3
— Немедленно прекратите шуметь и примите благопристойный вид.
Я и забыл о Курочкине, пока он до нас доковылял.
— А вам, молодой человек, — акцентирует дедушка внимание на мне, — вынужден напомнить, что курить разрешено только в специально отведенных местах.
Никак не выкупает, ху из ху. То ли возрастной маразм здравомыслия лишает, то ли он всегда такой бесстрашный был. И надо ж было, чтобы так свезло! Из толпы пресмыкающихся перед одной лишь моей фамилией местных просветителей вляпаться довелось именно под руководство этого, понимаете ли, отмороженного хрена, в упор не распознающего берегов.
Свалив спортивную сумку на плитку, демонстративно скрещиваю на груди руки.
— А я и не курю. Сигарета не подожжена.
— Тогда зачем она вам во рту?
— Чтобы все спрашивали.
Писк включившейся аппаратуры на короткое мгновение бьет по нервам собравшимся. Меня, естественно, тоже промораживает этот звук.
- Мы рады приветствовать вас в Московской национальной академии кибернетики и информационных технологий, — летит над толпой скрипучий голос деканши. — Надеемся, что наше учебное заведение станет для вас вторым домом…
Дальнейший поток ее сознания благополучно пропускаю мимо ушей. На самом деле фразы заезженные и фальшивые. Кому эти льготники тут уперлись? Намеренно абстрагируюсь от пафосной блажи, пока к микрофону не допускают Королеву Маргиналов.
— Добрый день, друзья! Я — Варя Любомирова, — чрезвычайно весело тарабанит моя чертова сводная сестра. — Меня назначили старостой нашей юго-восточной группы. И я, как несущий знамя центурион, обещаю вывести нашу славную когорту в лидеры рейтинга уже до конца этого семестра! Кроме того, вы можете обращаться ко мне по любому вопросу, включая жилищные и…
Бла-бла-бла. По звуковой амплитуде звенит так, что чуть перепонки не лопаются.
Центурион, бля… Что за мусор у нее в голове?
Немногим позже, когда официальный балаган стихает, перехватываем эту «когорту» на этапе экскурсии по кулуарам нашей, мать вашу, благонадежной общаги.
Чара с Филей «центуриона» отсекают, а я выхватываю первого попавшего охламона.
— Куда сунем, не здороваясь? Не по фэншую это, — пилю, агрессивно надвигаясь. — Нехорошо.
— Привет, — виляющим тоном спешно отзывается тот. — Мы новенькие.
— Это мы уже поняли, — выплевываю пренебрежительно. — А какого хрена рожи такие наглые?
— Почему это наглые? Вовсе не наглые.
— Не наглые? А может, мне виднее, какая у тебя рожа?
— Мы это… просто хотим заселиться. То есть заселились уже… У нас вот тут главная… — переводит стрелки на Любомирову.
Я ухмыляюсь и заставляю себя оглянуться на вылупившую глаза «сестрицу». Прищуриваясь, мысленно отправляю ей депешу: «Только попробуй сказать, что мы знакомы».
— Вы что творите? — раскрывает рот ракушка. — А-ну пустите! — толкает Чару в грудь.
Тот, естественно, действует противоположным образом. Зажимает ее в угол. Только светлую макушку из-за его плеча и видно.
Мне, безусловно, плевать.
Отворачиваюсь обратно к толпе.
— Что вам надо? Ваши действия противоправны! — лезет на амбразуру какой-то зализанный осел. — Один звонок, и мой отец тут все разнесет!
— О-о-о, — дружным басом задаем мы всей ватагой.
— Да у нас тут сходу залет, — шиплю я на финальных нотах.
Дернув прилизанного, рывком под руку подгребаю.
— Ты у меня сейчас до самых ворот срать кирпичами будешь, банан. Стой! Стой смирно, бля, — выдыхаю приглушенно. Используя захват, прокручиваю рожей к застывшей толпе маргиналов. Смотрю в их перепуганные лица и агрессивно ухмыляюсь. — Кто у нас тут с козырей ходит, а? Что это за фуфел с большим ценником? Что за папа, м? Просветите, мы поржем.
Доблестная когорта молчит, словно махом дара речи лишилась. Только личинка где-то сзади яростно мечет мудреными словами. Впрочем, как обычно, без всякой связки их использует, выскочка.
— Ну? — подгоняю я онемевших. — Кто-то собирается отвечать?
— Во раненые, я хренею… Глеб, а урони-ка этого чехла лицом о паркет, — вяло подбрасывает идею Жора.
— Игорь Иванович — начальник районного ГАИ у нас в городе, — неохотно сообщает голос из недр когорты.
