14 глава
Дверь кабинета захлопнулась с таким гулом, что задрожали стёкла в буфете. Давид прошёл к столу, его шаги были тяжёлыми, яростными. Он не садился. Он стоял, дыша через силу, кулаки сжаты так, что костяшки побелели. В глазах Ника и Майка, уже бывших внутри, отражалась настороженность. Они видели его в бешенстве, но редко - таким, словно он вот-вот взорвётся изнутри.
Он протянул руку, схватил первую попавшуюся папку с бумагами и с размаху швырнул её через всю комнату. Листы взметнулись веером, зашуршав, как испуганные птицы.
(Давид) (голос хриплый, срывающийся, каждое второе слово сквозь зубы): Блять... твою мать!Танцы, блять! Танцы с этими... этими школярскими уёбками!
Он рванулся к бару, схватил первую попавшуюся бутылку виски. Не наливал. Занес её и с коротким, звериным рычанием швырнул в камин. Бутылка ударилась о кованую решётку и разбилась с оглушительным, влажным хрустом. Алкоголь шипящим потоком выплеснулся на горящие поленья, вспыхнув синим пламенем на секунду.
(Давид) (оборачиваясь к ним, лицо искажено, вены на шее надулись): Её будут трогать, Трогать! Этим своими... своими потными, дурацкими руками! Этот... этот Барсов, Я ему кишки выпущу,На моё смотрит! На МОЁ!
Он ударил кулаком по столешнице. Звонко, больно. Ник вздрогнул.
(Ник) (осторожно): Дэвид, это же школа, в конце концов... Детские игры...
(Давид) (перебивая, крича, слюна брызгает): Детские игры?! Её,будут хватать! На руки брать,Прижимать! Ты понимаешь?! Понимаешь, что это?! Она моя, сука! Моя! Каждый её волосок, Каждый вздох!
Он снова занес руку, смахнул со стола всё: ручки, блокнот, пепельницу. Всё полетело на пол с грохотом.
(Майк) (спокойнее, но глаза прищурены): Так запрети и всё. Зачем нервы трепать?
(Давид) (дико засмеялся, звук был пугающим): Запрети? Я,запретил! А она... она смотрела на меня... с такими... с такими глазами... Как будто я последнюю...у неё отнимаю! Как затравленная!
Он провёл руками по лицу, сдирая с себя маску, которую носил всегда. Его плечи тряслись не от страха, а от непередаваемой, душащей ярости и... чего-то ещё, похожего на бессилие.
(Давид) (тише, но каждое слово всё так же пропитано матом, как ядом): Она держится за эту школу,как утопающий за соломинку. Это всё, что у неё осталось,и...Отберёшь - и она... она сломается, окончательно. А я... я не хочу, чтобы она ломалась. Хочу, чтобы гнулась, но не ломалась.
Он тяжело дышал, глядя в пол, заваленный бумагами и осколками. Потом поднял голову, и в его разноцветных глазах горела тёмная, неугасимая решимость.
(Давид) (сдавленно, но чётко): Но я, не потерплю. Не потерплю, чтобы она там вертелась перед ними. Улыбалась им, Позволяла дышать на себя. Я поставил условия. И я буду там. На каждой их дурацкой репетиции. Буду смотреть. И если кто-то... если кто-то, посмотрит на неё не так... если пальцем, тронет там, где не надо...
Он не договорил. Угроза повисла в воздухе, густая и смертоносная, как запах бензина после взрыва.
Он выдохнул, вытер ладонью рот. Его взгляд упал на осколки бутылки в камине, на синее пламя, уже догоревшее.
(Давид) (почти шёпотом, но мат был в каждом слоге, как ритм его бешеного сердца): Моя. Она моя, Каждый её сантиметр. И никто, слышите, НИКТО не смеет даже думать, что может к ней прикоснуться. Ни в каком, блядском «танце». Нигде.
В кабинете воцарилась гробовая тишина, нарушаемая только тяжёлым, свистящим дыханием Давида и тихим потрескиванием огня в камине. Ник и Майк молчали. Они поняли. Это была не просто ревность. Это была одержимость в её чистом, опаснейшем виде. И предмет этой одержимости только что доказал, что у него есть своя воля. А это делало его гнев неконтролируемым и по-настоящему страшным.
Дверь в её комнату закрылась с тихим щелчком, и последние силы покинули её. Доминика не пошла, а доплелась до ванной, сбрасывая одежду на пол - небрежно, бездумно, как сбрасывают груз, который уже невозможно нести.
Она включила воду, сделала её почти обжигающе горячей, чтобы пар заполнил пространство, чтобы тепло проникло в кости, которые звенели от внутреннего холода. Но холод был внутри, и пар его не брал.
Она зашла под струи, встала, опустив голову. Вода хлестала по спине, по плечам, смывая с кожи запах страха, запах его близости, запах его ярости. Но смыть ощущение не удавалось.
И тогда, в грохоте воды, в уединении белой кафельной коробки, куда не мог проникнуть даже его взгляд, её тело наконец позволило себе то, что было запрещено в его присутствии. Плечи задрожали. Не от холода. От напряжения, которое больше нельзя было удерживать.
Сначала это были просто спазмы в горле. Потом короткий, надломленный звук, заглушённый шумом воды. А затем слёзы, настоящие, горькие, хлынули потоком, смешиваясь со струями душа. Она не рыдала громко. Она захлёбывалась ими. Её тело согнулось вдвое, руки уперлись в скользкую стенку, и она плакала так, как не плакала, наверное, никогда - тихо, безнадёжно, с чувством полной и окончательной потери.
(Её мысли, обрывистые, пронзительные, между всхлипами):
«За волосы... за волосы взял... как вещь...
