Непредвиденное исключение

— Вот я даже не сомневался в том, где ты сейчас находишься, Го, — хмурился Бернис, потому что ситуация была серьезной.

Побег с планетоида-тюрьмы заключенного, причем удачный побег — эта новость, если просочится в СМИ, нанесет непоправимый ущерб репутации Империи. А его друг, «Великий и устрашающий Бог войны», как называет его Эван, теперь нагло забил на свои обязанности и вместо дворца улетел целоваться с женой!

Бернис не мог сказать, что его бесило больше: тот факт, что о побеге он узнал не от Маршала, а от Тристана, который внезапно запросил разрешение на преследование должностных лиц Орлонда, или что Го выглядел таким счастливым и довольным рядом с женой, что отсутствие совпадений в системе у него самого выводило Императора из себя.

— Ты хоть понимаешь, что ты нарушил минимум 3 пункта военного устава? — не дождавшись ответа, продолжил Император, но когда перед Маршалом Эвандер развернулся лицом к звонившему, тот тяжело вздохнул, немного смягчившись, сам не понимая почему!

— Ты предлагаешь мне, сáмому узнаваемому военному в Империи, лично следить за подозреваемыми? — возразил тут же Вассаго, обвив руками омегу за живот и опираясь подбородком на плечо супруга.

— Ты не сдал отчет о происшествии, Го? — нахмурился Эвандер, повернув и запрокинув голову назад, чтобы видеть бесстыжие глаза своего Бога войны, потому что делегирование важных действий другому это только 1 пункт.

— Я собирался подождать новостей от Тристана, чтобы картина была полнее... — нагло врал Маршал, смотря в глаза другу на голограмме.

— Извини, Бернис. Мы будем у тебя через час, — вздохнул Вине, а Император кивнул и отключился сам.

Как только голограмма с Императором погасла, в комнате всего на секунду воцарилась тишина, которую разрушил лишь один громкий и строгий голос: — Вассаго Вибралиум! Какого черта ты творишь?!

Эвандер повернулся к нему лицом, и все мысли Маршала о побегах, уставах и долге рухнули под натиском одной-единственной, всепоглощающей реальности — его омеги перед ним. Его явно злящегося, хмурого мальчишки, чье возмущенное выражение лица заставляло кровь Вассаго стучать в висках тяжелым, первобытным ритмом.

«Боже, он великолепен», — пронеслось в голове у альфы безумной, навязчивой идеей, — «Вот так смотрит на меня... Только на меня. Ругает меня, как провинившегося щенка, а я... я готов упасть перед ним на колени, вылизывая и выцеловывая прощение губами на его коже».

— Я... — начал было он, но голос сорвался, предательски сдавленный.

— Ты ведь не студент-первогодка и не первый день Маршал! — перебил Эвандер, не давая ему выдохнуть какую-нибудь сентиментальную чепуху, которую Вассаго и правда готов был ляпнуть, лишь бы смягчить его гнев, — Ты сказал, что читал информацию от Саймона! Просто скажи, что ты все понял?

— Я понял, — коротко выдохнул он, и это была правда.

— Что ты понял? — голос Эвандера смягчился, он заглянул в его глаза, которые смотрели на него с нежностью.

Маршал понял... Понял, что его жажда к этому человеку неутолима. Что она пожирает его изнутри, превращая в раба собственных инстинктов. Каждое движение губ Эвандера, каждая складочка на его нахмуренном лбу, каждый жест — все это было для него и пыткой, и блаженством одновременно. Он понял, что не может дышать, если не чувствует его запаха. Не может думать, если не касается его нежной кожи.

Но слова были бессильны. Слова не могли передать эту потребность, эту животную, всепоглощающую нужду. Они были слишком грубы, слишком примитивны. Единственным языком, на котором он мог говорить сейчас, был язык прикосновений.

Вместо ответа Вассаго наклонился и снова поймал его губы своими.

Это был не нежный и вовсе не извиняющийся поцелуй. Это было заявление. Поглощение.

Его руки, все еще обвивавшие талию омеги, сжались сильнее, прижимая его к себе так, чтобы не осталось и миллиметра воздуха между ними. Он пил из его губ, как умирающий от жажды в пустыне, с каждым прикосновением языка пытаясь утолить жгучую потребность, которая разрывала его на части. Один только звук сдавленного вздоха Эвана, один лишь его вкус мокрого рта, как прохладный и свежий осенний дождик, и одновременно пьянящий, как самое вкусное на свете сиреневое вино, сводили Вассаго с ума.

