Ничего не изменить... [18+] //Вышла печатная версия книги! //

Когда в душе прорастает ненависть, а здравый смысл погребён под многотонными слоями из обид и жажды мести — в сознании балом править начинает безумие.

Салон автомобиля заволокло едким табачным дымом. Сидящий на месте водителя мужчина закашлялся и приоткрыл боковое окно, впуская внутрь поток влажного ночного воздуха. Он нервно курил и ни на секунду не сводил глаз с двух молодых людей — парня и девушки, стоящих чуть в стороне под непрекращающимся дождём. За их спинами размытым пятном вырисовывалось из темноты здание морга.

«Не ходите, дети, в Африку гулять…» — как заезженная пластинка крутилась в голове фраза из детской сказки, а губы неизвестного то и дело искажались в хищном оскале.

Но чем дольше он наблюдал за молодыми людьми, тем больше разгоралось его нетерпение, а кожу на затылке начинало покалывать от нарастающего раздражения.

Неизвестно откуда взявшаяся девчонка перемешала все карты, и теперь приходилось импровизировать на ходу. А он не любил необдуманных решений. Они всегда давали сбой и приводили к непредсказуемым последствиям. Как, например, надпись «Морг», оставленная им на стене в порыве неконтролируемой ярости. Он уже успел пожалеть об этом. Сиюминутная слабость, из-за которой теперь всё, что так тщательно планировалось, летело псу под хвост.

Нужно было покончить с этим ещё на базе. Ничто не мешало расправиться с Матвеем в раздевалке, как только парень остался один.

Вот уже больше года брат с сестрой были его живыми марионетками. А страх за жизнь друг друга делал их беззащитными перед ним, заставлял беспрекословно подчиняться воле своего кукловода. Но ни Матвей, ни его жалкие заработки больше были не нужны. Сегодняшняя ночь должна была оборвать все нити, связывающие их. Сегодня Он намеревался подарить им свободу. Вот только для Матвея эта свобода означала смерть, а для Алисы…

Тонкие губы мужчины скривились в неком подобии улыбки, обнажая неровные зубы. Мысли о девушке неизменно вызывали прилив эйфории, заставляли сердце сладостно замирать в предвкушении осуществления так долго им лелеемой мечты.

И тем сильнее злили непредвиденные препятствия, возникшие на пути к его цели.

— Что же ты не спешишь к своей сестрёнке?.. — недовольно прошипел неизвестный, видя как Матвей, посадив девчонку на ступени магазина, вдруг сам опустился рядом, да так и остался сидеть, низко склонив голову.

Зажав сигарету в зубах, мужчина прищурился и нервно затянулся, но тут же грязно выругался, когда уже начавший тлеть фильтр обжëг ему губы.

— Всё из-за тебя! — процедил он, отправляя окурок в приоткрытое окно. Перевёл взгляд на пассажирское сиденье, на котором так маняще поблёскивало лезвие большого кухонного ножа. Таким хозяйки обычно разделывают тушку цыплёнка или разрубают свиные хрящики.

На секунду в глазах неизвестного промелькнуло странное умиротворение, но уже в следующее мгновение мужчина порывисто выпрямился и резко дёрнул зеркало заднего вида, развернув его к себе. В узкой полосе зеркальной поверхности отразилось тощее вытянутое лицо. Бледная кожа, впалые щёки, покрытые многодневной щетиной. В глубоко посаженных глазах тусклого, будто многократно разбавленного водой голубого оттенка, затаилась непримиримая ненависть. Некто провёл ладонью по редким, коротко стриженным волосам, естественный грязно-серый цвет которых почти полностью поглотила седина. И без того крепко сжатые губы сомкнулись ещё плотнее и походили на тонкий белесый шрам, неровно рассекающий нижнюю челюсть.

— Всё из-за тебя! — с нарастающей злобой повторил он, впиваясь взглядом в собственное отражение. — Ты твердил мне: «Он должен смотреть! Он должен видеть, как ты будешь любить её!» Ты заставил оставить надпись! Привести его сюда! Нужно было избавиться от него ещё на базе, в раздевалке! Мальчишка должен был разделить их участь! Отправиться в ад к своему грëбаному папаше! Гнить в земле! А она уже сегодня была бы моей!..