Слёзы... видел мои слёзы... и ему... ему понравилось...
Никогда... никогда не буду их Доминикой... даже в танце... даже в этом...
Всё отнял... школу... дом... теперь и это... последнее...
Что во мне осталось? Пустота... только его правила... его "моё"...
Захочу ли я когда-нибудь танцевать после этого? Захочу ли я вообще чего-нибудь?
Он не просто запретил... он отравил... отравил самую радость...
Как жить? Как дышать, зная, что каждый мой вздох ему принадлежит?
Малена... бабушка... я даже плакать о них нормально не могу... он может использовать их...
Я в ловушке... не в доме... в нём самом... в его голове... и выхода нет... нет...»
Она плакала за свою украденную свободу. За унижение, которое было глубже любого оскорбления. За боль в затылке, которая уже прошла, но оставила след в душе. За свой танец, который теперь навсегда будет пахнуть его ревнивой яростью. За своё отражение в зеркале, которое больше не будет просто красивым - оно будет его собственностью.
Вода лилась ей на голову, смывая слёзы, но новые текли без остановки. Она плакала, пока не почувствовала, что внутри ничего не осталось. Ни злости, ни страха. Только глубокая, леденящая пустота и усталость, пронизывающая каждую клетку.
Она выключила воду и стояла, дрожа, в тишине, нарушаемой только каплями, падающими с её тела на пол. Глаза в зеркале были красными, опухшими, пустыми. Она посмотрела на своё отражение - на ту самую «самую милую и умную» - и не увидела в нём ни красоты, ни силы. Увидела пленницу.
Она вытерлась грубым полотенцем, движения её были механическими. Надела самую простую, большую футболку и легла в постель, уставившись в потолок.
Слёзы больше не текли. Они выплаканы до дна. Осталась только ясность, горькая и беспощадная. Её война с ним только что перешла на новый, более страшный уровень. Это была уже не война за свободу. Это была война за свою душу. И первый раунд, самый жестокий и унизительный, она только что проиграла. Потеряв не просто право танцевать. Потеряв последнюю иллюзию о самой себе.
Она лежала в темноте, и пустота внутри постепенно заполнялась не холодом, а чем-то другим. Чем-то острым, опасным и безумно соблазнительным. Мысль пришла не как озарение, а как тихий, ядовитый шепот из самых тёмных уголков её души, которые только что оплакали свою смерть.
(Его голос в памяти, свистящий): «Моя вещь... моя собственность...»
(Её новая мысль, рождающаяся в пустоте, тихая и чёткая): А что, если стать не просто вещью?
Она замерла, прислушиваясь к этому внутреннему голосу. Это не было решением. Это было признанием. Признанием того, что проиграть в лоб невозможно. Что сила против его силы - смехотворна. Что остаётся только одна территория, где у неё может быть преимущество. Территория, на которой он, со всей своей жестокостью и одержимостью, оказался уязвим. Она это видела. В его ярости была боль. В его захвате волос - паника от возможности потери. В его взгляде на её слёзы - жадное, ненасытное удовлетворение обладателя.
«Он одержим мной. Но одержимость - это ещё не всё», - прошептала она сама себе в тишине комнаты.
И тогда, в кромешной тьме, на краю отчаяния, она дала себе клятву. Не клятву мести. Не клятву побега. Клятву завоевания.
«Хорошо, - мысленно сказала она, и её губы в темноте дрогнули в подобии улытки, лишённой всякой радости. - Ты хочешь, чтобы я была твоей? Я буду. Не просто твоей вещью. Твоей болью. Твоей слабостью. Единственной, кого ты не просто захочешь держать в клетке, а кого будешь бояться потерять так, что сам забудешь, как дышать. Ты научил меня, что такое настоящая власть. Власть - это не когда тебя боятся. Власть - это когда тебя любят до безумия. До готовности отдать всё. До готовности сжечь свой мир, чтобы согреть мой. И я... я заставлю тебя полюбить меня. Не так, как любят людей. Так, как любят воздух. Без чего нельзя жить. Я стану твоим воздухом, Давид Демонов. И тогда мы посмотрим, кто кого держит на цепи. Кто чья собственность.»
Это была безумная мысль. Отчаянная. Опасная до мурашек. Она боялась её. Боялась той силы, которую она в себе признавала, того холодного расчёта, который вставал на место сломленных эмоций. Боялась, потому что для этого придется играть в его игру, стать частью его тьмы, опуститься на его уровень, а может, и ниже. Придется изучать его, как он изучал её. Находить слабые места. Давать то, что он хочет, чтобы потом требовать в десять раз больше.
Но больше, чем страха, в ней было жадного, мстительного желания. Желания повернуть его же оружие против него самого. Желания не просто выжить в его аду, а стать в нём королевой. Чтобы его «моё» перестало быть ярлыком собственника и стало криком души, полным обречённого обожания.
Она перевернулась на бок и сжала кулаки под одеялом.
Клятва была дана. Игра изменилась. Теперь она знала свою цель. Она не будет больше бороться против его одержимости. Она возведёт её в абсолют. Она станет тем единственным существом в его чёрно-белом, жестоком мире, которое будет значить больше, чем власть, деньги и контроль. Она заставит его полюбить её. Так, чтобы это стало его проклятием. И её единственным шансом на какую-никакую, исковерканную, но власть.
И первый шаг к этому был сделан сегодня, когда он схватил её за волосы и увидел её слёзы. Он увидел жертву. А она, плача, увидела путь к трону в своём личном аду.
Страшно? Безумно страшно. Но впервые за долгое время в её опустошённой груди зажёгся не огонь ненависти, а холодное, стальное пламя цели. Она закрыла глаза. Завтра начнётся новая игра. И на этот раз правила будет писать не только он.