Кукла Демона

Особняк. После школы.Вечер.

Доминика переступила порог, и тяжёлая дверь закрылась за ней с тихим щелчком, отрезая внешний мир. В холле пахло дорогим паркетным лаком и тишиной. На пути к лестнице её остановил Ник, прислонившийся к косяку гостиной.

Ник (кивнул в сторону кухни, безэмоционально): Он ждёт. Говорит, обед. И поговорить надо.

Доминика даже не взглянула на него.

Доминика (снимая куртку): Переоденусь - спущусь.

Она не ждала ответа или разрешения. Прошла мимо него и поднялась по лестнице, чувствуя его взгляд на своей спине. В своей комнате она сбросила школьную форму, которая вдруг показалась ей не просто одеждой, а костюмом для чужой жизни. Она надела светлые, свободного кроя джинсы и облегающую чёрную кофту с длинными рукавами, которая заканчивалась высоко над талией, открывая полоску кожи. Волосы остались распущенными. Это был её компромисс между комфортом и негласным «дресс-кодом» его дома - не слишком вызывающе, но и не покорно.

Когда она спустилась на кухню, Давид уже сидел за столом. Обед - что-то лёгкое, средиземноморское - стоял нетронутый и перед её местом. Он пил воду, его лицо было сосредоточенным.

Давид (не глядя на неё): Садись. Ешь.

Она села, отодвинула тарелку чуть в сторону, давая понять, что не голодна, но не провоцируя откровенный конфликт.

Давид (отпив воды, наконец посмотрел на неё): Через несколько дней мероприятие. Открытие нового казино. Тимур, хозяин, мой... коллега по бизнесу. Я иду. И ты идёшь со мной.

Он выдержал паузу, давая ей осознать. Доминика не шелохнулась, только приподняла бровь.

Давид: Твоя роль проста. Быть со мной. Выглядеть так, как ты выглядишь сейчас. Быть красивой, дерзкой (он сделал смысловое ударение на слове) и... привлекающей внимание. Особенно внимание Тимура.

Тут она не выдержала.

Доминика (холодно): И в чём заключается полезность этого мероприятия для меня? Или это очередной пункт из серии «развлечения нового питомца»?

Давид (уголок его рта дрогнул в подобии усмешки): Полезность? Ты получишь новый опыт. Увидишь, как работает мир за пределами школьных стен. А для меня... (он сделал паузу, выбирая слова) ты будешь полезным отвлечением. Тимур любит красивые вещи. И любит хвастаться. Твоё присутствие заставит его обратить на нас больше внимания, чем нужно. А в это время мои люди решат некоторые... технические вопросы у него в кабинете.

Он говорил намеренно туманно, но суть была ясна. Её использовали как приманку. Красивую, дорогую приманку.

Доминика медленно выдохнула. В её глазах вспыхнула не ярость, а горькая, саркастичная ясность.

Доминика (с ледяной иронией): А, понимаю. Ну, конечно. Не зря же ты потратил столько денег, купив меня. Я же должна приносить какую-то пользу. Хотя бы в качестве живой диверсии. Что ж, раз уж я такая дорогая инвестиция, нужно отрабатывать вложения, да?

Она смотрела на него прямо, и в её зелёных глазах не было страха, только вызов и принятие этой роли. Она поняла правила этой части игры.

Давид смотрел на неё, и в его разноцветных глазах мелькнуло что-то вроде одобрения. Она схватила суть быстрее, чем он ожидал.

Давид (так же иронично, парируя): Именно, Куколка. Дорогие игрушки должны не только радовать глаз, но и выполнять сложные функции. В данном случае - функция «блестящая мишень». Справляешься пока на отлично.

Он отодвинул свой стакан.

Давид: В пятницу. Платье привезут завтра. Не вздумай его порвать или «потерять». Это часть реквизита. А теперь ешь. Тебе понадобятся силы, чтобы сиять и отвлекать.

Он встал и вышел из кухни, оставив её одну с нетронутым обедом и горьким послевкусием от нового осознания: она не просто пленница. Она - активный актив в его опасных играх. И её следующее поле битвы - не школа и не этот дом, а светское мероприятие, где она будет разменной монетой в его схватке с конкурентом. Игра поднималась на новый уровень. И, как ни странно, в этой роли было меньше унижения, чем в роли беспомощной куклы. Здесь была хоть какая-то функция. Пусть и такая.

Сцена: Кухня. Ночь. 01:38.

Тишина в доме была не просто отсутствием звука. Она была субстанцией - густой, вязкой, давящей на виски. Доминика лежала, уставившись в потолок, и чувствовала, как эта тишина пульсирует в такт её собственному сердцебиению. Сухость во рту стала навязчивой идеей, физическим воплощением всего, что она не могла проглотить за этот день: ярости, страха, унижения.

Она сопротивлялась, стиснув зубы, пытаясь заснуть, но тело требовало воды с настойчивостью заключённого, требующего глотка свободы. В конце концов, с тихим проклятием, она сползла с кровати.

Хлопковые шорты, короткие и мягкие, и облегающая майка на тонких лямках - её ночная униформа. Барьер из ткани, который казался смехотворно тонким против мрамора пола и гулкой тишины коридоров. Она шла босиком, и каждый шаг по холодному камню отдавался эхом в пустоте, будто она нарушала некий священный покой.

Кухня тонула в синеватом мраке. Лунный свет, пробивавшийся сквозь гигантское окно, выхватывал лишь острые грани столешниц и отражение в чёрном стекле духовки. Она потянулась к шкафу, к верхней полке, где стояли высокие хрустальные стаканы. Не дотянулась. Встала на цыпочки, её пальцы скользнули по гладкой, холодной поверхности. Ещё чуть-чуть... Она чувствовала, как тянется каждый мускул, как лямка майки врезается в плечо, как открывается полоска кожи между шортами и топом. Это была её маленькая, никем не видимая борьба с высотой этого проклятого шкафа.