Некто говорил всё более агрессивно, поднимаясь до высоких вибрирующих нот. Пальцы до хруста сжали маленькое зеркальце, готовые вот-вот раздавить его. Но вдруг что-то поменялось с последними произнесёнными словами, и тень пробежала по искажённым злобой чертам, скользнув в тёмные провалы глаз.

— Нет… — голос тягучий, низкий, казалось, идущий из глубины зеркальной поверхности, заполнил салон автомобиля. — Нет… Это Тебе было мало его смерти. Это Ты хотел наказать его. Ты хотел видеть его мучения. Заставить его смотреть на вас. Это Ты сам всё сделал. Сам упустил шанс уже сегодня сделать её своей. Ты потерял её!

Неизвестный заметно занервничал. Губы, остававшиеся неподвижными всё то время, пока звучал голос, обвиняющий его, мелко задрожали, приводя в движение застывшие черты лица.

— Нет! Нет… нет… Молчи! Молчи! Я заберу её… Заберу! Мальчишка трогал её… Целовал… Она моя… А он посмел… Она моя… моя… моя… Он касался её… Он должен быть наказан… Я накажу его… Она моя! — нервно глотая слова, заговорил он, пытаясь оправдать свои необдуманные действия.

Дребезжащий грудной смех стал ответом на его невнятное бормотание. Отражение подёрнулось мелкой рябью, потонув в зеркальной черноте, и только горящий безумием взгляд всё так же всматривался сквозь неё, а в нём мелькали отголоски далёких событий… Они проносились мутными воспоминаниями, вызывая новые витки ожесточённой ярости, разжигали злобу и подогревали желание… Нет, не просто отомстить. Заставить страдать!

***

Адам.

Дурацкое имя — вот то единственное, что осталось ему в наследство от родителей. Имя, которое он ненавидел! И больше ничего! Ни крыши над головой, ни средств к существованию, ни малейшей надежды на светлое будущее.

Его родители были не хорошими и не плохими… Никакими. Поэтому, когда они ушли в сопровождении визга тормозов и скрежета металла, мир не остановился и не перевернулся, не стал иным. А всё, что сохранила о них память, — это обезличенные фразы матери: «Иди есть», «Вымой руки», «Делай уроки»; и жёсткие раздражённые окрики отца: «Ты совсем не умеешь общаться», «Такой же странный, как твоя мать!», «Хватит шептаться по углам. Если не прекратишь эти разговоры с самим собой, я отведу тебя к мозгоправу!»

Произнося это, отец всегда до скрежета стискивал зубы и беспорядочно жестикулировал руками, размахивая ими в опасной близости от лица сына. За его спиной обычно маячил силуэт матери с сердито поджатыми губами и вечным неодобрением во взгляде таких же, как и у него, бледно-голубых, почти прозрачных глаз.

Но и ругань отца, и недовольство матери были для него всего лишь эхом, раздающимся где-то вдали. Пустой картинкой, существовавшей отдельно от его мира: другого, настоящего.

Его привычный мир пошатнулся, когда после похорон родителей на пороге их маленького съёмного жилища появился высокий пожилой мужчина с обильной проседью в некогда чёрных волосах и с безразличием, застывшем в тёмном, пробирающем до мурашек взгляде. Несмотря на преклонный возраст, который выдавали глубокие сети морщин, рассыпавшиеся по смуглой коже лица, мужчина всё ещё был в отличной физической форме. На нём безупречно сидели чёрные брюки и в тон им стильная рубашка. А высоко закатанные рукава позволяли рассмотреть татуировки орлов, обвивающие крепкие руки от запястья до локтя.

— Адам? — сухо спросил мужчина, изучающе глядя на стоящего перед ним тощего подростка, нескладного и слишком длинного для своих тринадцати лет. — Собирай вещи, ты поедешь со мной.

— Кто вы такой? — не отвечая на вопрос незнакомца, настороженно спросил мальчик.

Мужчина иронично хмыкнул и испытующе уставился на него, словно пытаясь понять, действительно ли тот не знает, кто перед ним.

— Да… — наконец протянул он. — Смотрю, твоя мать была верна своему обещанию: ненавидеть меня до последнего вдоха.

Он снова усмехнулся, видя непонимание в глазах мальчишки.

