Весна, которой не было.

В эту ночь я впервые подумала,

что не все прикосновения - чтобы ломать.

И это испугало меня сильнее,

чем чужие руки на замке моей двери.

‗‗‗‗‗‗‗‗‗‗‗‗‗‗‗‗‗‗‗

Несколько дней, наполненных кошмаром, вязким чувством страха и моей паникой. По счёту был четвёртый день, когда я не выходила из комнаты, парализованная ужасом. Мои ватные ноги едва держали меня, а дрожащие пальцы заставляли чувствовать к себе отвращение.

«Жалкая!»

Осуждать себя стало моим единственным отвлечением от навязчивого клокочущего ощущения, которое липкой субстанцией окольцовывало каждый миллиметр моих внутренностей. За стеной послышалась новая волна громкого смеха, от которого меня снова затошнило. Выглянув в окно, я видела, как несколько девочек, придерживая друг друга под руки, шагали в направлении ДК. Густая ночь уже успела накрыть город, а значит, моя попытка защищаться снова возобновлялась.

Это началось в ту ночь, когда я вернулась с дискотеки.

В компании матери становилось всё меньше женщин и всё больше мужчин. Она пила не просыхая, и её собутыльники, очевидно, были этому только рады. Услышав какофонию голосов и раскатистые волны смеха, я негромко прикрыла за собой дверь, не желая привлекать ненужного внимания. Всё, чего мне хотелось, - поскорее скрыться в комнате и лечь в кровать. Однако судьба не была так благосклонна.

Проходя мимо кухни, я услышала пьяные возгласы, которые были омерзительны.

- О, вот и наша красавица! - мама замечает меня и протягивает руки, но я отшатываюсь. В её голосе тягучая пьяная нежность, от которой хочется скривиться.

- Поздно уже, - бросаю коротко и тут же направляюсь в свою комнату.

- Ты что, не рада нас видеть? - выкрикивает кто-то за спиной, и по комнате прокатывается волна хриплого смеха.

Я захлопываю дверь и задвигаю задвижку. Спина медленно сползает вниз по дереву, пока я не сажусь прямо на пол, уткнувшись лбом в колени. Там, за стеной, продолжается веселье. Их мир не касается меня, но я всё равно чувствую, как он затягивает, как липкая паутина, из которой невозможно выбраться. В комнате пахнет пылью и едва уловимой ноткой чего-то знакомого - запаха детства, который когда-то казался родным, а теперь вызывает лишь горечь.

Я скидываю куртку, забираюсь на кровать и застываю, глядя в потолок. В голове крутятся отрывки сегодняшнего вечера - музыка, Роза, Вова, Рома.

«Тот ли это Рома, о котором писала Вера? Или всё же глупое совпадение?» - эта мысль цепляется за сознание, не давая уснуть.

За окном тонким голосом воет ветер, а за дверью - доносится мамин смех, полный пустоты.

В попытках уснуть я пролежала в кровати какое-то время, но так и не уснула. И, спустя какое-то время, я была благодарила господа, что уснуть так и не вышло. Тихий звук царапающегося дерева. Кто-то сделал ещё несколько таких движений, а затем ручка двери потянулась вниз. Задвижка издала характерный металлический стук, не позволяя двери открыться.

- Ева-а, открывай.

Незнакомый мужской голос пробивается через щель между дверью и полом. В тот же миг внутри меня всё леденеет. Сердце пропускает несколько ударов, а страх парализует тело.

Мои красные от усталости глаза впиваются в задвижку, умоляя её удержать комнату закрытой. На какое-то время мне кажется, что он ушёл, но дверь издаёт глухой стук, будто кто-то в неё ударился. Ручка дёргается активнее, и мне становится тяжелее дышать.

Вскочив с кровати, я подбегаю к столу и хватаю с него пустую вазу. Вооружившись ею, я разбиваю ту о край стола и, ухватив самый острый осколок, в оборонительной позе смотрю на дверь, вжавшись спиной в холодную стену.

