2
— Твою мать…
Машинально выбросив руку, ловлю одно из высоких шершавых растений. По итогу часть его остается в моем кулаке, а горшок с землей скатывается по ступенькам вниз. Второй куст так же быстро устремляется следом, а вазон раскалывается по дороге. Грохот такой разносится, подмывает застыть и поморщиться. Это я и делаю. А пару секунд спустя сам не знаю, с чего, начинаю ржать.
Пьяный смех обрывается, лишь когда распахивается входная дверь. Отшвырнув изувеченное растение, на автомате в режим защиты перехожу. Но вместо разъяренной физиономии отца перед моим одурманенным алкоголем взглядом возникает девчонка.
Я смотрю в ее глаза. Она смотрит в мои.
Я сглатываю.
Если говорить о высших материях, убежден в существовании дьявола и прочей нечисти, а не в бога и его приспешников. Но она кажется мне ангелом. И в ту секунду, забывая о творящемся вокруг меня дерьме, на пьяную башню я верю исключительно в то, что вижу.
Я смотрю в ее глаза. Она смотрит в мои.
Сердце напоминает о своем существовании. Без какой-либо причины разгоняется, набирая скорость, которую не всегда во время спринтерского бега выдает.
Я сглатываю. Сглатываю. Сглатываю.
Невесть откуда сорвавшийся ветер резко подхватывает ее длинные золотистые волосы и, разбрасывая пряди, касается ядовитыми плетями моего лица.
Да, она ангел. Ангел смерти.
Если б я тогда понимал…
Pov Варя.
Грохот с улицы перекрывает шум закипающего электрочайника, который я, похоже, переполнила выше отметки «максимум». Вздрагиваю и без раздумий бросаюсь из кухни через прихожую к входной двери.
Что могло произойти с моими эуфорбиями?
В том, что кто-то бомбит вазоны, в которые я десять минут назад пересадила мои любимые почти трехгодичные молочайные растения, сомнений не возникает. Все перевезенные цветы не помещаются в выделенной мне спальне, а в других комнатах Дмитрий Сергеевич «нарушать гармонию» запретил. По поводу террасы скривился жутко, но смолчал.
Распахивая дверь, ожидаю увидеть разъярённого пса, вора-неудачника или даже неловкое приведение… Но никак не пьяного вдрызг сводного брата! Догадываюсь, что это Глеб Калюжный, и все равно не могу поверить, что он такая скотина!
Я смотрю на него. Он смотрит на меня.
Зрачки его глаз расширяются, заливая серебристо-серую радужку чернотой. Мои, подчиняясь каким-то необъяснимым законам, повторяют тот же фокус — кажется, впервые в жизни я ощущаю это физически.
В груди что-то серьезно тормозит. Неужели сердце? Что с ним не так?
Он пьяный, тут все ясно. А я что? Чувствую себя… странно.
В горле формируется ком. Во рту сохнет. И все слова, которыми забит мой гиперактивный разум, куда-то в один миг исчезают.
Он высокий. Его русые волосы торчат вверх и немного в сторону. От него несет алкоголем вперемешку с никотином и каким-то тяжелым парфюмом.
Он не уродец, как я втайне надеялась. Даже слегка наоборот. Совсем слегка. Но выглядит как настоящий кошмар! Самовлюблённый, самоуверенный, злющий и наглый, печально известный на всю округу кошмар.
Ну и придурок же он!
Я про таких только в книжках читала.
Ладно… Бабушка учила меня быть дружелюбной. Доброжелательность подкупает и помогает легко установить приятельские отношения практически с любой человеческой особью.
— Привет. Меня зовут Варя. Я — дочь Валентины Николаевны. Мы теперь одна семья, поэтому предлагаю сразу подружиться.
Он прищуривается. Смотрит на меня, словно я мелкая букашка, которую трудно разглядеть.
— Варя, — теперь презрение выражает и его пьяный, гуляющий хрипотцой голос. — Вай, вай… А ты, походу, тот еще фаер, - по тону понятно, что на его притязательный вкус очень наоборот. Очень не очень. — Вареником будешь, зануда. Варя… — глумливо хмыкает. — Варя бла-бла-бла. Пиво мне принеси.
Да он надо мной откровенно насмехается!
Бухая козлина…
Варя, Варя, стоп… Помни о Европейской конвенции по защите позвоночных животных!
— Я понимаю, ты сейчас не в адеквате, — снисходительно отзываюсь, глядя в его свирепое лицо. Выставляя указательный палец вверх, акцентирую: — Поэтому, так и быть, я пропущу это неуместное мычание, жук ты навозный!
— Что, бля? Мычание, нах?
— А? Что-что? Прости, я матерным не владею.
— Ты, мелкая ракушка, назвала меня жуком навозным?