— Всего-то, — ржу, усиливая захват, пока у прилизанного не «загорается» от давления рожа. — Сейчас послушай, банан, — говорю ему, а смотрю на всех. — Это ты в своем Петросранске гройсе хухем, а в Москве — еле-еле поц. Потише будь, если хочешь тут учиться. Меня зовут Глеб Калюжный, тебе это о чем-то говорит? — давлю голосом. Дождавшись дерганого кивка, продолжаю. — То-то же. Главный здесь я. И если я задаю вопрос, любой вопрос — ты отвечаешь. Усек? — заканчиваю рыком, ибо надоело возиться с этой шушвалью.
— Усек.
— Вот и молодец. А теперь педаль отсюда, — отшвыривая его в сторону, пинком в зад подгоняю.
Закладываю руки в брюки с намерением удалиться. Как вдруг банан, отряхиваясь и пятясь, на ходу разрывает возобновившуюся тишину оскорбленным тоном:
— Я буду жаловаться! Буду жаловаться в деканат!
— Ага, ты еще в море нам насри, мститель, — хмыкаю я. — Все, на хрен, свободны, — выплевываю в толпу застывших баранов.
Любомирову, очевидно, тоже выпускают. И нет бы сгинуть, сверкая пятками… Эта идиотка дергает меня за предплечье, заставляя обернуться и встретиться с ее свирепым взглядом.
— Что ты себе позволяешь, братец?
Все. Кранты. Заказывайте центуриону панихиду.
Pov Варя.
— Что ты себе позволяешь, братец?
Собравшаяся вокруг нас толпа затихает. Подельники Калюжного в том числе. Мне без разницы, что именно вызывает такую реакцию! Даже если причиной тому наше с Глебом «родство». Для меня, между прочим, в этом тоже мало приятного.
Я многое способна понять, принять и простить. Но то, что произошло сейчас… Этот придурок вместе со своей шайкой ведут себя, как банда уголовников. Я не собираюсь мириться с травлей, которую они тут устроили. Такое поведение нельзя оставлять безнаказанным. Судя по реакции сторонних наблюдателей, подобные наезды в академии в порядке вещей. И если другие боятся пресечь беспредел, это сделаю я!
— У тебя с головой проблемы? — голос Глеба звучит приглушенно, но неприкрытой ярости в нем больше, чем я когда-либо слышала. — Какой я тебе брат, идиотка? — агрессивно надвигается, обдавая мое лицо горячим мятно-табачным дыханием. Для меня столь близкий контакт непривычен и неприятен, но отступить назад — значит сдаться. Поэтому я не шевелюсь, пока он сечет мне в лицо свою ненависть. — Сколько раз еще повторить? То, что мой отец имеет твою мать, не делает нас родственниками!
Толпа оживает. Перешептываний и комментариев не различить, но отлично улавливается хохот.
Как ни уговариваю себя в том, что меня не волнуют его слова и насмешки этих трусов, щеки вспыхивают от стыда, а грудь раздирают обида и злость.
— Это у тебя какие-то проблемы, придурок, — выпаливаю я, плохо контролируя силу и вибрации собственного голоса. — Именно то, что наши родители поженились, и делает нас семьей. И твое отношение к этому вопросу сей факт не отменяет!
— Семьей? Да я скорее сдохну, чем тебя сестрой назову!
— Ну, так сдохни! Судя по всему, никто не будет плакать, — сама не верю в то, что на эмоциях выдаю. Сердце на разрыв стучит. Кровь горит, плавит вены и поджигает кожу. — Ты отвратительный человек. Ты унижаешь тех людей только потому, что они из другого города, слабее тебя или ниже по классу. Ты фашист! Ты просто худший из худших!
То, что никто прежде не смел заявлять подобного во всеуслышанье, очевидно и по лицу Калюжного, и по резкими вздохам толпы. Но я не собираюсь сдаваться и идти на попятную.
— Раз так… — выдыхает Глеб и с силой сжимает челюсти. Секунды тишины рождают внутри меня страх, потому как по взгляду его вижу — в своем больном мозгу он перебирает не просто слова. Решает, что со мной делать. И короткая вспышка ярости в залитых чернотой зрачках, будто замыкание, окончательно пугает меня. — Прежде чем сдохнуть, я уничтожу тебя, — выговаривает с едкой усмешкой и, схватив меня за руку, куда-то тащит за собой.
Вырвать ладонь у меня не получается. Жалкие попытки лишь усиливают хватку придурка. В какой-то момент мне даже кажется, что он способен сломать мне кисть.
Как только Калюжный заталкивает меня в какой-то чулан, стремительно оборачиваюсь и смотрю на него с укором.
Спокойно, Варя, спокойно…
Эмоции работают против меня. Я должна вернуть себе самообладание и привычное хладнокровие. При наличии ума и изобретательности можно договориться даже с маньяком.