«Еще», — стучало в его висках, — «Больше. Ближе. Я должен чувствовать тебя под собой, слышать, как ты стонешь мое имя, видеть, как в твоих глазах гаснет гнев и остается только одно — желание, равное моему».

Его пальцы впились в тонкую ткань одежды омеги, сжимая ее, мечтая сорвать и отбросить все эти дурацкие преграды. Он хотел чувствовать под ладонями тепло его кожи, биение его сердца, доказательство того, что он здесь, что он его. Весь мир — Империя, побег, долг — сузился до точки. До этого человека в его объятиях.

Воздух в комнате сгустился, стал тягучим и сладким, как горячая карамель. Он был наполнен электричеством, исходящим от двух тел, пытающихся слиться воедино. И это пространство вибрировало от звуков, рождавшихся на стыке их дыхания, которые перемещались из одного горла в другое.

Из груди Вассаго раздавалось не просто тарахтение. Это был низкий, бархатный рокот, исходивший из самой глубины его существа. Звук, который можно было не только слышать, но и чувствовать — он вибрировал в его мощной грудной клетке и передавался Эвандеру через каждое прикосновение, каждый контакт точек на их телах. Когда его губы с жадной нежностью захватывали рот омеги, это тарахтение набирал силу, становясь властным и густым, как темный шоколад.

Он звучал как отдаленный раскат грома перед бурей — «Р-р-р... мой...».

А когда язык Маршала вторгался снова и снова в ротик жены, исследуя и требуя ответа, рокот перешел в непрерывное, голодное ворчание — «Р-р-р-р-р...», — которое было чистым, нефильтрованным воплощением желания.

В этом звуке была вся ярость мужчины от отсутствия длительного телесного контакта из-за вынужденного полета на Орлонд, его животная потребность запечатать его в себе, впитать его запах, его вкус, его сущность, чтобы никто и никогда не мог отнять. Инстинкты альфы не волновало, что это было чуть больше двух суток. А для его первобытной натуры даже не 60 часов, а 217 тысяч 638 мучительно долгих секунд.

И отвечал ему голос Эвандера. Его мурчание было совсем иным — не низким гулом, а глубоким, переливчатым трепетом, который зарождался где-то в солнечном сплетении и вырывался наружу с тихим, сладостным стоном.

Вначале, когда гнев еще цеплялся за него, это было короткое, отрывистое «Мр-ф...», попытка сохранить контроль, но под натиском мужа, своего Бога войны, под властью его всепоглощающего рокота, этот звук смягчился и расплавился.

Его мурчание стало вибрирующим и томным «Мм-р-р-р...». Оно было похоже на звук, который издает дорогой виски, когда его медленно переливают в хрустальный бокал в абсолютно пустой комнате, — насыщенный, теплый, опьяняющий. И этот звук обволакивал грубое тарахтение Вассаго, смягчая его острые углы, отдаваясь ответной вибрацией в его губах. В этом мурчании не было покорности. В нем была страсть, равная по силе, но выраженная в иной, более текучей форме. Это была симфония полного растворения, безоговорочного доверия и пробужденной жажды в ответ.

Их дыхание смешалось, создавая собственный ритм: резкий и прерывистый вдох Вассаго и тихий и стонущий выдох Эвандера. Шепот кожи о кожу, шелест одежды, которую так хотелось сорвать... И над всем этим... их дуэт. Властный, тембральный бас альфы, говорящий на языке одержимости и голода, и мелодичный, вибрирующий альт омеги, отвечающий на языке нежности и полного самоотречения.

Это была не просто музыка первобытных инстинктов. Это была буря... Тихая и сумасшедшая буря, где единственными звуками, имевшими значение, были эти два мурчания, сплетающиеся в одну древнюю, как сама Вселенная, песню влечения. Мелодию, в которой не было места ни для Империи, ни для долга... только для этих двух тел, этой страсти и этих звуков, обещавших, что это еще только начало....

Как они оказались раздетыми, никто из них не сможет вспомнить потом. Вот... секунду назад на Эвандере были простая черная футболка и штаны, а на Вассаго — его рабочий мундир с черным плащом, давивший на них обоих грузом долга. Но сейчас весь этот текстиль представлял собой смятое, бесформенное пятно на полу. Кто начал? Чьи пальцы первыми сорвали пуговицы с мундира, а чьи — задрали край футболки, обнажив полоску обжигающе горячей кожи? Это стерлось и растворилось в пьянящем тумане взаимной жажды.