— Я? — изображая удивление, в сердцах прижимаю к груди ладонь. — Тебе послышалось, братец, — мило улыбаюсь.
— Закрой рот и замри, — вроде как предупреждает это животное. — Чтобы я тебя в первый же вечер не убил.
Проходя мимо меня в распахнутую дверь, Калюжный снова что-то сваливает и разбивает. Не думаю, что специально. Хотя… Кто его знает? Похоже, он ненормальный.
Выдохнув скопившийся негатив, вхожу в дом следом и прикрываю дверь. Нужно отыскать какой-то инвентарь и заняться уборкой разбитых вазонов.
Надеюсь, эуфорбии удастся спасти. Иначе я этого придурка сама убью!
— Это что такое?
Вздрагиваю от ярости, которая вибрирует в приглушенном голосе Дмитрия Сергеевича, и невольно застываю рядом с Глебом. Отчим, словно граф Дракула, выплывает из мрака. Вид у него такой… Жуткий. Не понимаю, что в нем мама нашла.
Она, кстати, тянется за ним из темноты. Таращит на Глеба глаза. Жаль, лица своего супруга сейчас не видит. На наших с «братцем» глазах несколько оттенков радуги оно перебирает. Пока не достигает того самого насыщенного последнего — фиолетового. Замираю, разинув рот, пока Дмитрий Сергеевич сбрасывает краски обратно до красного.
С удивлением улавливаю трансформацию внешнего облика Глеба. Секунду назад он фонтанировал злой иронией и бравировал излишней самоуверенностью. Сейчас же выглядит как настороженный зверь. Кажется, даже хмель его отпускает. Лишь глаза блестят.
— Не при ней, — едва заметно дергает подбородком в мою сторону.
Только отчиму, похоже, плевать на эту просьбу.
— Я просил тебя не задерживаться! Знаешь, что сегодня важный для нашей семьи день, и что ты делаешь? Не пойми где таскаешься до самой ночи и заявляешься домой в свинском состоянии! — рубит он свирепым тоном. Глеб молчит, но отчима это, судя по всему, еще сильнее злит. — С шеей что, твою мать? Без следов ума не хватает? Шалавам своим не можешь объяснить? Как ты с этими сосняками среди нормальных людей покажешься?
- Шарфик повяжу.
— Приглуши свой юмор.
— А ты не втирай мне, — голос Глеб не повышает, но слышится в нем жгучая ненависть. — Сам все знаю.
— Неблагодарный щенок, — со свистом выдыхает его отец.
— Какой есть. Радуйся, что вообще в этот дом прихожу.
Отчим шагает к нам, явно намереваясь еще что-то выпалить, но мама вдруг хватает его за руку.
— Дим, может, не надо? Давай утром поговорим. На свежую голову.
Он смотрит на меня, затем на маму. Пару секунд колеблется. Затем бурно переводит дыхание и, словно ломая себя изнутри, меняет тему.
— Сколько у тебя очков сегодня?
— Будто тебе еще не доложили, — бубнит все так же сердито Глеб. — Тридцать три.
— Тридцать три, — неодобрительно цокает языком Дмитрий Сергеевич, хмыкает и замирает, словно отлаженный взрывной механизм. Выдерживает глубокую паузу, прежде чем заорать: — Тридцать три вшивых очка против шестидесяти восьми общих! Всего сорок восемь процентов! Я уж молчу про разницу в одно очко! На своем поле — это позорище! Это нельзя считать победой!
— Дим, — снова подает голос ошарашенная, как и я, мама.
Глеб же несколько раз сжимает и разжимает кулаки, но молчит.
— Может, тебе стоит еще больше тренироваться? — не унимается отчим. — Вместо того чтобы шататься ночами где не попадя. Много энергии? Иди на площадку и атакуй кольцо!
— Хорошо, папа, — в этот момент мне кажется, что он просто использует один из правильных ответов.
И это срабатывает.
Дмитрий Сергеевич выдыхает и, махнув рукой, заметно сбавляет тон.
— Надеюсь, ты понимаешь, что на грядущих соревнованиях по киберспорту тебе не стоит так лажать? — вопрос риторический. Звучит, словно предупреждение. — Ты должен показать лучший результат. Во всем лучший.
— Да, отец.
— Вот и отлично, — окончательно успокаивается отчим. — А сейчас иди, проспись.
Приобняв маму за плечи, уходит первым, оставляя нас с «братцем» снова наедине. Только я собираюсь по привычке приободрить этого несчастного и сказать, чтобы не раскисал из-за папочки, как он с ненавистью выпаливает:
— Чё ты вылупилась, лампочка? Давай, пошла отсюда.
