Ничего не изменить... [18+] //Вышла печатная версия книги! //

Годом ранее…

Это уже позже он будет просыпаться в холодном поту, с застывшим криком на губах. Порывисто садиться в постели и слепо вглядываться во мрак комнаты, пока не рассмотрит в темноте кровать сестры и очертания её хрупкой фигуры под одеялом. А после подолгу лежать без сна, прислушиваясь к неясным шорохам, которыми полнится дом. В надежде снова уснуть, тщетно гнать прочь обуревающие его тревожные мысли. А потом подрываться с тёплой постели, прихватив пачку сигарет, выходить на крыльцо. Жадно вдыхать горький табачный дым, позволяя ему заполнить лёгкие, вытеснить на мгновение чувство полнейшей безысходности, засасывающее с каждым новым днём всё глубже и глубже, как ненасытное зловонное болото.

Но это будет после, а в ту ночь он просто шёл, опустошённо глядя перед собой. А лес неумолимо приближался, наступал чёрным провалом.

За спиной оставался их дом… И если бы Матвей обернулся, то ещё смог бы увидеть его мрачный силуэт в объятиях ночи и горящее тусклым желтоватым светом окошко.

Но он упрямо смотрел даже не вперёд, а себе под ноги. На мелькающие во тьме белыми пятнами кроссовки. А перед глазами стояло заплаканное лицо сестры.

Нет, Алиса больше не уговаривала его остаться. Или смирилась, или так же, как и он, не видела другого выхода. А он так и не нашёл в себе смелости поговорить с сестрой о том, что было между ними этой ночью. И теперь к чувству неловкости примешивалось давящее чувство вины от того, что предпочёл трусливо отмалчиваться.

«Я поговорю с ней, когда вернусь», — мысленно обещает себе Матвей.

«Если ты вернёшься…» — насмешливо шелестит незримый голос, будоража внутренние страхи.

Но Матвей только устало отмахивается от него. Он просто не привык отступать. Ещё пара уверенных шагов — и лес смыкается за его спиной, окружая густой тьмой и какофонией всевозможных звуков.

Тонкий серп луны путается где-то в макушках деревьев, распространяя блеклый мёртвый свет лишь на верхние ветви. Внизу же, у подножия исполинских стволов, царствует почти непроницаемый мрак. Матвей замедляет шаг, опасаясь наткнуться на корявые сучья. Машинально вынимает из кармана телефон, намереваясь подсветить себе путь, но тут же с каким-то злым удовлетворением возвращает его обратно.

Он не будет облегчать этому уроду задачу, освещая себя и становясь лёгкой мишенью. Поэтому просто продолжает медленно двигаться вперёд, практически на ощупь.

По сути, ему не нужно знать дорогу, ведь тот, кто так жаждет видеть его сегодня здесь, не потрудился указать точного места встречи.

Мысль о том, насколько далеко ему придётся углубиться в лесную чащу и как вообще в такой тьме можно хоть что-то рассмотреть, не успевает до конца оформиться, когда где-то совсем рядом с громким хрустом ломается ветка.

Матвей резко останавливается, напряжённо вслушиваясь в окружающие его звуки. Лес полнится ими, звучит тихими перешёптываниями листвы и монотонным гулом насекомых, чьи разношёрстные голоса сливаются с потоками воздуха, пульсируют между призрачных стволов, создавая неумолчный гомон.

Но сейчас Матвей слышит и другие звуки, явно выбивающиеся из привычных лесных: треск сухих веток под чьей-то осторожной поступью, шорох павшей листвы под подошвой… Всё ближе… И вот уже почти рядом чьё-то тяжёлое дыхание… Лес поглощает звуки, впитывает их и заглушает. И Матвей не сразу может разобрать, с какой именно стороны они доносятся. Медленно оборачивается, пристально вглядываясь в окружающий его мрак. Глаза успели привыкнуть к темноте, и теперь он хотя бы различает силуэты стволов, мутными полосами пронизывающие пространство вокруг него.

Свет!.. Он возникает неожиданно. Обрушивается ослепляющим потоком, больно полоснув по глазам. Заставляет непроизвольно отшатнуться в сторону.

На глазах выступают слёзы, и первые мгновения Матвей может видеть лишь безобразные чёрные кляксы, двигающиеся в хаотичном ритме. И проходит некоторое время, прежде чем они рассеиваются, а окружающие его деревья вновь приобретают более чёткие очертания. Матвей вскидывает голову в сторону неизвестного, щурясь и прикрывая ладонью глаза, чтобы вновь не ослепнуть.