— Я отец твоей матери. Я твой дед, — небрежно бросил он уже более жёстким тоном, который сразу дал понять Адаму, что стоящий перед ним человек далеко не рад так нежданно свалившемуся на него внуку.

***

Дом вновь приобретённого родственника поражал своими размерами и роскошью, такой непривычной для мальчишки, выросшего в тесных, убогих условиях однокомнатной квартиры. Однако вовсе не размер дома и количество комнат произвели на Адама впечатление и заставили почувствовать себя не в своей тарелке, а то, что в доме проживали и другие родственники, о существовании которых мальчик до настоящего момента не имел ни малейшего представления, а именно: родной брат его матери с женой и сыном Александром.  

Зависть! Вот что он испытал в первые же секунды, глядя на высокого красивого подростка (как выяснилось позже, его ровесника), вышедшего из своей огромной комнаты посмотреть, что ещё за внука притащил в их дом дед.

Украдкой наблюдая за Александром, Адам не мог не сравнивать себя с ним. И это сравнение, увы, было далеко не в его пользу. Именно тогда Адам остро, как никогда ранее, ощутил себя жалким и никому не нужным. В то время как его двоюродный брат был окружён любовью родителей и вниманием друзей.

Жгучее чувство несправедливости разлилось по венам, закралось обидой в душу, и в благодатную почву упали первые зёрна ненависти.

Новые родственники встретили Адама с плохо скрываемым безразличием и холодным смирением людей, которым в силу сложившихся обстоятельств приходится переступать через собственные желания и интересы. И наверное, поэтому, несмотря на обилие свободных комнат, выделенная мальчику спальня оказалась маленькой мансардой, расположенной в самом дальнем закутке третьего этажа.

Но Адам даже был рад этому. Здесь его собственный мир мог оставаться незамеченным, а звучавшие в нём голоса — скрытыми от посторонних ушей.

Большую часть времени Адам был предоставлен самому себе. Дед мало интересовался своим внуком, по-видимому считая, что обеспечив его крышей над головой и определив в лучшую в городе школу, он в полной мере выполнил свои родительские обязанности.  

Но подросток не мог не замечать, что совсем другое отношение со стороны деда получал Александр. Он был его любимчиком и главным претендентом на наследство. И хотя дед никогда прямо не озвучивал это, Адам знал, чувствовал, что он здесь всего лишь нежеланный гость. И что как только окончится школа, его попросту выдворят прочь под каким-нибудь благовидным предлогом. От него избавятся! О нём забудут!

Чем больше Адам думал об этом, тем острее становилось чувство несправедливости, а глубоко в душе давали первые всходы укоренившиеся и уже успевшие окрепнуть зëрна ненависти. И лёжа ночью в своей кровати, в холодной и пока ещё чужой для него комнате, он шептал, вторя звучащим во тьме голосам: «Он ничем не лучше тебя, Адам! Он такой же, как и ты! Просто забери у него любовь родителей и внимание друзей, и от его значимости и уверенности в себе ничего не останется! Он станет обычным, жалким и никому не нужным подростком. Просто протяни руку, Адам. Просто забери у него всё!»

На протяжении четырёх лет Адам взращивал свою ненависть, питая её, не давая угаснуть. Бережно сохранял в памяти каждое слово, сказанное небрежным тоном в его адрес, каждую насмешливую улыбку, каждый пренебрежительный взгляд.

Голоса, бывшие вначале тихим шелестом, со временем превратились в навязчивый гомон — требующий, побуждающий. Они зазвучали с удвоенной силой, когда прозвенел первый звонок, оповещающий начало нового учебного года. Года, в конце которого Адам будет вынужден покинуть дом своего состоятельного родственника. Года, когда Александру достанется всё, а его просто выставят за дверь как ненужную вещь...

«Просто протяни руку, Адам! Просто забери у него всё!»

Адам умел быть неприметным. Тихий и необщительный, он почти не привлекал внимания, оставаясь невидимым для окружающих. Он и правда был им — невидимкой, тенью, бесшумно передвигающейся по дому.

И когда одним дождливым ранним утром отец Александра был найден мёртвым во дворе собственного дома, во всём обвинили грозу, разыгравшуюся накануне, и ветер, что оборвал провод, и трагичное стечение обстоятельств, по которому несчастный поскользнулся на мокрой траве и, падая, ухватился рукой за оголённый край электропроводки. Но никто и представить не мог, чья ладонь за секунду до рокового прикосновения легла на плечо мужчины, склонившегося над оборванным проводом.