- Проваливай!

Дрожащим, но уверенным голосом требую я.

- Евка, не выдумывай. Просто поговорим.

Злорадный, пьяный голос, который так и сквозил опасностью. Он ударяется, видимо плечом, в дверь ещё несколько раз, прежде чем та издаёт жалобный треск. Почти слетает с петель и пусть слабо, но всё ещё держится.

- Я сейчас ментов вызову! - кричу я сжимая в руках осколок так сильно, что тот впивается в мою ладонь острыми гранями.

С недовольным кряхтением он всё же уходит. Сползая по стене, я ощущаю, как по моим щекам бегут слёзы.

Пока они отсыпались днём, я тоже решалась уснуть. Хоть сон и был до ужаса чётким, и выспаться едва удавалось, но я всё же спала. И вот когда сумрак снова окутал город, я вновь стала испытывать тревогу и страх.

Сидя на подоконнике, я крепко держу в руках осколок, неотрывно глядя на дверь. И так, в едва зрелой бдительности, проходит несколько часов, пока голосов не становится меньше, а чьи-то шаги не останавливаются у двери. Моё дыхание замирает, даже сердце, кажется, перестаёт биться.

- Там матери плохо, помощь нужна.

В очередной раз тот же голос, что и все предыдущие ночи.

- Телефон в коридоре. Вызови скорую, - процеживаю я, крепко сжимая осколок.

- Ладно.

Хмуро произносит он, и я слышу удаляющиеся шаги. Я не сразу заметила, как острые грани впились в кожу. Ранки неглубокие, и всё же это не самое худшее, что могло быть. Я не понимала, действительно ли плохо матери. Взвешивала, стоит ли выходить из комнаты... Но когда входная дверь хлопнула, я с тихим выдохом распахнула задвижку. Не успела я коснуться ручки пальцами, как дверь распахнулась.

Животный страх охватил нутро, когда дверь резко распахнулась и он вошёл. Не просто вошёл - вломился, как шторм, как приговор. В узком проёме его силуэт казался чудовищем, и даже тусклый свет за его спиной не делал его более человеческим. Глаза - мутные, пьяные, тяжёлые. Он пыхтел, будто поднимался на вершину, за которой - я.

- Ну чего ты, Ева... - голос липкий, как мазут, волочится по комнате, стекает с обоев, вгрызается в кожу. - Тебя же только приласкать. Разве я тебе чужой?

Я отступила. Даже не осознала, как. Мозг отказывался работать - только тело двигалось, будто в воде, вязко, медленно. Зрачки не мигая вцепились в него. Бежать? Куда? За спиной - окно. Седьмой этаж. Прыгнуть - значит, не убежать, а потерять себя навсегда. Комната будто сжалась, стены подступили ближе, и воздух стал плотным, как бетон.

- Не подходи, - выдавила я, дрожащей рукой сжимая осколок разбитой вазы. Он уже въелся в ладонь острыми краями, но боли я не чувствовала. Только жжение в груди - дикое, обезумевшее. - Я тебя ударю. Клянусь, я...

Он ухмыльнулся. Протянул руку, как будто я - испуганная кошка, которую он сейчас накроет сачком. В каждом его движении была не спешка - уверенность. Он знал, что комната заперта, что матери нет, что никто не поможет. Что он сильнее. Что я - одна.

- Глупенькая, - выдохнул он и сделал шаг. - Ты что думаешь, тебя кто-то спасёт? Здесь таких, как ты, только подбирать и осталось.

Я завизжала, но звук утонул в собственном горле. Не крик - писк, комок ужаса. Он шагал на меня, как по дну болота. Я отступала. До стены - два метра. Один. Пол. Я сжалась, как пружина, но тело всё равно не слушалось. Страх, как яд, парализовал меня изнутри. Осколок в руке дрожал. Я не знала, куда бить. Да и выживу ли после этого?