Их тела слились, и под кожей у обоих звенело, зудело и отчаянно требовало большего. Каждое нервное окончание кричало, что этого контакта — грудь к груди, бедро к бедру — недостаточно. Вассаго, ведомый этим внутренним зовом, уже не целовал — он покрывал. Его горячие и влажные губы сместились с ротика омеги, оставляя влажный след по линии челюсти, на шею. И вот его рот нашел то благоухающее место. Ту самую, восхитительную метку на шее Эвандера, которую он оставил совсем недавно как знак вечного обладания.

Губы Маршала остановились, и на смену им пришел язык — медленный, влажный и бесконечно нежный. Он водил им по едва заметным двум маленьким шрамам, заставляя тело Эвандера выгибаться и дрожать с довольным стоном. Потом последовал легкий, почти болезненный укус, не чтобы ранить, а чтобы напомнить, оживить память кожи.

— Только мой... — прохрипел Вассаго прямо в его кожу, и низкий, бархатный голос альфы был полон одержимости.

В ответ из груди Эвандера вырвался долгий, стонущий вздох, когда все его тело ослабло от этого прикосновения.

— Вассаго...— простонал он, и его голос прозвучал тонко и уязвимо, почти как мольба, а вместо мыслей в голове омеги была огромная неоновая вывеска «Хочу тебя!»

— Скажи еще раз... — потребовал Маршал, его губы снова поднимались по шее к уху, а рука грубо скользнула вниз, сжимая его ягодицы.

— Го... мой Бог... — выдохнул Эван, запрокидывая голову, его пальцы впились в мощные плечи альфы, а тело пробила дрожь удовольствия и коленки чуть подкосились.

Их руки, почти синхронно, нашли эрекции друг друга внизу. Взаимная мастурбация была быстрой, отчаянной, идеально синхронизированной. Огромная шершавая ладонь Маршала сомкнулась вокруг возбуждения омеги с такой властной нежностью, что у Эвана потемнело в глазах. В ответ его тонкие, ловкие пальчики скользили по твердому, как сталь, большому члену альфы, который не помещался в обхват руки омеги и его большой и указательный пальцы не соприкасались.

— Черт, Эван... так хорошо... — рычал Вассаго, прижимаясь лбом к виску жены, его дыхание было горячим и прерывистым.

— Да... сильнее... — это был уже не стон, а страстный шепот, полный безоговорочного доверия и отдачи.

И неожиданно быстрый оргазм накрыл пару одновременно, как феерическая, ослепительная волна. Тело Эвандера выгнулось с громким, срывающимся криком, в котором смешались все оттенки наслаждения. Вассаго, в свою очередь, издал низкое, победное рычание, которое, казалось, встряхнуло даже стены комнаты, и его сперма горячими каплями брызнула, в основном, на сокращающийся животик омеги.

Они рухнули на кровать Эвана вместе, тяжело дыша, их сердца отбивали один и тот же бешеный ритм. И только когда белый шум в ушах начал стихать, а разум по крупицам возвращался назад, они уловили его... Тот самый, восхитительный, ни на что не похожий аромат, витавший в воздухе. Не просто запах секса. Это была пьянящая, сладковато-терпкая смесь их феромонов, пота, страсти и абсолютной близости. Запах, который мог родиться только между ними двумя.

На кровати в комнате два тела все еще были сплетены, не обращая внимание на вязкую молочного цвета жидкость между ними, что впитывалась в разгоряченную кожу. Воздух вокруг них был густым, сладким и тяжелым — это был их общий запах. Запах, который они создали вместе. И он был абсолютным доказательством их связи, ибо каждый из них чувствовал в нем не себя, а другого.

Для Эвандера его собственный аромат сирени отступал на второй план, становясь лишь легким, едва уловимым фоном. Все его существо, каждая клетка, была заполнена, поглощена и опьянена феромонами Вассаго. Он вдыхал его, и ему казалось, что он дышит самой свежестью после грозы, что он лежит не на кровати, а на влажной от ливня траве под кустом сирени, а над ним простирается чистое, бесконечное небо. Этот запах дождя был его альфой — сильным, ясным, несущим покой и уверенность. Он был его защитой и его наркотиком.