Мать Александра ушла так же неожиданно, спустя всего лишь месяц после смерти мужа, — её сердце не выдержало слишком большой дозы снотворного, которое она принимала перед сном. Ни у кого не возникло вопроса: «Почему?» Все знали, что женщина страдала сильнейшей депрессией, вызванной потерей любимого мужчины, и не могла засыпать без лекарств. Но только один человек в доме знал, в чьи глаза она смотрела перед смертью.

Стоя позади всех на кладбище с фальшивой маской скорби на лице и глядя, как начавший моросить дождь превращает рыхлую землю на совсем ещё свежей могиле в грязную жижу, Адам внутренне ликовал. Александр больше не выглядел счастливым и успешным. Сейчас он был жалок: его чёрные, подстриженные по последней моде волосы намокли и свисали на лицо неопрятными прядями; излучающий уверенность взгляд таких же, как у деда, тёмных бархатных глаз потух; а широкие, всегда гордо расправленные плечи поникли.

Казалось, мир Адама вновь приобретал гармонию, но она тут же рассыпалась, как рассыпается карточный домик от одного лишь неловкого взмаха руки, стоило подростку перевести взгляд на двух молодых людей, находящихся рядом с двоюродным братом. Лучшие друзья Алекса, как они сами же его называли, — Лев и Захар. Их лица выражали неподдельное сочувствие и искреннее участие, желание по возможности облегчить горе друга, помочь пережить это страшное для него время.

Адам не отрываясь смотрел на спины стоящих впереди него трёх друзей, а чувство ненависти к брату давало новые всходы, разрасталось внутри подобно раковой опухоли, заставляло голоса в его голове звучать громче и настойчивее.

«Это ещё не всё, Адам! Это ещё не всё…»

***

Вот уже несколько лет Адам учился с ними в одном классе. Но мало кто обращал внимание на долговязого подростка в нелепых широких свитерах и вечно подстреленных брюках, следовавшего тенью за тремя друзьями. А Он был… Стоял за их спинами, жадно впитывая восторженные разговоры о гоночных машинах или эмоциональные обсуждения итогов очередных уличных заездов, запрещённых и от этого ещё больше будоражащих кровь. С замиранием сердца прислушивался, когда друзья, будучи уже в старших классах, делились своими любовными похождениями. С затаённой завистью наблюдал, как легко им достаётся внимание противоположного пола.

Александр тяжело переживал смерть родителей. Но, вопреки ожиданиям Адама, это не сделало парня одиноким и никому не нужным.

Наоборот. Дед теперь уделял ещё больше внимания своему любимому внуку. А друзья Алекса… О, их Адам ненавидел всей душой. Спокойный, рассудительный Захар и вспыльчивый, резкий в своих высказываниях и действиях Лев — они были для Александра ещё одной семьёй. Людьми, благодаря которым молодой человек никогда не почувствует себя ненужным и одиноким.

И каждый раз, возвращаясь в свою тесную комнату, Адам с упоением прислушивался к раздававшимся в её тенях голосам. Его губы расплывались в умиротворённой улыбке, пока звучал тихий, но настойчивый шёпот, а перед внутренним взором проносились картинки его вожделенной реальности, в которой больше не существовало ни Захара, ни Льва. Реальности, в которой Александр был несчастным, одиноким, всеми забытым и никому не нужным…

«Просто протяни руку, Адам. Просто забери у него всё!»

Он повторял эту фразу как заклинание, даже не представляя, что совсем скоро ему придётся испытать чувства, во сто крат превосходящие его ненависть к двоюродному брату. Адам и подумать не мог, что возможно желать чего-то настолько же сильно, пока в начале последнего учебного года к ним в класс не пришла новенькая…

Ева… Она вошла в класс, держа в руке тонкую папку, остановилась у доски, оглядываясь немного растерянно и задумчиво. Адам, затаив дыхание, смотрел, как пробивающиеся через пыльные стёкла солнечные лучи льнут к её молочной коже, ложатся у ног, как верные псы, путаются в золотистых прядях волос, спадающих мягким шёлком до поясницы, отражаются в чистых голубых озёрах её глаз. Нежная и изящная, словно прекрасное видение, она заставила его сердце остановиться, замереть, балансируя на самом краю огромной пропасти.