Он протянул руки, уже готовый схватить, и в этот миг я резко метнулась вбок, врезалась в стол, упала, ударилась - и в истерическом рывке скинула на него тумбочку. Та с грохотом рухнула под его ноги. Он охнул, споткнулся, но не упал. Я вскочила и рванула к двери - открыта.

- Стоять, сука! - заорал он и схватил меня за руку. Его пальцы - как железные кандалы, боль мгновенно стрельнула в плечо. Я заорала - в голос, с надрывом, будто вырывалась из собственной кожи. Развернулась и изо всех сил ударила его локтем в лицо. Он застонал, ослабил хватку.

И я вырвалась. Вылетела в коридор, не оглядываясь. Сзади - его голос, будто выстрел в затылок. Мельком замечаю, как мать уснула прямо лицом на столе, но не отвлекаюсь.

Лестничная клетка встречает меня затхлым воздухом и слепящими вспышками перегоревших лампочек. Полутьма дышит в лицо, бетонные ступени вязнут под ногами. Я бегу вниз, спотыкаясь, с осколком стекла всё ещё сжатым в ладони до хруста. Пальцы в крови. Ладонь ноет. Но я держу - потому что если брошу, значит, сдамся.

Он сзади. Не торопится. И это страшнее всего. Он знает - мне некуда. Ни к кому. Ни за чем. Он идёт как по полю, где осталась только одна жертва.

Шорох. Стук. Глухое «бум» - как будто что-то тяжёлое соскальзывает по ступеням. Его шаги. Тяжёлые. Вязкие. Уверенные.

И слова. Он что-то шепчет, выдыхает, бредит. Я не слышу слов. Только мерзкий, вкрадчивый тон, от которого кожа стягивается костью. Я выбегаю на улицу.

Воздух встречает меня как удар. Мартовская ночь влажна, черна, как зрачок. Фонари за домом мертвы, в окнах темно, двор будто провалился в другое измерение. Плевать. Я бегу - пока ноги ещё держат.

И врезаюсь в чьё-то тело. Рывок назад. Рефлекс. Осколок взмывает вверх, рука готова резать. Но меня перехватывают раньше.

- Это я. Ева, к тебе шёл, слышишь?

Голос. Знакомый.

Вова.

Суворов стоит передо мной, крепко сжимая плечи. Тепло его пальцев проникает под кожу - не греть, удерживать. Его глаза в моих. Он всё понял за одну долю секунды.

- Кто? - глухо.

Я открываю рот, но не успеваю сказать. Из подъезда, громко хрипя, выбалтывая маты, выходит он. Пьяный. Красный. Распухший. С перекошенной рожей и мерзкой, хищной улыбкой.

- Вот ты где, - бормочет, не видя Вову. - А я уж думал, в окно выпрыгнешь. Шлюшка.

Тишина. На секунду - гробовая. Даже ветер стих.

Вова оборачивается. Лицо его становится чужим. Глаза - ледяные. Челюсть напряжена. Он не человек сейчас. Он - тень, от которой не укрыться. Опыт войны, злость, усталость и право на силу. Всё в нём говорит: не тронь её.

- Повтори, - тихо, как будто говорит сам себе.

Мужик спотыкается, моргает, наконец замечает второго.

- А ты кто такой?

Ответа нет. Вова делает шаг. Потом ещё. Ни крика. Ни угрозы. Только спокойствие. Хищное, чёткое, смертельное. Я чувствую, как его рука отводит меня за спину. Осторожно, будто я - раненый зверёныш.

- Мужик, ты чего, слышь... - пьяный инстинкт пытается пошутить, но поздно.

Первый удар - под дых. Тот сгибается, как будто внутри него что-то лопнуло. Второй - в челюсть. Хруст. Что-то мягко хлюпает в темноте. Мужик валится на землю, сбитый, сломанный. Харкает кровью. Но Вова не трогает его больше. Только стоит и смотрит сверху, как на плесень под ботинком.

- Поднимешься - сдохнешь, - его голос не поднимается. Но он звучит так, как будто это последнее, что тот услышит.

