6 глава
(Особняк. Столовая. 20:00. Ужин)
Несколько часов в комнате прошли в странном, полусонном трансе. Она разобрала вещи из чемодана, аккуратно разложив их в пустом гардеробе - жест автоматический, почти ритуальный, чтобы занять руки. Потом заперлась в ванной, включила воду, и наконец позволила себе тихо, бессильно разреветься в полотенце, чтобы заглушить звук. Слёзы были от ярости, от страха, от унизительного предательства. Когда она вышла, лицо было вымыто, но глаза - её ярко-зелёные, обычно такие дерзкие глаза - были красными, чуть припухшими. Она знала, что это выдаст её. И всё равно не стала ничего скрывать. Пусть видит.
Она не переодевалась. Осталась в тех же чёрных джинсах и белой кофте. Просто поправила волосы, сгребла их в тугой, небрежный хвост, и в 20:00 ровно вышла из комнаты. Она шла на этот ужин не из-за голода. В горле стоял ком. Она шла за правдой.
Столовая была такой же огромной и бездушной, как и всё остальное. Длинный тёмный стол, на котором были расставлены лишь две тарелки друг напротив друга. Он уже сидел во главе, откинувшись на спинку стула, и смотрел, как она входит.
Давид тоже был в простой футболке и брюках. Неформально. Почти по-домашнему. От этого сцена выглядела ещё более сюрреалистично.
Она молча села напротив него, не дожидаясь приглашения. Отодвинула стул так, чтобы между ними было максимальное расстояние.
(Давид)
(Кивнул в сторону её лица)
Поплакала. Зря. Слёзы здесь ничего не меняют.
Он говорил без упрёка, скорее с лёгким разочарованием, как тренер, чей подопечный сдался раньше времени.
(Доминика)
(Игнорировала его ремарку. Голос у неё был ровным, но хриплым от слёз и напряжения)
Я пришла не есть. И не слушать правила. У меня вопрос.
Она посмотрела на него прямо, не отводя взгляд, позволив ему видеть всю свою опустошённость и горящие в глубине вопросы.
(Давид)
(Взял бокал с водой, отпил)
Спрашивай.
(Доминика)
Зачем? Зачем я тебе? Настоящая причина. Не этот бред про «интересный проект». Ты купил человека. Девушку, которую никогда не видел. Зачем? Что ты от меня на самом деле хочешь?
Она сложила руки на столе, сжав их так, что костяшки побелели. Вся её поза была одним большим, открытым вопросом. Она была готова услышать худшее. Но ей нужна была правда, чтобы понять, с чем она имеет дело.
Давид медленно поставил бокал. Его разные глаза изучали её лицо, её красные глаза, её сжатые губы.
(Давид)
Настоящая причина? - Он откинулся, его взгляд стал отстранённым, будто он смотрел куда-то в прошлое. - Я увидел тебя на фотографии. Увидел твой взгляд. В нём не было страха. Была злость. На весь мир. - Он замолчал. - Я знаю этот взгляд. Он был у меня в зеркале много лет. Это взгляд того, кого все бросили. Кто выживает, потому что больше не на кого надеяться.
Его голос был тихим, почти задумчивым. Это было не то, чего она ожидала.
(Давид)
Мне стало... интересно. Что будет, если дать такому человеку всё, чего у него не было. Крышу. Еду. Безопасность. Не из жалости. А чтобы посмотреть... не размякнет ли он. Не станет ли слабым. Или, наоборот, его злость превратится во что-то... полезное. Сильное. Мне нужна сила, Доминика. Не покорность. А твоя сила. Но направленная. В нужное русло.
Он снова посмотрел на неё, и в его взгляде не было вожделения или жестокости. Была одержимость коллекционера, нашедшего редкий, необработанный алмаз.
(Доминика)
(Тихо, почти шёпотом)
Так ты... хочешь меня... переделать? Под себя?