Конечно, после такого я ему «братскую» руку вряд ли подам. На подобное милосердие даже моего ангельского терпения не хватит.
— Свет в конце тоннеля держу.
— Пошла отсюда, я сказал.
— И пойду! Не потому что ты сказал, — передразниваю его грубый голос. — А потому что я так хочу! Твоя компания мне неприятна, вот!
— Хуёт, — выдыхает он и, прямо как папочка, сваливает сам.
Стремительно взбегает по лестнице, а я вдруг замечаю, что у меня дрожат руки.
Черте что, блин…
Pov Глеб.
— Катим к общагам посмотреть на льготников? — распевает Чара после тренировки. — Слышал, у них сегодня заселение.
Эта тема меня не особо занимает. Но когда от родного дома воротит, любой кипиш воспринимаешь, как невесть какое развлечение.
— Катим, — ухмыляюсь, расправляя низ футболки. — Кто, если не мы, им в первый же день лещей отвесит. Пусть сразу выгребают, куда попали и кто тут главный.
В соседнем городе один из государственных IT-универов не прошел аккредитацию и лишился лицензии. Так отец, как владелец и по совместительству ректор не просто коммерческого ВУЗа, а целого академгородка , с какого-то перепуга вздумал заделаться меценатом. Впрягся в раскрученное небезызвестной нынче Марией Градской политдвижение и подобрал по спешно сколоченной спецпрограмме ватагу маргиналов. Поддержка с толстым расчетом, безусловно. Только пока понять не могу, в каком рейтинге очки себе набивает. Не перед создателем же. Явно на этом свете что-то задумал Бармалей Сергеевич. Черт в помощь, как говорится!
Закидывая за спины спортивные сумки, шумной толпой высыпаем во двор. Бойким шагом пересекаем его по диагонали, чтобы обогнуть спортивную арену и вывалить к парадному крыльцу нужного корпуса.
Одним своим видом срубаем на ходу торжественный настрой собравшихся.
— Ё-ё-ё! Свежее мясо! — горланит Тоха при виде въезжающего Спринтера.
— Интересно, телки будут? — поднимает Чара насущный вопрос.
— По-любому будут, — мрачно констатирую я. И тут же иронизирую, не тая цинизма: — Только вот какие… — сплевываю и вставляю между губ сигарету.
— Ну-с, все как обычно, — тряся пальцем, несется в нашу сторону куратор Курочкин, а между нами просто дедушка Франкенштейн.
Вот не сидится ему, мать вашу, дома!
— Калюжный, Чарушин, Фильфиневич, Шатохин, Георгиев!
Ну прям внеурочная перекличка, блядь. Да так, чтобы любой глухой обратил на нас внимание. Даже косоглазая деканша, занявшая трибуну и примеряющая в этот миг одну за другой гостеприимные улыбки.
Поднимаю для нее большой палец вверх, мол, замри так — все сразу свалят.
Стопэ. А это кто рядом?
Чертова сводная сестра!
Да какая она мне сестра?!
Сестры не будет!
Мало мне этого геморроя дома, какой-то ненормальный еще и в культурную программу ее включил. Звезда, мать вашу.
Долбаная выскочка за завтраком глаза намозолила так, что еще два часа блевать тянуло.
* * *
— Доброе утро, братец! — верещит личинка, едва я вхожу в столовую.
— Хуёброе, — хмуро отзываюсь и сажусь за стол.
Жаль, из гостиной уже тащатся отец с мачехой. Опускаю взгляд, чтобы побороть порыв вытолкать ее через террасу на улицу.
Берусь за стакан с соком, как вдруг через стол прямиком мне в морду летит кусок масла. Едва успеваю вильнуть в сторону, жирный шмат влетает отцу в грудь.
— Боже мой! — горланит идиотка. — Простите, Дмитрий Сергеевич, я такая неуклюжая. Хотела намазать Глебу тост и вот… Простите, Христа ради!
Христа ради, вашу мать… Правдоподобно играешь, я запомню.
Отец что-то недовольно бубнит, смахивает оплывший жир салфеткой и отправляется переодеваться. А эта… Эта гремлинша, пользуясь присутствием своей мамочки, с гребаной ухмылочкой продолжает меня третировать.
— Тебе не удастся испортить мне настроение, братец.
Размазать бы ее по этому столу, как то чертово масло.
— Еще одна такая выходка, я тебе не только настроение испорчу.
* * *
Что это она напялила? Тряпку лепили из лоскутов?
Даже смотреть на нее не хочу. Не хватало еще, чтобы кто-то допер, что мы знакомы. Только такую хрен вырежешь из кадра! Клоунша на выгуле. Сама в глаза лезет.
_______________
.
.
.
.
.
.
-1838 слов.
.
.
.
.
.
.
- Простите, за ошибки.