Некто стоит от него на расстоянии нескольких метров. Надёжно укрытый за ослепляющим пучком света, бьющим от мощного фонаря в его руке. Он будто растворяется в чернильной пустоте за его пределами, оставаясь смазанным неясным контуром, бесплотной тенью.

Неизвестный не приближается и ничего не говорит. Минута… вторая… третья… Молчание затягивается, становится густым и тяжёлым. И всё сильнее давит на напряжённые нервы.

Матвей не выдерживает первым.

— К чему эта игра в молчанку?! Ты хотел, чтобы я пришёл сюда! Я здесь! Что тебе нужно? — громко произносит он.

Вопрос повисает в воздухе, так и оставшись без ответа. И лишь чуть дрожит фонарь в руке неизвестного, от чего отбрасываемые деревьями и кустарниками тени будто оживают, шевелятся, переплетаются, ползут паутиной по шершавым стволам.

Сосредоточенный на застывшей фигуре, Матвей не улавливает какого-либо движения, только чувствует, как прямо под лопатку упирается острый край холодного металла, а уже в следующее мгновение на его запястье смыкаются чьи-то крепкие пальцы, резко заламывая руку за спину. Рывок — и остриё легко распарывает тонкую ткань футболки, вонзается в кожу. По телу обжигающей волной разливается боль, вырывая стон из груди, заставляя судорожно хватать ртом воздух.

«Так ты не один!» — от осознания этого холодеет внутри. Мысль, что кто-то из этих уродов доберётся до Алисы, а он никак не сможет этому помешать, в очередной раз не окажется рядом, чтобы защитить, вызывает практически панический ужас.

— Чёрт! Да скажи, что тебе нужно?! — теряя самообладание, повышает голос Матвей. Дёргается, пытаясь освободиться из цепких пальцев, но тут же шипит от боли, когда остриё глубже входит в кожу.

Вдруг фонарь начинает быстро приближаться. Излучение становится невыносимо ярким, вызывает мучительное жжение в глазах.

Матвей пытается хоть что-то рассмотреть, но видит только, как кружатся в дьявольском хороводе мерзкие чёрные пятна, объятые яркими отсветами.

— Чего ты хочешь? — в очередной раз спрашивает Матвей.

И вновь в ответ лишь тягостное молчание. Только слышно хриплое дыхание того, кто сейчас мёртвой хваткой держит его, выкручивая руки, втыкая нож в спину. Он так близко, что Матвей ощущает удушающую вонь, исходящую от него. Тошнотворный запах перегара, немытого тела и гнилых зубов. Так же несло и от этого грязного борова, что жестоко избил и изнасиловал Алису, которого он, Матвей, прибил, как бешеного пса, проломив голову куском железной трубы.

И в какой-то момент всё встаёт на свои места. Матвей больше не сомневается, кто эти люди, что сейчас разыгрывают перед ним абсурдный театр теней.

Дружки Герика. Матвей не уверен, что правильно помнит его имя. Да и имя ли это? Скорее кликуха, как и положено грязному животному. Но, кажется, именно так назвал его вчера бармен, рассказывая, что Герик сгорел в собственном доме и от него ничего не осталось. Почти ничего… Перед глазами с отчётливой ясностью возникает мёртвая конечность с зажатым в синюшных пальцах конвертом.

Кто-то из дружков Герика видел, как он тащил тело, сделал снимки и… А дальше Матвей перестаёт что-либо понимать. Требование прийти в лес... Зачем? Чтобы разыграть перед ним немое представление? Или это попытка запугать, посеять ужас? Просто убить, предварительно поиграв с ним, как с жалкой марионеткой, в одну им известную игру?

Последнее предположение сейчас, когда под лопатку впивается нож, кажется наиболее верным.

— Что?! Пришли отомстить за своего грëбаного дружка? — не пытаясь скрыть своего отвращения, произносит Матвей, усмехается и сплёвывает себе под ноги. За что сразу же получает ощутимый толчок в спину от того, кто держит его. С трудом сдерживает стон, когда острое лезвие вновь ранит кожу.

Не удивляется, когда и эти вопросы остаются без ответа. Понимает, что, скорее всего, его просто молча прикончат и закопают здесь же, в лесу. Но близость собственной смерти не пугает. Он боится только за то, что, расправившись с ним, эти мерзкие твари пойдут за Алисой. Эта мысль заставляет кровь леденеть в жилах, а сердце, наоборот, лихорадочно колошматиться в груди.

— Ведь тебе что-то нужно? Иначе к чему всё это? — Матвей старается, чтобы голос звучал спокойно и уверенно, чтобы в нём не отражались все те страхи, что сейчас наполняют его мысли. Уже и не надеется получить ответ, когда всё пространство вокруг заполняет высокий дребезжащий голос, сочащийся, кажется, из самой сердцевины светового пятна.