(Давид)
Хочу посмотреть, во что ты превратишься, когда исчезнет нужда просто выживать. Когда останется только ты, твой характер и... мои условия. Борьба или сотрудничество - выберешь ты. Но ты будешь моим проектом. Моей... самой дорогой и сложной инвестицией. Вот зачем ты мне. Чтобы доказать, что из такого... сырья, как ты, можно выковать нечто уникальное. Принадлежащее мне.
Он говорил это с такой ледяной, фанатичной уверенностью, что по её спине пробежали мурашки. Это было страшнее, чем если бы он просто хотел её тела. Он хотел её сути. Её души. Чтобы переплавить её и отлить заново по своему образцу.
Она молчала, переваривая его слова. Правда оказалась более изощрённой и чудовищной, чем самые худшие её предположения.
(Давид)
(Разбил тягостное молчание, указывая вилкой на её нетронутую тарелку)
А теперь ешь. Тебе нужны силы. Завтра начнётся твоё новое... обучение.
На следующий день
(Особняк. Кухня. Субботнее утро.)
На удивление, она проспала крепко и проснулась от яркого солнечного света, заливавшего комнату. За окном была идеальная погода - ясное небо, солнце, пробивающееся сквозь сосны. Тело, измученное вчерашним шоком, потребовало отдыха и получило его. Она лежала несколько минут, слушая пение птиц, и на миг забыла, где находится. Потом реальность накрыла с новой силой, но уже без паники - с тяжёлым, холодным осознанием.
Она приняла душ, долгий и почти обжигающе горячий, как будто пытаясь смыть с себя вчерашний день. Ванная была огромной, с дорогой косметикой, но она пользовалась только своей. Мелочь, но важная.
Перед зеркалом она надела своё единственное оружие, которое всегда было при ней - свою внешность. На автомате, не особо задумываясь, она натянула те же чёрные джинсы, которые идеально сидели на её узких бёдрах и округлых, упругих ягодицах. Сверху - простое белое боди из тонкого трикотажа, облегающее каждый изгиб её торса, подчёркивая тонкую талию и небольшую, но красивую, высокую грудь. Она не наносила макияж, только увлажнила губы. Волосы, чёрные и густые, она оставила распущенными, они тяжёлой волной спадали почти до талии.
Она не строила конкретного плана. Это был инстинкт выживания - подчеркнуть свою красоту, свою молодость, свою привлекательность. Глупая, почти детская надежда, что это может стать её щитом, её валютой, её способом хоть как-то влиять на ситуацию в этом чужом, мужском мире. Она сама не могла объяснить это себе, просто делала.
Тихо спустившись по лестнице, она услышала голоса из кухни - грубые, резкие, пересыпанные матом. Она замерла у входа.
В просторной, современной кухне за большим островом сидели Давид, Ник и Майк. На столе стояли чашки с кофе, пепельница была полна окурков. Воздух был сизым от дыма и густым от злости.
(Ник)
(С силой стуча кулаком по столешнице)
...и эта сука Тимур опять перекупил поставку! Прямо из-под носа! У него уже третий партнёр в Европе за неделю!
(Майк)
(Мрачно, не отрываясь от планшета)
Не партнёр. Шлюха. Он их покупает, как конфеты. За ним старик Кротов стоит. Дед ещё тот, корни в землю уходят. Не тронешь Тимура - не тронешь его. Объявим войну - получим войну на два фронта. И Кротов нас задавит легально, через суды, даже не испачкав руки.
(Давид)
(Сидел, откинувшись, вращая зажигалку в пальцах. Его лицо было каменным, но в глазах - холодная, кипящая ярость.)
Значит, ждём. Ищем слабину. У каждого она есть. Даже у деда.
В этот момент их взгляды одновременно скользнули на порог. И застыли.
Доминика стояла в проёме, залитая утренним светом из огромного окна. Простой, но смертоносный наряд работал на все сто. Чёрные джинсы обрисовывали каждую линию её ног и бёдер, белое боди казалось нарисованным на её коже, а водопад чёрных волос создавал дикий, первозданный контраст с её бледным, без косметики лицом и ярко-зелёными глазами. Она выглядела одновременно невинно и откровенно провокационно.