— Здесь свободно? — её голос, мелодичный и ласкающий слух, проник в самые потаённые уголки его души. И в тот момент, когда их взгляды пересеклись, Адам почувствовал, как срывается в омут неконтролируемых всепоглощающих чувств.

— Д… д… да… — запинаясь, промямлил он.

Его мир переворачивался с ног на голову и летел ко всем чертям. И где-то там, наверное, ещё существовал класс с ненавистными одноклассниками, и шёл урок, и учитель рассказывал новую, конечно же, важную тему. Но Адам мог видеть только её, сидящую с ним за одной партой. Такую близкую и одновременно недосягаемую, но из-за этого ещё больше желанную. Он украдкой и как бы невзначай старался коснуться девушки, с упоением вдыхал дурманящий аромат её духов, замирал, когда слышал её голос, и жадно ловил каждый её взгляд.

В ту ночь он так и не уснул. То и дело подрывался с кровати и нервно прохаживался по комнате. И лишь стоило забрезжить рассвету, как Адам уже стоял у дверей школы, нетерпеливо переминаясь с ноги на ногу, с замиранием сердца высматривая среди спешащих на уроки школьников вожделенную девичью фигуру.

И он увидел её! Ева шла по тенистой аллейке, ведущей к территории школы. И только от одного взгляда на девушку у Адама неистово заколотилось сердце и перехватило дыхание. Но уже в следующий момент его трепетные чувства разбились вдребезги, как разбиваются волны, налетев на острые неприступные скалы. Рядом с девушкой, что-то увлечённо говоря и постоянно без стеснения касаясь её руки, шёл тот, кого Адам ненавидел до скрежета зубов. Лев — один из друзей его двоюродного брата Александра.

В отличие от самого Алекса, который обращал на Адама не больше внимания, чем на мебель в своей комнате, или Захара, который в силу своего спокойного характера ко всем относился одинаково нейтрально, Лев не преминул при каждом удобном случае задеть его. И со стороны молодого человека в адрес Адама частенько прилетали колкие выражения и оскорбительные фразы. Адам ненавидел его и одновременно боялся. Заносчивый, самоуверенный Лев не терпел долгих словесных разборок и чуть что, пускал в ход кулаки.

Но Ева не могла знать об этой стороне характера Льва. Она лишь видела перед собой красивого, уверенного в себе парня. Высокого брюнета с пронзительным стальным взглядом, подтянутой фигурой и обольстительной улыбкой. Адам с разрастающейся в душе злостью наблюдал, как девушка беззаботно смеялась, чуть склонив свою аккуратную головку, её щёки пылали румянцем, а упругая грудь под тонкой тканью белоснежной блузки так соблазнительно вздымалась.

От всколыхнувшейся ярости застучало в висках.

Она просто не знает, какой Лев! Он расскажет ей всё о нём! Она не должна, никогда не должна быть с ним!

Адам шагнул к ним навстречу, даже не представляя, что собирается сказать или сделать… Слишком порывисто и резко… Не рассчитал расстояние и налетел на Льва.

Молодой человек остановился, с нескрываемым пренебрежением глядя на одноклассника, посмевшего так неосторожно нарушить его личное пространство.

— Эй, гельминт! Смотри, куда прëшь! — Лев раздражённо пихнул его плечом. А Ева… От Адама не укрылось, как девушка мельком улыбнулась на брошенное в его адрес оскорбление.

А уже в следующее мгновение молодые люди и вовсе забыли о его существовании, пошли дальше, вернувшись к своей увлекательной беседе.

Мир треснул. Раскололся на тысячи острых осколков, которые впивались в сердце, кромсали душу. Глаза заволокло алой пеленой, а в ушах звенел весёлый смех Евы, сквозь который гулким эхом пробивался надменны голос Льва: «Гельминт… гельминт… гельминт…»

Он не помнил, как вернулся домой, так и не попав на уроки. Задёрнутые шторы погрузили его тесное убежище во мрак. По углам зашевелились тени, зашипели, подобно клубку взъерошенных змей.