Для Вассаго же происходило обратное. Его собственный запах был для него чем-то само собой разумеющимся, родной стихией. Но то, что сводило его с ума, заставляло сердце биться чаще — это феромоны Эвандера. Сладкая, тяжелая сирень висела в воздухе густым облаком, обволакивала его, проникала в легкие с каждым вдохом. Этот аромат был для него воплощением неги, страсти и... дома. Он принадлежал его хорошему мальчику — красивому, хрупкому, невероятно желанному и навсегда его.

И в центре этого взаимного поглощения, там, где прохладный ливень Вассаго сталкивался с пьянящей сиренью Эвандера, рождался третий, главный аромат — запах их недавнего взаимодействия. Горячий, влажный, соленый и мускусный, он был финальным аккордом их симфонии, физическим доказательством маленькой шалости между ними.

Они лежали, сплетенные конечностями, вдыхая общий, пьянящий воздух, где сладость сирени Эвана и свежесть дождя Го слились в один запах — запах счастья, покоя и полного взаимопонимания. Вассаго лениво проводил пальцами по мокрой от пота спине омеги, рисуя бессмысленные узоры.

«Не обманул... не трахнул... сдержал слово...» — слова на повторе крутились в голове омеги, а грудь переполняло теплом так сильно, что румянец на его лице стал ещё ярче, и мягкое мурчание вибрировало внутри.

— Я мог бы так вечно, — прошептал Вассаго, его голос был низким и сладким от наслаждения, — Просто лежать. Ничего не слышать, кроме твоего дыхания...

Эвандер не ответил сразу. Он лишь сильнее прижался к нему, как будто пытаясь впитать в себя это ощущение покоя от осознания того, что Маршал действительно сдержал свое слово и не воспользовался ситуацией, чтобы его трахнуть. Но его тело, расслабленное секунду назад, слегка напряглось. Вассаго почувствовал это — легкое изменение в ритме его дыхания.

— Что случилось, Эван? — тихо спросил он, не прекращая движений руки.

Эвандер оторвался от его груди и посмотрел на него снизу вверх. В его оливковых глазах мгновение назад плавала нежность, но теперь в их глубине появилась и тревожная, кристально чистая ясность.

— Мы не должны были этого делать сейчас, Вассаго, — так же тихо ответил он, — Потому что за пределами этой комнаты, во дворце, нас ждет Бернис. Я ведь пообещал ему, что мы будем у него через час, прежде чем ты отвлек меня на... эту маленькую шалость.

Имя Берниса повисло в воздухе тяжелым, холодным камнем. Память вернулась к Вассаго резким, неприятным толчком. Звонок. Гневный голос друга, требующий немедленного отчета. И доклад о том, что они не нашли Лайта, а лишь установили, как он сбежал, который, кстати говоря, ещё не написан. И обещание его милого, но на тот момент гневного омеги, брошенное в трубку: "Извини, Бернис. Мы будем у тебя через час".

Вассаго застонал, скорее от досады, и его объятия на мгновение стали крепче, почти защищающими...

— Проклятье... Тридцать четыре минуты, — он посмотрел на браслет на своем запястье, — С того звонка прошло тридцать четыре минуты. Мы опаздываем.

— Мы опаздываем, — подтвердил Эвандер, его пальцы мягко коснулись щеки альфы, пытаясь казаться строже, хотя он совсем не понимал, почему сейчас он не хочет отрываться от теплого тела своего Бога войны, — И чем дольше мы будем здесь, тем злее будет Бернис. Ему нужны ответы, которые у нас есть. Пусть и не те, что он хотел бы услышать...

Оба замолчали, прикидывая масштаб неизбежного скандала. Легкая, горькая ухмылка тронула губы Вассаго.

— Ну, что ж... Мне совершенно и абсолютно не жаль! Это определенно стоило того.

— Безусловно, — согласился Эвандер, но не стал произносить вслух, что это была самая лучшая дрочка в его жизни...

— Мы сделали, что смогли. А теперь пришло время отчитаться перед Императором. Я полечу с тобой. Мы вместе, — теперь омега быстро сменил тему, потому что легкое покалывание прокатилось по позвоночнику, оповещая, что возбуждение возвращается, но в его голосе вновь зазвучали знакомые Вассаго нотки непоколебимой уверенности и поддержки.

И в этом слове «вместе» было столько силы, которой Маршал никогда не ощущал, даже командуя огромной армией. Вассаго наклонился и коснулся его лба губами, прежде чем встать с постели.