Мужик ползёт прочь. Медленно. Жалко. Тело сливается с грязью. Его больше нет. Пока нет.

Я стою у стены. Прижавшись спиной. Всё дрожит. Ноги - ватные, ладони сведены судорогой. Кровь из сжатой руки капает на асфальт. Я не плачу. Не могу. Только смотрю. Вова поворачивается. Подходит. Его пальцы аккуратно касаются моего лица, подбородка. Не с лаской. С проверкой - живая ли. Я смотрю на него - будто впервые. Всё нутро выворачивается. Его губы что-то говорят - я не слышу. Только вижу: он рядом. И он не боится за меня. Он злится.

- Пошли отсюда, Ева.

Он не спросил, хочу ли я идти с ним. Просто держал мою руку, как будто и мысли не было оставить одну. Ни слов, ни ободряющих фраз, никаких этих дурацких «всё хорошо» - только твёрдое, сухое тепло его пальцев, и этого хватало, чтобы я продолжала двигаться, не упала, не осела под собственной тяжестью.

Мы шли по улице, где тусклый свет фонарей падал на асфальт, как на больничный кафель, и от этого света я почему-то чувствовала ещё большую усталость. Я не плакала - не было сил. Слёзы будто застряли где-то в лёгких, мешая дышать. Где-то внутри клокотало, будто кто-то вцепился изнутри в рёбра и не отпускал.

Подъезд. Его квартира. Лестница. Ключ в замке.

Он впустил меня первой, включил свет, прошёл мимо, не сказав ни слова. Дверь захлопнулась - и на этом всё стихло. Даже внутри. Даже дрожь в коленях перестала быть движением - она стала частью тела. Мне хотелось просто лечь на пол, вытянуться, вцепиться в кафель руками и просто исчезнуть.

Вова молча прошёл на кухню. Я осталась в прихожей, глядя на свои ноги: грязные, в царапинах, с подсохшей кровью. Пальцы, сжатые в кулак, всё ещё держали стекло, но я не чувствовала, как оно впивается в кожу. Я смотрела - и не понимала, что это моя рука, а не чья-то чужая, принесённая из чужого фильма.

- Дай.

Он подошёл. Его голос был тихим, но не слабым. Протянул руку, и я, не сразу осознав, что делает, отдала ему осколок. Пальцы разжались с хрустом. Кровь тут же пошла сильнее, и я вздрогнула - не от боли, а от того, как просто всё это происходило, как будто так и должно было быть.

Он исчез на кухне, потом вернулся с тазиком и аптечкой. Опустился передо мной на корточки. Осторожно взял мою руку. Я дёрнулась - не от боли, от того, что не привыкла, чтобы ко мне прикасались так: медленно, будто я сейчас рассыплюсь от одного неверного движения.

- Не бойся. Я аккуратно.

Я качнула головой. И снова - не потому что верила, а потому что уже не могла ни на что ответить иначе. Он промыл рану. Перекись зашипела, кровь потекла по пальцам, и в этот момент - я не выдержала.

Резко - будто прорвало. Сжалась, как пружина, а потом просто упала ему на плечо, вся, целиком, без остатка. Я не плакала. Я вскрикнула - без звука. Просто тело содрогнулось, будто вырвался воздух из груди. Прижималась к нему, стискивая его футболку пальцами, как будто в ней было что-то, за что можно было уцепиться, когда тебя несёт вниз головой.

Он не спрашивал. Не шептал ничего. Только держал. Одной рукой - аккуратно, но крепко. Второй продолжал бинтовать рану.

В этой тишине, пропитанной звуком часов, шорохом бинта и моим сбитым дыханием, мне вдруг стало страшно не от того, что было там, в квартире, а от того, что вот сейчас я сломаюсь по-настоящему, уже не смогу собраться обратно, что-то треснет - и разлетится, как-то чёртово стекло.

- Я думала, он войдёт, - прошептала я. Сухо. Не в голос. - Он почти вошёл. Почти.