Уверенность вспыхивает внутри меня и тотчас тухнет. Вместе с ударом двери, которую Глеб за собой захлопывает, отрезая нас от света.
Я не могу определить, в какой части помещения он находится. Я не вижу даже очертаний. И внутри меня скоропалительно разрастается паника.
Сердце набирает обороты. Дыхание становится частым и громким. Пульс молоточком стучит в висках. Ладони потеют и начинают дрожать.
По памяти бросаюсь к двери, но, не преодолев и полпути, налетаю на Глеба. Вскрикиваю, не успевая тормознуть эмоциональный разгон. Шумно выдыхаю и, сцепляя зубы, давлю все звуки, что рвутся из груди. Кроме них, в горло толкается сердце. Кажется, оно способно меня задушить.
— Воу-воу, — слышу в голосе сводного братца смех. Перехватывая мои руки и с силой сжимая запястья, дает понять, что освободиться у меня не получится. — И чё мы так быстро сдулись, центурион? Ну? Самое время заорать: «Это Спарта!» и выкинуть очередную хрень. А лучше… Так и быть, дам тебе возможность свалить, если ты извинишься. У тебя минута.
— Центурионы не имеют никакого отношения к Спарте, — выдаю я голосом робота из электронной библиотеки. — Центурионы — это римская армия, а Спарта — город в Греции.
— Пофиг. Хватит умничать. Время пошло!
Умничать — это все, на что я сейчас способна в создавшейся ситуации. Выдавить из себя извинения мне не то чтобы стыдно. Просто… Если я сейчас это сделаю, Калюжный посчитает себя победителем и продолжит творить все, что ему вздумается.
Сердце так и грохочет в груди, пытаясь выбить себе путь наружу. А кожу запястья жгут и раздражают чужие грубые руки. Я считала себя сильной, но по правде, прежде мне никогда не доводилось переживать столь агрессивный стресс.
— Я не стану извиняться, — сообщаю Калюжному якобы спокойным и уверенным тоном. — Может, я погорячилась и выразилась недопустимым образом, но твоя вина значительнее и…
Договорить Глеб мне не дает. В ужасе задыхаюсь, когда он выпускает мои запястья и… начинает стаскивать с меня платье.
- Что ты делаешь? — выпаливаю срывающимся голосом, как только удается возобновить речевую функцию.
Никогда раньше не обращала внимания, но, оказывается, прикосновения стоячего комнатного воздуха к голой коже можно ощутить физически. Он лижет прохладными языками сначала спину, а пару секунд спустя верх груди и живот. Ткань со скрипучим шорохом соскальзывает вниз по моим бедрам, и колючий воздух обволакивает уже их.
Руки Глеба касаются моего тела всего лишь раз, когда он обворачивает предплечьем мою талию и, приподнимая, забирает из-под меня платье.
— Никогда не вмешивайся в мои дела. Не называй меня братом. И не смей, мать твою, при посторонних раскрывать в мою сторону рот, — жестко высекает он, тяжело дыша мне в лоб. — А лучше вообще, блядь, ко мне не подходи.
Выдав все это, чертов придурок выходит, прихватив с собой мое платье. Я же остаюсь в одном белье посреди затхлого чулана. В темноте и в компании такой же беспомощной и отчаянной, как и я сама, ярости.
Естественно, никто из той толпы не приходит. Не знаю, каким образом этот ублюдок зомбирует людей, но идти ему наперекор ни одна живая душа не решается. Я стучу в дверь, слышу постоянное движение по коридору, однако на мои просьбы принести мне какую-то одежду реакции не дожидаюсь.
В конце концов, приходится обшаривать в потемках чулан. И, слава Богу, я натыкаюсь на какой-то пыльный халат. Поколебавшись, надеваю его и, наконец, выбираюсь из заключения.
Половина пуговиц отсутствует, и полы белой тряпки приходится держать пальцами. Но хуже всего, что моего появления дожидается целая толпа. Включая чертового придурка — сводного брата! Он упирается спиной в стену, а перед ним в кольце его рук стоит какая-то девушка.
— Уф, какой прикид, личинка, — глумится Глеб, пока я, едва сдерживая слезы унижения, прохожу мимо них. — Зачетная из тебя получилась медсестра.
— Я бы вдул, — прилетает с противоположной стороны коридора.
— Раскрой халатик!
Грубости сопровождают весь мой путь до конца коридора и выхода на лестничную клетку, но я так и не позволяю себе заплакать.
Пусть не думают, что сводному братцу удалось сломать меня. Я еще заставлю его поплатиться!
______________
.
.
.
.
.
.
- 1918 слов.
.
.
.
.
.
.
- Сорри за ошибки.
.
.