— Ладно, хороший мой. Вместе. И будь готов... Бернис, наверное, к нашему появлению будет плавить мрамор полов своим взглядом и пламенем феромонов... — согласился альфа, протягивая руку жене, — Если мы примем душ тоже ВМЕСТЕ, сэкономим время, которого у нас итак мало...

— Ты невозможен, Вассаго! — нахмурился Эван, стараясь звучать раздраженно, но это прозвучало для Маршала как что-то безумно милое, особенно, когда тонкая ручка легла в его ладонь.

Струи воды в душе окутали их теплым туманом, сквозь который тело Эвандера казалось еще более хрупким и прекрасным. Длинные черные волосы омеги, тяжелые от влаги, облепили его плечи и спину, как шелковый плащ. Вассаго не мог оторвать от них взгляда — каждый раз, когда его пальцы случайно задевали мокрые пряди, по телу пробегала странная дрожь. Он медлил, растягивая мгновения, хотя время поджимало. Его большие ладони с нежностью, которой он сам в себе не подозревал, скользили по хрупким ключицам, омывали изящные изгибы ребер и талии, следя за тем, чтобы пена смыла все следы их недавней страсти. Каждое прикосновение было одновременно блаженством и испытанием — Маршал помнил свое обещание не принуждать, и эта внутренняя борьба между желанием и уважением заставляла его движения быть нарочито медленными, почти целомудренными. Го смотрел, как вода стекает по бледной коже Эвана, и думал о тех трех пустых годах, когда он мог бы знать это счастье, но не хотел тогда возвращаться домой.

Эвандер, в свою очередь, чувствовал на себе этот пристальный, почти болезненный взгляд и старался не встречаться с ним глазами, боясь, что его собственное смятение станет слишком очевидным. Его пальцы, слегка дрожащие от противоречивых чувств внутри, все же с наслаждением водили мыльной мочалкой по мощным плечам и широкой спине Маршала, ощущая под тонким слоем пены бугры старых шрамов — немых свидетелей битв, о которых он лишь слышал. Двенадцать минут... да, Эван засекал, — это был целый век и одно мгновение одновременно. Мыть своего Бога войны, человека, на которого он когда-то лишь с восхищением смотрел на записях, было нереально.

В голове всплыли слова монаха Бая: «У всего на свете есть цена, Фелага. И не всегда это то, что мы можем себе вообразить, а чаще всего, мы об этом даже не задумываемся. Но чем сильнее ты чего-то желаешь совершенно невозможного, тем больше Вселенная возьмет за это.»

Да, он заплатил. Своей прошлой жизнью, своим будущим и даже возможно будущим Пояса Звезды жизни. Но видя, как живой Вассаго, этот могучий альфа, замирает под его прикосновениями, как он улыбается ему и как смотрит на него, Эвандер понимал — он получил нечто большее... И если бы ему предложили выбор: вернуться и прожить жизнь в своем времени или снова попасть в тело жены Маршала, Эван бы без раздумий выбрал второе.

После душа, в салоне ховер-кара, царила напряженная тишина, нарушаемая лишь тихим гулом двигателей. Эвандер сидел у окна, его черные волосы, уже почти сухие, рассыпались по плечам шелковистыми волнами. Он смотрел на проплывающие внизу огни города, но не видел их, полностью погруженный в обдумывание того, что лучше сказать Императору и как это сказать. Вассаго, отложив планшет с готовым отчетом, наблюдал за ним. Маршал видел, как пальцы омеги бессознательно теребят край его темного одеяния, как его взгляд становится острым и сосредоточенным, а белые зубки покусывают кожу губ. Эта перемена от спокойного юноши к тому, кто способен на такие смелые поступки, как попросить Саймона помочь в расследовании, завораживала и тревожила его одновременно.

Когда они приземлились на залитой дождем посадочной платформе, фигура Императора, ожидавшая их, напоминала изваяние гнева. Бернис стоял, подбоченясь, и его ярко-красные волосы, будто пламя, пылали даже в тусклом свете несущегося дня. Карл, его помощник, почтительно держал над ним большой белый зонт, и капли дождя, стекающие по куполу, казались слезами самого неба. Воздух вокруг Монарха буквально дрожал от жара его феромонов — это был густой, обжигающий запах костра, раскаленного докрасна металла и сухого пепла, предвещающий бурю.