Он ничего не ответил. Только приложил последний кусок бинта и крепко завязал.

- Ты в безопасности. Здесь он тебя не достанет.

Я не верила. Но верить хотелось. Хотелось хотя бы в эту минуту быть не в аду.

Подняла на него глаза. Он смотрел так, как будто давно знал, как всё обстоит на самом деле. Не говорил «ты не виновата». Не спрашивал «а ты кому сказала». Не пытался заставить открыть душу. Он просто был рядом - твёрдо, как фундамент, и этим спасал.

- Хочешь, я убью его? - тихо спросил он.

Я слабо улыбнулась. И впервые - почувствовала, как внутри шевельнулось что-то живое.

Я сидела на полу в его комнате, прислонившись спиной к кровати, с бинтом на руке и тяжестью в груди, которую не выкашляешь и не вымоешь. Всё тело было ватным, как после пожара. Даже плакать не хотелось. Только закрыть глаза и чтобы - ничего. Пустота. Тишина. Ни стен, ни дверей, ни воспоминаний.

Вова молча сел рядом. Не близко. Не слишком далеко. Просто - рядом. Его локоть чуть касался моего плеча. Не как парень. Как человек, который видел таких, как я, раньше. И знал, что сейчас ничего не нужно - ни слов, ни сочувствия. Только молчание, в котором можно остаться собой.

И тут по коридору раздались осторожные, медленные шаги. Из кухни зажёгся свет. Затем - лёгкий скрип половиц.

Я вздрогнула - не от страха, скорее по инерции. Вова обернулся первым.

В проёме появилась женщина. Лет сорока с небольшим, в халате, с чуть растрёпанными волосами, но с ясным взглядом. Её лицо сперва отразило удивление - не шок, не раздражение, просто легкое смятение, как будто она не ожидала увидеть чужую девочку в дарной, с покусанной губой, босыми ногами и запекшейся кровью на бинте.

- Ой, - только и сказала она, но сразу осеклась. Перевела взгляд с Вовы на меня, задержала его. Медленно. Внимательно. И мягко.

- Всё в порядке, Диляр, - спокойно сказал Вова, вставая. - Она останется у нас сегодня. Тут... были проблемы.

Диляра не стала расспрашивать. Не стала спрашивать фамилию, адрес, как зовут мать. Она посмотрела на меня и будто поняла всё сразу.

- Тебя как звать, красавица? - спросила она негромко, но не для допроса, а как будто предлагала тепло.

- Ева, - хрипло выдохнула я.

- Ева... - повторила она, словно пробуя имя на вкус. - Хочешь чаю?

Я сглотнула. Кивнула. И только в этот момент поняла, как замёрзла - внутри, не снаружи. Как сильно не хотела обратно в подъезд, в мир, где взрослые смотрят мимо, где матерей не заботит, кто лезет в комнату к их детям.

Диляра уже развернулась.

- Я тебе на диване постелю. У нас в зале мягко, одеяла тёплые. И одежду дам, чтобы переоделась. Вов, достань пожалуйста постельное из шкафа.

- Есть, - кивнул он и пошёл вглубь квартиры.

Я осталась в коридоре. Одна. Рядом - её лёгкий, еле слышный запах роз и чего-то домашнего. Не перегара. Не сигарет. Уют. Я вдруг поняла, что у меня с детства не было женщины, от которой пахло так.

Через несколько минут я сидела на кухне, укутанная в старый, но чистый плед, с чашкой сладкого чая, горячего до мурашек. Диляра поставила передо мной тарелку с чем-то, но я не притронулась. Просто держала чай. Она не настаивала.

- Можешь остаться хоть на неделю. Или на месяц. У нас семья большая, но места хватит всем. Просто побудь здесь, пока тебе не станет легче.

Я опустила глаза. Горло сжалось. И вот только тогда - только тогда - я заплакала.

Без звука. Без всхлипов. Просто слёзы потекли по щекам, как вода из разбитой вазы, пока чай остужался в руках, а из глубины квартиры слышался тихий скрип - как будто дом впервые дышал правильно.

