Кукла Демона

Вода была ледяной. Давид стоял под ледяными струями, запрокинув голову, но это не гасило огонь внутри. Физическая ярость схлынула, оставив после себя тяжёлый, токсичный осадок. В ушах всё ещё стоял гул от его собственного крика, от звонкого хруста бутылки.

(Его мысли, мрачные, путаные):
«Волосы... такие тонкие... могли порваться... Почему я... за волосы?.. Как последний урод...»

Он провёл рукой по лицу, пытаясь стереть образ её лица в тот момент - глаза, полные шока, а потом... слёз. Он видел слёзы на щеках других людей - от боли, от страха, от унижения. Они ничего не значили. Это были просто вода. Но эти слёзы... они были другие. Они были тихими. И они что-то сделали с ним. Не жалость. Что-то вроде... голода. Дикого, неконтролируемого желания видеть их снова и снова, но чтобы причина была только он. Не страх. Не боль. Что-то... другое.

«Она сказала... "быть собой"... Какая нахрен "себя"?.. С того момента, как я её увидел, она моя. Её "я" - это то, что я из неё сделаю... Нет?..»

Он вспомнил её взгляд, когда она сравнила его «мероприятие» со своим танцем. В нём была не просто дерзость. Была правда. Острая, режущая. И она попала в цель. Он использует её как приманку. Холодно, расчётливо. А её танец... для неё это было чем-то настоящим.

«Хочет танцевать... Пусть танцует. Но не с ними. Со мной. Передо мной. Только для меня. Чтобы эти её глаза горели так же, как когда она смотрела в зеркало, но видела бы в отражении меня...»

Мысль зацепилась, как крючок. Обладать не просто телом. Обладать её страстью. Её огнём. Чтобы этот огонь горел для него одного. Чтобы её танец, её дерзость, её язвительный ум - всё это было направлено на него, а не против него.

«Я сорвался. Показал ей... всё дно. Теперь она боится. Надо... надо что-то сделать. Не извиняться, чёрт нет. Но... закрепить. Показать, что даже после этого... она здесь. Остаётся.»

Он выключил воду и вышел, грубо вытерся полотенцем. В зеркале на него смотрело измождённое, напряжённое лицо с глазами, в которых бушевала внутренняя буря.

«"Маленькая"... Чёрт, зачем я это сказал?.. Потому что она такая. Маленькая против меня. Хрупкая. И эта хрупкость... она сводит с ума. Хочется раздавить, чтобы перестала дразнить. И в то же время... уберечь. Спрятать ото всех, чтобы только я видел, какая она... какая?..»

Он не мог найти слова. Красивая? Да, но не в этом дело. Дерзкая? Да, но это раздражало. Живая. Вот что. Слишком живая для его мёртвого мира. Она врывалась в его пространство со своим запахом, своей музыкой, своими глупыми танцами и школьными драмами, и он... он не хотел, чтобы это прекращалось. Он хотел, чтобы это принадлежало ему. Всё. Каждая частичка.

«Тренировки... Буду смотреть. Не для того чтобы контролировать. Чтобы... видеть. Видеть её в движении. И чтобы все они, эти мальчишки, видели мой взгляд на себе и понимали: это моё. Даже когда она танцует с вами - она мыслями со мной. Потому что я здесь. Потому что я позволил.»

Это было не решение. Это было одержимое оправдание своей же одержимости. Он не мог отпустить её в её мир, но и не мог полностью сломать. Значит, нужно было найти способ владеть её миром. Интегрировать его в свой. Или себя - в её.

Он надел шорты и вышел из ванной, всё ещё чувствуя на пальцах призрачное ощущение её волос и влажный след её слезы. Он ненавидел эту слабость в себе. И в то же время... цеплялся за неё. Потому что это чувство - это бешенство, эта ревность, эта потребность контролировать каждый её вздох - было единственным, что заставляло его чувствовать себя живым после долгих лет эмоционального онемения.

Он подошёл к окну в спальне и смотрел в тёмный сад.
(Давид, тихо, вслух): Ты что со мной делаешь, Куколка?..

Вопрос повис в пустом воздухе. Ответа не было. Был только тёмный, всепоглощающий интерес и растущее, пугающее осознание, что эта игра уже вышла из-под его полного контроля. Он запустил механизм, который теперь работал и против него. И он даже не пытался его остановить. Потому что альтернатива - жизнь без этого навязчивого, сводящего с ума чувства - казалась ему теперь серой

На следующий день.

Доминика проснулась и, к своему удивлению, чувствовала себя выспавшейся. Вчерашняя ярость и унижение отступили, оставив после себя холодную, ясную решимость. Она оделась в школьную форму: короткую теннисную юбку, белую рубашку с длинными рукавами, надела белые кроссовки, перекинула через плечо маленький рюкзак.

