Катана
Старик отвёл Нацуко в маленькую деревушку, затерянную среди лесов. Жители встретили её с удивлением: мокрая, побитая, с потерянным взглядом. Но любопытство быстро сменилось сочувствием.
Её уложили в доме старика — оказалось, его звали Хаято. Он жил один, после того как его дети разъехались в дальние края. Для него девушка стала неожиданным, но желанным пополнением в доме.
Первые дни Нацуко приходила в себя. Она спала по многу часов, а когда просыпалась, часто смотрела в потолок, пытаясь поймать хоть тень воспоминаний. Но голова оставалась пустой. Она знала, что умела двигаться легко и точно, тело помнило то, чего разум забыл: прыжки, плавные шаги, ловкость. Но кто она — этого она не знала.
— Тебе нужно имя, — однажды сказал Хаято, подавая ей миску с рисом. — Пока своё не вспомнишь, будем звать тебя… Миюки. Оно значит «глубокий снег». Подходит, правда?
Нацуко тихо улыбнулась и кивнула.
— Миюки… красиво.
Деревенские жители постепенно привыкли к ней. Она помогала женщинам с водой, иногда присматривала за детьми. Те тянулись к ней, будто чувствовали её мягкость.
Но иногда, когда она оставалась одна, внутри что-то гулко отзывалось. Сердце знало, что где-то её ждёт что-то важное. Особенно по ночам, когда она смотрела на звёзды, на душе становилось тревожно.
А тем временем в Конохе.
Прошёл месяц после её исчезновения. Какаши стоял в кабинете Цунаде. Его лицо, обычно скрытое под маской безразличия, казалось мрачным.
— Мы нашли следы на юге, — отчётливо сказала Цунаде, глядя на него. — Следы Акацуки… и кровь. Но тела нет.
— Значит, она жива, — твёрдо произнёс Какаши.
Цунаде скрестила руки на груди.
— Мы не можем тратить слишком много сил на поиски. Сейчас главное — безопасность деревни.
Но Какаши молчал. В его глазах мелькнуло то же чувство, что он испытывал, когда терял близких. Теперь это чувство было связано с Нацуко.
— Я её найду, — сказал он наконец, и голос его был не привычно ленивым, а холодным и решительным.
В деревне, где жила Нацуко — теперь Миюки, — жизнь текла мирно. Но её судьба уже тянулась обратно к Конохе, и вопрос был лишь во времени.
В один из тихих вечеров Хаято достал из старого сундука длинный свёрток. Он осторожно развернул его, и перед глазами Нацуко — или Миюки, как её теперь называли — блеснула катана. Рукоять была необычной: черно-красная, словно в ней переплелись пламя и тень. На свету клинок отливал холодной сталью.
— Это… твоя? — удивлённо спросила она, приподнимая брови.
Старик кивнул.
— Когда-то, давным-давно, я был ниндзя. Но без техник. У меня не было ни огня, ни молнии, ни теней. Только сталь и речь.
Нацуко прыснула от смеха, прикрыв рот рукой.
— Ты чего, брешешь, старик? Как это — оружие и речь? Что, словами противников пугал?
Хаято только усмехнулся. Его глаза на мгновение стали другими — серьёзными, глубокими, будто из прошлого.
— Иногда слово может ранить сильнее клинка. Иногда именно слова решают, будет ли бой, или кровь не прольётся вовсе.
Миюки фыркнула, но катана её заворожила. Она протянула руку и осторожно коснулась рукояти. В тот миг по телу пробежал странный холодок, будто где-то в глубине души что-то дрогнуло.
— Ого… — прошептала она и тут же убрала руку. — Ладно, старик, может, в твоих байках и есть доля правды.
Хаято хмыкнул.
— Когда-нибудь ты поймёшь. Эта катана не просто сталь. Она хранит дух. Но только сильный сможет его разбудить.
Миюки только махнула рукой, но её взгляд невольно ещё раз вернулся к клинку.
Ночь была тихой. Луна заливала деревню мягким серебром, и казалось, что ничто не нарушит её покоя. Но именно в такие ночи приходят те, кто жаждет лёгкой добычи.
Глухой лай собак, тревожные крики — деревня проснулась от шума. На деревню налетели бандиты: грубые, вооружённые, пьяные от крови и жажды наживы.
Миюки (Нацуко) выбежала из дома вместе с Хаято. Старик сжал губы и, как ни странно, был спокоен.
— Иди в дом, девочка, — сказал он, прикрывая её. — Это не твой бой.
— А чей тогда?! — выкрикнула она, видя, как жители в панике метались, не зная, что делать.
И тут её взгляд упал на катану. Она стояла у входа, всё ещё в своих ножнах. Вспомнились слова старика: «Только сильный сможет разбудить дух клинка».
Не думая, Миюки схватила катану. В тот миг, как её пальцы сомкнулись на рукояти, тело пронзила волна жара и холода одновременно. Сердце застучало так, будто готово было вырваться из груди.
— Эй! — крикнул один из бандитов, заметив девочку. — Куда с такой игрушкой?!
Он кинулся к ней, занося топор. Но Миюки, сама не понимая как, резко выхватила клинок. Сталь блеснула, и удар врага был парирован.
— Чего…? — прошептала она, удивлённо глядя на свои руки.
Движения приходили сами собой, словно её тело вспоминало то, чего она никогда не учила. Она увернулась, развернулась и ударила. Катана разрезала воздух, и враг отлетел назад, едва не потеряв сознание.