Адам сидел в грубом кресле напротив большого старого зеркала, испещрённого множеством мелких царапин. Его застывший, точно остекленевший взгляд был направлен в глубь зеркальной пустоты, а  лицо искажено гримасой ярости. Уголки тонких, плотно сомкнутых губ поползли вверх, когда всё пространство комнаты заполнил низкий грудной голос:

— Ты ещё будешь любить её… На их могилах…

***

Приглушëнный сигнал мобильного нарушил тишину, заполнившую салон автомобиля, проник за плотную завесу давних воспоминаний, возвращая в действительность. Мужчина оторвал взгляд от собственного отражения в зеркале и, недовольно морщась, извлёк из кармана телефон.

Экран вспыхнул, осветив на мгновение острые худые черты лица, но тут же погас, когда, нажав ответить, Адам приложил мобильный к уху.

— Она там? — нетерпеливо спросил он. Услышав ответ, удовлетворённо хмыкнул. Взгляд обратился в сторону здания госпиталя, нечёткими контурами видневшегося вдали. — Я так и знал…

— С ней всё в порядке?.. — Секундное напряжение в ожидании ответа, и губы снова расползлись в довольной ухмылке.

— Нет! Не тронь! — резко прервал он собеседника на том конце провода. — Я сам заберу её! Только закончу здесь… Ты больше не нужен. Я свяжусь с тобой завтра, и ты получишь то, что было обещано…

Он уже собирался отключиться, когда следующие слова звонившего заставили его застыть в напряжённом недоумении.

— Что?! Это невозможно! Ты уверен?

Голос в трубке зазвучал громче, сбивчиво что-то объясняя. И с каждой секундой лицо Адама становилось всё мрачнее, всё глубже ложились тени и плотнее сжимались губы.

— Найди его. — Голос мужчины скатился до грудного рычания, а рука машинально потянулась к ножу на пассажирском сиденье. — Найди и добей! Иначе ты знаешь, что тебя ждёт, если ему удалось выжить!

Экран телефона погас. Несколько мгновений Адам сидел, задумчиво глядя, как капли дождя стекают по лобовому стеклу, оставляя за собой извилистый след.

Его взгляд вновь обратился в сторону Матвея и неизвестной девчонки, сидящих на ступеньках магазина.

— Пора заканчивать этот цирк! — зло прошипел мужчина.

Кожаные чёрные перчатки плотно облепили узловатые пальцы, капюшон накрыл редкие седые волосы, пряча в тени перекошенное злобой лицо. Нож удобно разместился в ладони, а длинный широкий рукав надёжно укрыл его от посторонних глаз. С глухим щелчком открылась дверца автомобиля, и в салон поспешил проникнуть влажный ночной воздух. Подошва громоздких ботинок уже была готова коснуться мокрого асфальта, когда Адам вдруг остановился и резко обернулся.

— Ничто! Больше ничто не помешает мне! — прожигая безумным взглядом своё отражение в зеркале заднего вида, проговорил он. — Я буду любить её на их могилах…

***

Окружающие предметы тонут в вязком тумане. Его белесая пелена перед глазами настолько плотная, что Матвей с трудом различает очертания собственных пальцев. До боли знакомая мелодия то и дело просачивается сквозь стоящий в ушах монотонный гул. «Мобильный… Он всё ещё звонит...» — проскальзывают обрывочные мысли.

— Ответь… Это твоя сестра… — женский голос, гулкий, словно доносящийся из-под огромной толщи воды.

«Это безумие… Сестра мертва… Как же тяжело дышать…»

Холод вымораживает изнутри, заставляя судорожно сжиматься в комок. Он устал… Он просто хочет, чтобы всё это закончилось…

В угасающее сознание врываются разрозненные образы, смутные воспоминания об их с Алисой жизни. Смазанные обрывки тех дней, что ещё наполнены светом надежды и веры в то, что они способны что-то изменить… Им просто нужно уехать…

Какое-то движение… Шум… Голос… Мужской… Совсем рядом… Он что-то говорит… И Матвею даже кажется, он различает своё имя…

В плотном молоке тумана мелькают очертания неясных теней… Его подхватывают под руки и заставляют подняться. Ноги не слушаются, но чья-то крепкая хватка надёжно удерживает от падения…

Движение забирает последние силы. Матвей больше не пытается сопротивляться, позволяет сознанию соскользнуть в такую манящую пустоту…