Едва они ступили на мокрый мрамор, Бернис обрушил на Вассаго шквал упреков, его голос резал воздух, как раскаленная сталь. Он говорил о безответственности, о пренебрежении долгом, о том, что личные утехи не должны стоять выше безопасности Империи. Его феромоны, пылающие яростью, давили на них физически. Но когда Эвандер, выдержав паузу, сделал шаг вперед и инстинктивно выпустил свои феромоны, чтобы уменьшить давление от чужого альфы на себе с мужем, одновременно отодвигая длинную прядь волос с лица, Бернис резко умолк.

Его ноздри вздрогнули, улавливая перемену в аромате омеги. Раньше это была лишь сирень — мягкая, отстраненная, таинственная. Теперь же... Теперь это был целый сад после летней грозы, где дождь и солнце запечатали в каждом цветке новую, глубокую, животворную ноту, в которой безошибочно угадывался знакомый, властный отзвук феромонов Маршала. Запах помеченного омеги. Запах тотального обладания и добровольной отдачи.

— Ты его пометил? — выдохнул Бернис, и его голос потерял всю свою гневную мощь, став почти бесцветным от изумления, а пылающий взгляд приковался к Эвандеру, выискивая подтверждение, — Он тебя пометил?!

— Так... получилось... — криво улыбнулся Эван, и его длинные черные волосы, словно живой занавес, скрыли вспыхнувшие щеки.

Он чувствовал, как за его спиной застыл Вассаго, чье молчаливое присутствие было громче любого возражения.

— Если это причина, по которой вы опоздали... ладно, — Бернис тяжело вздохнул, отведя взгляд.

— Но надеюсь, отчет ты приготовил? — ярость в его феромонах угасла, сменившись на сложную, горьковатую смесь досады, понимания и чего-то, похожего на зависть.

— Да, — коротко бросил Го, и в этом одном слове заключался целый океан подтекстов.

Император развернулся и, не говоря ни слова, повел их во дворец. Воздух в кабинете был прохладен и наполнен запахом старого дерева и воска, но с каждым движением Берниса в нем вспыхивали незримые волны жара, исходящие от него. Когда они расселись, и Вассаго, к явному удивлению Императора, заявил, что ключ к разгадке побега нашел не он, а его «маленький омега», сидевший дома, воцарилась пауза.

Бернис медленно, очень медленно перевел взгляд на Эвандера. Тот сидел неподвижно, его черные волосы, как рамка, оттеняли бледность и одухотворенность лица, а в глазах, поднятых на Императора, горел ровный, уверенный свет.

— Продолжай, — сухо произнес Бернис, и запах огня вокруг него снова сгустился, но теперь в нем читался не гнев, а жгучее любопытство.

И тогда Эвандер мягко откинул обеими руками длинные пряди за уши, обнажив высокий лоб и решительное лицо, и заговорил.

Его голос был тихим, но каждое слово падало, как отполированная галька в воду, создавая идеально четкие круги: — Я склоняюсь к тому, что обычного секретаря не стали бы вытаскивать из тюрьмы, да еще и таким броским способом, привлекая внимание Маршала и Императора. Проще было бы "убить" его, а тело вывезти. Но это... Это не спасение — это демонстрация силы, унизительный щелчок по носу всей нашей системе безопасности. Поэтому... осмелюсь предположить, что Винсент Лайт на самом деле совсем не серая мышка, а самый настоящий серый Кардинал, тот, кто дергает за ниточки в тени. Тот, кто по-настоящему возглавляет ополчение...

Тишина, воцарившаяся в кабинете, была настолько густой и звенящей, что в ней слышалось биение трех сердец. Бернис перестал вращать в пальцах массивный стилус. Его феромоны, еще секунду назад пылавшие сдержанным негодованием, вдруг стихли, сконцентрировавшись в холодный, острый шквал осознания, похожий на момент перед взрывом. Вассаго не сводил с жены взгляда, и в его глазах читалась не гордость, а глубокая, тревожная ясность и внезапно нахлынувшая ответственность за того, кто осмелился произнести вслух эту опасную истину. Эвандер же держал взгляд Императора, и его собственный аромат — сирень, запечатанная в капле дождя — оставался кристально чистым и непоколебимым, холодным и спокойным контрастом на фоне готовой вспыхнуть огненной бури. Вине не просто бросил камень в воду. Он бросил в нее факел, и теперь наблюдал, как пламя начинает расползаться по масляной поверхности, безвозвратно меняя весь ландшафт.