Бандиты замерли.
— Эта девчонка… кто она вообще?!
Хаято смотрел на всё это со странной улыбкой.
— Ну вот, — сказал он тихо, будто себе. — Похоже, клинок выбрал.
Миюки крепче сжала катану. Лезвие в её руках будто ожило: каждая капля лунного света отражалась в нём ярким огнём, а движения стали плавными и быстрыми, словно она тренировалась всю жизнь.
Первый бандит с топором бросился на неё снова. Девочка шагнула в сторону, и клинок прошёл по диагонали, оставив глубокий порез на его плече. Мужчина закричал и упал на землю.
— Убить её! — взревел другой, выхватывая кинжал.
Но Миюки уже двигалась. Она скользнула вперёд, словно тень, и лезвие её катаны коснулось противника. Тот едва успел понять, что произошло, как оказался на земле, выронив оружие.
— Ч-что за чертовка?! — заорал третий.
Она развернулась, её волосы взметнулись в воздухе, а клинок описал дугу, сбивая сразу двоих. Их оружие звякнуло о землю.
С каждым ударом Миюки чувствовала, что клинок ведёт её, что движения рождаются не в её голове, а глубоко внутри. Её тело двигалось быстро, точно, решительно.
Бандиты переглянулись.
— Это не человек… это демон!
И, не дожидаясь, пока она ударит снова, оставшиеся кинулись бежать в ночь, спотыкаясь и оставляя своих товарищей позади.
Тишина вернулась так же резко, как и шум боя. Девочка тяжело дышала, держа катану обеими руками. Капли крови стекали по лезвию, отражая лунный свет.
Жители деревни начали выходить из укрытий, глядя на неё с удивлением и страхом.
Хаято, спокойно подходя, произнёс:
— Молодец. Ты справилась.
Миюки повернулась к нему, всё ещё дрожа от выброса адреналина.
— Я… я не знаю, как это сделала.
Старик чуть усмехнулся.
— Значит, клинок признал тебя.
Прошёл год.
Ранним утром, когда вся деревня ещё спала, Миюки сидела на крыльце хижины Хаято. Воздух был свежим, пахло росой и хвоей. На поясе у неё покоилась катана с красно-чёрной рукоятью — теперь она казалась частью её самой.
Девочка молчала, глядя вдаль, туда, где туман стелился между деревьями. В сердце было неспокойно. За этот год она многому научилась: клинок слушался её всё лучше, движения стали увереннее, деревня привыкла к ней. Но всё равно в груди оставалась пустота.
— Сидишь, как каменная статуя, — раздался скрипучий голос позади.
Хаято стоял, опираясь на посох. Он выглядел так, будто проснулся давно, хотя Миюки знала — старик тоже спал совсем мало.
— Думаю, — ответила она тихо.
— О чём же?
Она коснулась рукояти катаны и выдохнула:
— О том, что, может, пора уйти. Пойти своим путём.
Хаято прищурился, но не удивился.
— Значит, зов дороги добрался и до тебя, девочка.
Миюки повернула голову к нему.
— Ты не остановишь меня?
Старик усмехнулся.
— А зачем? Если бы я хотел держать тебя рядом, не дал бы клинку выбрать тебя. Путь воина не в том, чтобы сидеть на месте.
Её глаза дрогнули. В груди защемило что-то знакомое, будто далеко внутри отозвалось забытое имя, забытая жизнь.
Она опустила взгляд и прошептала:
— Может, там, за пределами этой деревни, я найду то, что потеряла.
Прошло несколько недель после того утра, как Миюки покинула деревню. Её путь был долгим: через горы, леса, реки. Она не считала дни — просто шла туда, куда вела дорога. Катана за поясом стала её вечным спутником.
Теперь ей было четырнадцать. Несмотря на юный возраст, она уже выглядела взрослее многих — глаза серьёзные, движения уверенные.
Жар палящего солнца обрушивался сверху, песок жёг ноги, а ветер приносил сухую пыль. Миюки, натянув на голову капюшон, наконец увидела впереди высокие стены. Над ними реял символ деревни, скрытой в песках — Сунагакуре.
Она остановилась и глубоко вздохнула.
— Вот и Суна…
У ворот её встретили настороженные взгляды стражников.
— Девчонка с катаной? — один из них скрестил руки. — Ты кто такая и что здесь делаешь?
Миюки посмотрела прямо на него.
— Я странница. Проходила мимо и решила заглянуть. Мне нужен отдых и вода.
Стражник прищурился, но в её глазах не было ни страха, ни хитрости. Только спокойствие и усталость.
— Ладно. Но учти, чужаков здесь не очень любят. Не делай глупостей, — проворчал он, пропуская её внутрь.
Внутри Суна встретила её раскалёнными улицами, запахом специй и песчаной пылью, что тянулась за каждым шагом. Люди бросали любопытные взгляды на чужеземку с клинком.
Миюки прошла немного вперёд и, остановившись у небольшой лавки с водой, сняла капюшон. Ветер растрепал её волосы, и в этот момент из-за угла раздался чей-то резкий голос:
— Эй, ты! Я тебя раньше тут не видел!
Она повернула голову и заметила парня чуть старше её. Светлые глаза, суровый взгляд и красный символ деревни на плече — он явно был шиноби Суны.
Миюки спокойно приподняла бровь.
— Ну, теперь видишь.