На секунду воцарилась тишина. Ник присвистнул, но тут же замолчал под взглядом Давида. Майк медленно поднял бровь.
Но все смотрели на Давида.
Его лицо не изменилось. Но что-то в нём сдвинулось. Его расслабленная поза исчезла. Пальцы сжали зажигалку так, что костяшки побелели. Его разноцветные глаза - зелёный и карий - сузились, пронзая её с головы до ног. Это был не взгляд оценщика. Это было что-то тёмное, примитивное, животное. Смесь яростного обладания, ревности к тому, что её видят другие мужчины, и чистой, неконтролируемой lust. В воздухе запахло опасностью - другого рода, чем минуту назад.
(Особняк. Кухня. Субботнее утро.)
(ДАВИД)
Куда ты так собралась? В бордель по соседству? Здесь такого нет.
Его слова, грубые и пропитанные яростью от неудач с Тимуром, падают в тишину кухни, как камни. Ник замирает, Майк медленно отодвигает чашку.
(ДОМИНИКА)
(Щёки её заливает яркий, предательский румянец от стыда и гнева. Она вскидывает подбородок.)
Возможно, у тебя просто дурной вкус в одежде. Это обычная одежда, в которой я хожу. - Она делает паузу, её зелёные глаза сверкают дерзким вызовом. - А что, если я не переоденусь? Будешь силой срывать? Будет зрелищно.
Она знает, что переходит черту. Видит, как его глаза сужаются до щелочек, как напрягаются мышцы на его шее. Но остановиться не может - её собственная ярость и унижение от его слов толкают её на край.
(ДАВИД)
Он не отвечает словами. Словно срывается с пружины, он в два шага преодолевает расстояние между ними. Его движение настолько быстрое и неожиданное, что она не успевает отпрыгнуть.
(ДЕЙСТВИЕ)
Он хватает её за локоть - не больно, но с такой железной, неумолимой силой, что она взвизгивает от неожиданности. Затем, не отпуская, разворачивает её и прижимает спиной к холодной стене рядом с дверным проёмом. Его тело - большое, горячее, напряжённое - впивается в неё, лишая возможности пошевелиться. Он наклоняется так близко, что она чувствует его дыхание на своём лице, запах кофе, сигарет и чистой, неконтролируемой мужской ярости.
(ДАВИД)
(Голос - низкий, хриплый, раскалённый от гнева. Он говорит медленно, вбивая каждое слово.)
Правило номер один, куколка. Не спорить со мной. Ты уже споришь. Правило номер два - слушаться. Ты не слушаешься. - Он прижимает её к стене чуть сильнее, и она чувствует, как всё её тело охватывает дрожь - не только от страха, но и от дикого, непрошенного возбуждения перед этой грубой силой. - Я сказал - переоденься. Это не обсуждается. Следующий раз, когда ослушаешься, наказание будет не таким... мягким. Поняла?
Он не кричит. Но в его тихом, сдавленном голосе столько первобытной угрозы, что у неё перехватывает дыхание. Она не может кивнуть - он прижал её голову к стене. Она только смотрит на него огромными, полными смеси ужаса и ярости глазами.
(ДАВИД)
(Ещё ближе, почти шёпотом, который обжигает её кожу)
Я спросил. Поняла?
(ДОМИНИКА)
(Её губы дрожат, она пытается собрать остатки дерзости, но получается только сдавленный шёпот)
Да.
Он держит её так ещё несколько томительных секунд, его разноцветные глаза выжигают её душу. Потом резко отпускает, отходит на шаг, будто отбрасывая что-то грязное.
(ДАВИД)
Иди. И чтоб через пять минут я тебя не узнал.
Она, не в силах выдержать его взгляд, отталкивается от стены и почти бежит вон из кухни, по лестнице, чувствуя, как её спина пылает под его тяжёлым, неотрывным взглядом. Её сердце колотится, в ушах звенит. Она только что столкнулась с настоящим, неконтролируемым гневом Давида. И это было в тысячу раз страшнее, чем все его холодные угрозы. И в тысячу раз... страннее возбуждающее.