— Час расплаты настал. Я пришёл забрать своё. Вернуть всë, что вы когда-то отняли у меня. О, вы все ещё пожалеете, что когда-то встали на моём пути. Что посмели позариться на то, что принадлежит мне. Она принадлежит мне! А ты, сраный выродок, посмел касаться её! А она моя! Моя! Слышишь, моя! Моя! Никто не смеет больше забрать её! Она моя! Моя!..

Его речь, поначалу медленная и тягучая, словно разогретая на солнце смола, с каждым следующим словом становится всё более путанной и бессвязной, а под конец так вообще срывается на неконтролируемый безумный визг, и разобрать в нём что-либо становится практически невозможным.

— Она?.. Да я даже не понимаю, о ком ты! — Матвею приходится кричать, чтобы перекрыть истеричные вопли.

Вопрос вызывает у неизвестного безудержный хохот. Фонарь в его руках колеблется в такт безумному клëкоту, опускается чуть ниже, не так сильно слепя глаза, и на мгновение Матвей успевает заметить высокий мужской силуэт, облачённый в чёрные одежды, спадающие бесформенными складками, отчего невозможно определить телосложение неизвестного, а глубоко надвинутый капюшон надёжно скрывает его лицо.

Казалось, он будет хохотать целую вечность, но смех вдруг прерывается, сменившись оглушительной тишиной.

— Не прикидывайся, что ты не понимаешь, о ком речь. Тебе это не поможет, —  совсем другой голос — низкий, вкрадчивый растекается из пустоты, мешается с тьмой и становится ей. Спокойный и до дрожи холодный. Мёртвый…

«Сколько же их?..» — Матвей напряжённо вглядывается в пространство перед собой, но видит лишь слепящий свет.

Чувство страха ледяным кольцом сдавливает грудь. Не за себя — за Алису.

— Я правда не понимаю, о ком ты... — растерянно произносит Матвей.

Неизвестный издаёт издевательский смешок.

— Ты зовёшь её Алисой, но я предпочитаю её настоящее имя — Ева, — шипит он, растягивая каждое слово.

Первые мгновения Матвею кажется, что он ослышался: настолько безумно это звучит.

Ещё не остывшая боль от утраты матери и почти животный страх за жизнь сестры напрочь убивают инстинкт самосохранения, заставляют забыть о ноже, впивающемся в спину, и о том, что его противников как минимум трое…

Кровь вскипает мгновенно...

Нет времени на то, чтобы продумать свои действия, и приходится импровизировать на ходу…

Матвей оседает, будто теряет сознание, заваливается вперёд, увлекая того, кто держит его за собой. Тот ослабляет хватку, пытаясь перехватиться поудобнее, чтобы удержать своего пленника от падения.

Какие-то доли секунды на то, чтобы освободиться. Матвей стремительно выпрямляется, резко запрокидывает голову назад. Ощутимый удар затылком обо что-то твёрдое. Глухой хруст и протяжный стон, больше похожий на вой дикого зверя, попавшего в капкан. Рука оказывается свободной, и Матвей тут же разворачивается лицом к тому, кто ещё мгновение назад втыкал нож ему в спину. После долгого воздействия яркого света перед глазами лишь мутные тёмные пятна. Матвей бьёт наотмашь и практически наугад. Кулак врезается во что-то мягкое и бесформенное. В ответ летит истошный вопль вперемешку с нечленораздельной бранью, из которой Матвей разбирает всего несколько слов: «…нос!.. Ублюдок!.. Он сломал мне нос!..»

Голос кажется смутно знакомым. Будоражит в памяти тревожные воспоминания. Но Матвей не даёт себе возможности отвлечься. Сразу же наносит следующий удар, вкладывая в него всю силу. Сам вскрикивает от пронзающей боли в раненой спине. Вроде бы различает слабый шум падения тела на землю, приглушённый павшей листвой и сухими ветками.

Шорох позади, и Матвей порывисто оборачивается. Всего полшага, и он оказывается лицом к лицу с главным безумцем, управляющим этим скопищем уродов. Тот похож на застывшего истукана, явно ошарашенный происходящим, не ожидавший получить сопротивление.

В непосредственной близости Некто оказывается ещё выше, чем представлялось на первый взгляд, и Матвей, несмотря на свой немаленький рост, едва достаёт ему до подбородка. И если бы не минутное замешательство неизвестного, подобраться к нему было бы гораздо сложнее. Матвей не даёт ему опомниться, выхватывает фонарь из его рук и сразу же наносит удар. Неизвестный отлетает в сторону, спотыкается, зацепившись ногами за выступающие корни, но Матвей не позволяет ему упасть, крепко хватает за ворот куртки, рывком притягивает к себе.