Диляра не сказала ни слова, когда увидела, как по моим щекам беззвучно катятся слёзы. Она не ахнула, не вскрикнула, не начала шептать банальности, как это обычно делают те, кто не знает, что делать с чужой болью. Она просто подошла ближе и - села рядом.

Не напротив. Не поодаль. А рядом.

Тихо. Мягко. Села так, как садятся к своим. К тем, кого надо обнять, но ещё страшно касаться - вдруг разобьётся.

Я смотрела в кружку, в которой чай уже перестал парить, и не могла поднять голову. Не потому что стыдно. А потому что если сейчас кто-то посмотрит с добром, я развалюсь. Окончательно. Навсегда.

Но она всё равно прикоснулась.

Легко. Кончиками пальцев коснулась моей щеки, смахнув слезу. И этот жест, простой, почти невесомый, сломал во мне что-то давно подгнившее, затвердевшее, что я тащила за собой годами. Он был как пощёчина - только не от боли, а от нежности.

- Тише, девочка, - сказала она негромко, почти шёпотом, так, как, наверное, говорят тем, кого когда-то не догрели. - Ты теперь дома. Хочешь, я тебе волосы заплету? У меня когда Вовка был мелкий, я всё ждала, что дочка родится - ни черта, одни пацаны. А руки привыкли к косичкам...

Я прижала ладони к лицу и заплакала сильнее. Не истерично, не в голос - сдавленно, так, как плачут те, кто годами не позволял себе плакать, потому что знали: плакать некому. Только стенам. Только под подушку. Только ночью, беззвучно, чтобы никто не услышал.

А она - услышала.

И вдруг - обняла. По-настоящему. Полностью. Как обнимают в детстве, когда ты маленький, и тебя укачивают после кошмара. Её руки были крепкими, надёжными. Тёплыми. И пахли не духами, не кремом - домом. Теплым тестом. Лавровым листом. Чистыми руками. И этой болью, знакомой только женщинам, которые умеют быть материю даже тем, кого не рожали.

- Всё будет хорошо, - прошептала она мне в волосы. - Ты сильная, девочка. Но теперь можно и не быть сильной. Сейчас - не нужно.

Я сжалась у неё в объятиях, как ребёнок. Свернулась клубком. Она не отпускала. Поглаживала по спине. Говорила что-то, уже не разобрать - голос стал фоном, как колыбельная, та, которую я никогда не слышала. Но которая всё равно осталась где-то внутри - в той маленькой Еве, которая когда-то хотела, чтобы её просто любили. Без условий. Без вины.

- Постелю тебе, ладно? - сказала она, когда я чуть выдохлась. - Одеяло тёплое, подушка мягкая. А утром я блинов напеку.

Я всхлипнула - на этот раз с крохотной улыбкой. Как будто впервые за много лет вспомнила, как это - не бояться утра.

И пока она хлопотала в соседней комнате, поправляя покрывало, раскладывая подушки, я смотрела на её спину и вдруг поняла, что никогда не видела, как кто-то делает это для меня. Без раздражения. Без «сама справишься». Без «а мне некогда». Просто - делает. Потому что я заслужила.

И в этом, пожалуй, было самое страшное и самое светлое откровение за все мои двадцать два года.

‗‗‗‗‗‗‗‗‗‗‗‗‗‗‗‗‗‗‗

Я проснулась внезапно - как бывает, когда засыпаешь в месте, где тебе впервые не страшно. Комната была в полумраке, утро только начиналось, всё тихо, как в снах. На диване подо мной - тяжёлое одеяло, пахнущее порошком и чем-то мужским. Не спиртом. Не табаком. А просто... домом.

Пару секунд я лежала, прислушиваясь. Ни криков. Ни дверей. Ни шагов, от которых сжимается тело. Только еле слышное дыхание дома и... слабый запах сигарет с балкона. Я встала, накинула тот самый свитер - Вовин, чуть растянутый, с застиранными рукавами - и босиком прошла по коридору. Тихо, как будто могла спугнуть это утро.