И тогда пришло ощущение. Не звук. Не запах сначала. Изменение в воздухе. Давление, тепло, огромная, молчаливая присутствие, заполнившее пространство сзади. Она замерла, сердце колотясь где-то в горле. Прежде чем она успела обернуться или отпрыгнуть, рука протянулась над её головой. Длинная, с чёткими сухожилиями и тёмными татуировками на предплечье, в лунном свете казавшаяся принадлежностью какого-то ночного хищника. Рука легко взяла стакан, до которого она не могла дотянуться.

И только потом она почувствовала тепло его тела, излучаемое сквозь тонкую ткань её майки. Его грудь почти коснулась её лопаток. Дыхание, тёплое и ровное, коснулось её обнажённого плеча. От него пахло сном, чистотой мужской кожи и чем-то глубинным, опасным, что было сутью его - силой и угрозой.

Давид (голос, низкий, сонный, с хрипотцой, прямо у неё в волосах): Не спится, маленькая?,Ищешь приключений... или просто за водой?

Слово «маленькая» прозвучало не как насмешка, а как констатация факта в этом гигантском, тёмном пространстве. Оно проникло в неё глубже, чем любое «Куколка». Оно было и правдой, и чем-то... почти ужасающе интимным.

Он отступил, разорвав этот порочный круг близости, и протянул ей стакан. Она медленно, будто в трансе, обернулась.

Он стоял в одних тёмных боксёрских шортах, низко сидящих на узких бёдрах. Его торс, колеблющийся в полумраке, был покрыт паутиной татуировок и шрамов - картой жестокого мира. Волосы были растрёпаны, лицо без привычной маски - усталое, почти человеческое, и от этого ещё более пугающее. Он смотрел на неё не как хозяин на вещь. Смотрел как мужчина на женщину в тишине ночной кухни. И в этом взгляде было что-то, от чего у неё перехватило дыхание сильнее, чем от любой угрозы.

Доминика (голос вышел сиплым, чужим): Воды. Только воды.

Она потянулась к крану, но он снова был быстрее. Взял стакан, наполнил его - не из обычного крана, а из тихо шипящего фильтра - и вернул. Его пальцы на миг коснулись её.

Давид (наблюдая, как она делает маленький, жадный глоток): Бессонница? Или мысли грызут?

Он сам подошёл к холодильнику, достал бутылку воды, отпил из горлышка, и звук глотания в тишине был невероятно громким. Он смотрел на неё через комнату, и в его разноцветных глазах, едва различимых в темноте, не было дневной игры. Было наблюдение. И что-то ещё, что она не могла назвать.

Доминика (не в силах выдержать этот взгляд, уставилась в стакан): Жажда. Просто жажда.

Давид (поставил бутылку на стол с глухим стуком): Завтра привезут платье. Примерь с утра. Если что - скажи.

Доминика (кивнула, её мысли путались): Угу. Блестящая мишень должна быть прицельно одета.

Он не ответил на сарказм. Тишина снова сгустилась, но теперь она была наэлектризованной. Она видела, как мускулы на его животе напряглись, когда он скрестил руки. Видела тень ключицы, линию челюсти. Он был здесь, полуголый и реальный, а не абстрактный монстр из её дневных кошмаров. И эта реальность была в тысячу раз опаснее.

Она поставила недопитый стакан в раковину, звук звякнул, как выстрел.

Доминика: Всё. Спасибо. Я пошла.

Она двинулась к выходу, но он не сдвинулся с места, продолжая опираться о стол, и его тело преграждало самый прямой путь. Она замерла в двух шагах, чувствуя, как всё её существо кричит, чтобы она бежала, и одновременно цепенеет, как кролик перед удавом.

Давид (тихо, голос был как шёлк наждачной бумаги): Не торопись. Ночь длинная.

Она не знала, что делать. Остаться? Пройти так близко, что можно будет почувствовать исходящее от него тепло? Её ноги были как свинцовые.

И тогда он - уступил. Медленно, почти неохотно, отодвинулся, освобождая проход. Не слово, не жест, а просто сдвиг тела в темноте.

Давид: Спи, маленькая. Завтра понадобятся силы. Чтобы сиять.

Она прошла мимо, и её плечо едва не коснулось его груди. Она почувствовала исходящий от него жар, и по её спине пробежала судорога - не от страха, а от чего-то острого, запретного, тревожного. Она почти побежала по лестнице, её босые ступни шлёпали по мрамору.

Ворвавшись в комнату, она захлопнула дверь и прислонилась к ней спиной, тяжело дыша. Тело горело там, где почти коснулось его. В ушах стоял его сонный, хриплый голос, назвавший её «маленькая». В глазах стояло изображение его полуобнажённого торса в лунном свете.

(Доминика, в кромешной темноте своей комнаты): Почему «маленькая»?.. Почему не «Куколка»? Почему он так посмотрел?.. Почему не схватил?.. Что это была за игра?.. И почему я... почему я не чувствовала ужаса в тот миг, когда его рука была над моей головой? Почему чувствовала только это странное, колющее тепло и... и пустоту, когда он отошёл?

Она доползла до кровати и уткнулась лицом в подушку, пытаясь заглушить хаос внутри. Ночь и правда была длинной. И она уже знала, что сон не придёт. Потому что образ мужчины в темноте, назвавшего её «маленькой», был ярче и реальнее любых снов. И гораздо страшнее. Потому что этот страх был уже не чистым. Он был смешан с чем-то другим. С чем-то, в чём она боялась признаться даже самой себе.