— Ты просто конченный псих! — рычит он во всё ещë скрытое капюшоном лицо. — Ева — моя мать, и она мертва. Такие выродки, как ты, убили её, изо дня в день накачивая наркотой. А теперь ты тянешь свои вонючие ручонки к моей сестре. Поехавший ублюдок! Не смей к ней приближаться!

Ярость и боль сжигают изнутри. Матвей сильнее сжимает ткань куртки, петлёй затягивая её на шее неизвестного, перекрывая доступ кислорода к лёгким. Заносит руку для следующего удара. Никогда он ещё не был так близок к осознанному убийству.

Рывок назад — и адская боль в вывернутой за спину руке заставляет пальцы разжаться, и фонарь падает на землю.

«Их трое!» — мысль чёткая и ясная проносится в затуманенном яростью мозгу. Но слишком поздно…

Холод металла у самого горла. Одно неверное движение — и тонкое лезвие войдёт в кожу плавно и мягко, как входит нож в подтаявшее сливочное масло.

— Не переусердствуй! Он ещё нужен мне живым. Пока нужен… — только на первых двух словах голос неизвестного звучит чуть нервно, но очень быстро принимает свой обычный хладнокровный тон.

Некто подбирает с земли фонарь и нарочито медленно приближается. Круглый железный корпус фонаря впечатывается Матвею в переносицу. И без того яркий свет становится совершенно невыносимым, лишая любой возможности что-либо видеть.

— А теперь слушай меня! Ещё одна такая выходка — и твоей кровью будет залит здесь каждый куст, а отрезанная башка с выколотыми глазами уже сегодня окажется на пороге вашего дома. Мой щедрый дар моей возлюбленной Еве, или как ты там её называешь?.. Алиса?.. Говоришь, сестра?.. Думаешь, можешь обмануть меня?.. Вот только я прекрасно знаю, что у Евы никогда не было братьев!

Небольшая пауза, и Матвей ощущает, как тонкие жилистые пальцы крепко сдавливают скулы, а нож теснее прижимается к горлу.

— Спрашиваешь, чего я хочу?..  — продолжает свой монолог неизвестный. — Твоей смерти. И это не попытка запугать. Ты умрёшь. Сдохнешь, как твой папаша, а совсем скоро и его дружки. Но сначала послужишь мне. Будешь моим верным псом, беспрекословно выполняющим команды. И помни: если ты надумаешь ослушаться, попытаешься скрыться или как-то ещё противостоять мне, то доказательства того преступления, что ты совершил, тут  же окажутся в полиции. Ты сядешь в тюрьму, а Ева станет моей. Не сомневайся, я устрою так, чтобы ты собственными глазами мог видеть, как она будет стонать подо мной каждый раз, как только я этого захочу. Я позабочусь, чтобы ты не упустил ни одного её крика, ни одной мольбы. Видел все её слёзы. Помни, за твоё неповиновение Ева будет расплачиваться своим телом, своей душой, своей жизнью…

На последних словах речь неизвестного замедляется, будто он хочет прочувствовать, ощутить, как звучат в ночной тиши его самые вожделенные желания.

Но спустя мгновения голос снова приобретает леденящее душу спокойствие. Глубокое и абсолютное. Какое бывает лишь у окончательно поехавших психов.

— Ты вернёшься домой, и вы сделаете так, чтобы о вас забыли. Ева ни при каких обстоятельствах не должна выходить за пределы собственного двора, а ты найдёшь работу как можно дальше от города. Заработанные деньги будешь передавать мне через моих людей. Видишь? Ничего сложного. Главное — быть послушным… И все будут счастливы. О, тебе, наверное, интересно, как долго это будет продолжаться?.. Не знаю… Пока не свершится возмездие… Пока не придёт время умереть…

Матвей не может видеть лица неизвестного, но отчётливо представляет, как он расплывается в безумной улыбке, упиваясь своей абсолютной властью. Ощущает его смрадное дыхание на своём лице, когда тот склоняется к его уху и медленно произносит:

— Слышишь?.. Так шепчет смерть…

Свет гаснет так же неожиданно, как и появился. Сильный толчок в спину — и Матвей, не удержавшись, падает на колени. Кромешная тьма и звуки удаляющихся  шагов, сопровождаемые жалобным хрустом ломающихся веток под тяжёлыми ботинками. Всё дальше, всё тише, пока окончательно не смолкают, растворяются в бесконечной глубине ночи.