Он стоял на балконе, опираясь локтями о перила. Спина прямая, движения чёткие, и даже то, как он курил - коротко, с силой - говорило о том, что внутри него клокочет что-то, что он не собирается показывать. Я знала это чувство. Я в нём жила.

- Не спится? - спросил он, не оборачиваясь.

- Спала. Проснулась.

Он кивнул. Докурил, бросил окурок в банку. Я подошла ближе. Встала рядом, опираясь плечом о стену. Двор ещё был пустой, серый. Ни людей. Ни машин. Только одинокий голубь на подоконнике напротив, и в этом было какое-то странное спокойствие.

- Этого подонка с утра забрали менты.

Я кивнула, но думать или говорить об этом мало хотелось.

- Чай хочу заварить, - начала я.

- Пей. Полезно.

Он говорил сухо, будто хотел вернуть между нами ту самую грань, которую я вчера стёрла. Как будто боялся шагнуть дальше.

- Ты злой, - тихо сказала я.

- Я нормальный.

Я усмехнулась. Грустно. По-настоящему.

- Ты когда-нибудь врал?

Он пожал плечами.

- По мелочи.

- А я - всегда, - пауза. - Что всё нормально. Что справляюсь. Что мне не страшно. Что не больно. Что мне всё равно.

Я не смотрела на него, но почувствовала, как он напрягся. Потом - как повернул голову. Его взгляд я почувствовала кожей.

- Ты думала, тебя не видно, да?

Я подняла глаза. Он смотрел прямо в меня.

- А я всё видел.

«Всё?»

Все эти дни. Все эти недели. Как я проходила мимо, будто невидимка. Как держала руки в карманах, чтобы не было видно, как они дрожат. Как прятала лицо в воротник. Как всегда смотрела вниз. Он - видел.

Я стояла, не зная, что сказать. Только шагнула ближе. Совсем чуть. Пауза. Потом ещё. И - обняла его со спины. Осторожно. Не как девочка, которая хочет, чтобы её спасли, а как человек, который вдруг понял: можно прижаться - и не быть отброшенной.

Я уткнулась лбом ему между лопаток. Суворов замер.

- Ты единственный, кто не делает мне больно, - прошептала я, прижавшись к его спине, как будто это могло остановить всё, что рушилось внутри. - Даже когда молчишь.

Он замер. Не дышал. Казалось, даже сердце его перестало стучать.

- Не делай так, - сказал он глухо, почти осипшим голосом. - Не обнимай меня, Ева.

Я не поняла.

- Почему?

- Потому что я... - он сглотнул, выдохнул, будто борясь с чем-то внутри, чего не должен был показывать. - Я не туда начинаю смотреть.

- Куда?

Он обернулся. Медленно. И когда я встретилась с его глазами, то вдруг поняла: он не просто злится. Он боится. Но не меня. Себя.

- На тебя, - тихо сказал он. - Как будто ты не просто девочка, сбежавшая от кошмара. А... что-то важное. Что-то своё. Родное, - тихо добавляет он.

Я стояла, едва дыша, ловя каждое его слово, не понимая, почему в груди так сжалось. Почему в его голосе не было радости от этой близости - только смертельная усталость и боль, будто он говорил не про влюблённость, а про приговор.

- Разве это плохо?

Он криво усмехнулся. Губы дрогнули, но в глазах - только мрак.

- Это... неправильно.

- Почему?

Пауза. Он смотрел на меня долго, будто искал оправдание. А потом отвернулся, отступил, вернулся к перилам. И выдал:

- Потому что если я пойду дальше - дороги назад уже не будет.

Я не знала, что он имеет в виду. Только стояла, глядя ему в спину, и чувствовала, как где-то внутри, в самом сердце, зарождается что-то страшное и прекрасное одновременно. Как будто жизнь вдруг пообещала - и тут же предупредила: ничего тебе не принадлежит по-настоящему.