, каждый по-своему, избегали одного — новостей.
Новости
Но в тот день они всё же прозвучали.
Экран в гостиной загорелся, и голос диктора был слишком ровным для того, о чём он говорил.

«Власти приняли решение установить символические могилы погибшим в результате взрыва на исследовательской базе. Несмотря на то, что тела обнаружены не были, память о погибших будет увековечена…»

Камера скользила по ряду камней.
Первый.
Эндрю Джонсон.
Под именем — символ лупы и отпечатка пальца.
Чёткий, выверенный знак. Истина под увеличением.
Диктор перечисливал дальше пока не произнес
Аделин Мур.
Фамилия — чужая.
Выбранная.
Чтобы её не связывали.
Чтобы защитить.
Под именем — нить, переплетающая разные предметы, уходящая в никуда.

«Символ связи. Судебного пути. Судьбы, оборвавшейся слишком рано».

Лилит всхлипнула — резко, надрывно, будто что-то в ней окончательно лопнуло. Она закрыла рот ладонью, но слёзы уже текли.
Она плакала не тихо — так, как плачут, когда больше нет сил держаться.
Леонардо смотрел, не моргая.
В этот момент что-то внутри него сломалось — не громко, без истерики. Просто исчезла последняя надежда, за которую он цеплялся, сам не признаваясь себе.
Нить, идущая в никуда…
Нет, — подумал он. — Не в никуда. Просто… не туда, где я могу её достать.
Стефано встал и вышел из комнаты, не сказав ни слова.
Он не мог смотреть.
Не сейчас.
Доменико подошёл к матери, обнял её крепко, по-взрослому, закрывая собой, как когда-то закрывал сестру.
— Она жива, — сказал он тихо, почти упрямо. — Я это знаю.
Но даже он не был уверен, кому он это говорит — матери или себе.
Люциан
В Нью-Йорке был вечер.
Люциан сидел в своём кабинете, с бокалом виски, который так и не поднёс к губам. Экран ноутбука был открыт, новость уже прокручивалась во второй раз.
Он смотрел на тот самый камень.
Adelin Moore.
Нить.
Идущая в никуда.
— Ложь, — произнёс он вслух.
Его неделя была странной.
Без сна.
Без клубов.
Он работал механически, но каждый вечер заканчивался одинаково: он доставал браслет. Тот самый. С именем.
Он держал его в пальцах и думал, что мир не имеет права так легко ставить точки.
Если ты мертва, — думал он, — я бы это почувствовал.
Сны больше не приходили.
И это пугало сильнее всего.
Люциан сделал глоток виски — первый за день — и поставил бокал обратно.
— Ты сериализуешься, — тихо сказал он пустоте. — Сначала исчезаешь. Потом тебе ставят камень.
Он встал, подошёл к окну.
Где-то внутри, глубоко, жило чувство — упрямое, иррациональное, почти болезненное.

Это не конец.