Перед зеркалом она расчесала свои длинные черные волосы. Сегодня она не разговаривала с отражением. Она просто смотрела. Высокие скулы, ярко-зеленые глаза, пухлые губы. Он, наверное, считает её своим трофеем, своей куклой. Он грубый, дикий, опасный, - подумала она, поймав себя на том, что разглядывает в зеркале черты, которые могли бы ему понравиться. Интересно, смогла бы я его... изменить?

Она резко оторвалась от зеркала. Нет, нет, нет. У меня на него совсем другие планы. План был прост: что бы ни случилось, она будет танцевать. Она выиграет этот танец и эту маленькую войну. Потому что она - Доминика.

Она спустилась вниз и, не постучав, вошла в кабинет Давида. Его за столом не было. Ник и Майк сидели на диване, что-то смотрели в телефоне и смеялись.

Доминика: Где Разноглазка?

Ник (не отрываясь от экрана): В спортзале. Разминается.

Доминика (скрестила руки): Зачем ему этот кабинет, если его вечно нет, когда он нужен?

Майк (фыркнул): Он тебе не нужен, куколка. Это ты ему нужна. Разница.

Доминика (саркастично): А вы что, не работаете? Или ваша работа - сидеть и ржать над видосиками?

В этот момент из двери, ведущей в личные апартаменты, появился он. Давид был в черных обтягивающих спортивных шортах и простой серой футболке, облегающей торс. Его волосы были темными от воды, одна непослушная прядь упала на лоб. Лицо было свежим, расслабленным, в уголках губ играла тень улыбки. Утренняя тренировка явно пошла на пользу.

Он молча оценил ситуацию одним взглядом. Увидел её в дверном проеме, его друзей на диване. Легким движением кисти он показал им на дверь.

Давид: Выйдите.

Ник и Майк исчезли мгновенно и бесшумно.

Давид прошёл к своему креслу и сел, откинувшись. Его разноцветные глаза изучали её с ног до головы, задерживаясь на короткой юбке.

Давид: Какие ветры так рано? Или вчерашнего было мало, и ты пришла за добавкой?

Доминика (сделала шаг к столу): Вчерашнее было несправедливым. Ты тащишь меня в пасть к своему врагу, но запрещаешь школьный танец. Это лицемерие.

Давид (усмехнулся): О, какое громкое слово. «Лицемерие». У меня свои правила. Они не обязаны быть справедливыми. Они обязаны соблюдаться.

Доминика: А если соблюдение будет... более качественным? За мотивацию?

Давид (приподнял бровь): У тебя есть мотивация. Твоя собственная безопасность.

Доминика: Этого мало. Я хочу танец. А ты хочешь, чтобы на открытии у Тимура всё прошло идеально. Я предлагаю обмен. Ты разрешаешь мне танец. Я приду с тобой и сыграю свою роль так, что все, включая тебя, забудут, что это игра.

Он задумался. Молчание повисло в кабинете, наполненное утренним светом. Потом он медленно поднялся. Обошёл стол. Остановился так близко, что она почувствовала исходящее от него тепло и лёгкий запах свежего душа, смешанный с чем-то сугубо мужским.

Давид: «Забудут, что это игра»... - повторил он её слова задумчиво.

И тогда его рука метнулась вперёд. Не для удара. Она обхватила её талию - крепко, властно, с той самой силой, которая не оставляла сомнений в его превосходстве. В следующее мгновение её ноги оторвались от пола. Он поднял её и усадил на край своего массивного дубового стола. Бумаги хрустнули под её тонкими бёдрами, что-то упало на пол со звоном.

Прежде чем она успела соскочить или оттолкнуть его, он встал между её расставленных ног, упёрся руками в стол по обе стороны от неё, наклонился. Их лица оказались в сантиметрах друг от друга.

Мысль Доминики: Боже, он так близко. Его тело, его тепло... Это не просто страх. Это что-то ещё. Что-то тёплое и колючее, что бежит по жилам и заставляет сердце биться чаще не только от испуга. Чёрт, нет... Это возбуждение?. Черт! Его близость, его сила... они меня возбуждают? Нет, нет, нет! Это бред, соберись идиотка!

Он видел, как дрогнули её ресницы, как расширились зрачки в её зелёных глазах. Он уловил эту смесь страха и того самого, предательского отклика. Усмешка на его губах стала шире, осознанной.

Давид (голос стал тише, интимнее, с лёгкой насмешкой): Ладно, куколка. Согласен на твою сделку. Ты получишь свой школьный танец. Но... - он наклонился ещё ближе, его губы почти коснулись её уха, - я буду следить за вашими... тренировками. Лично. Или через тех, кому доверяю. Если этот мальчишка, этот...Влад, позволит себе хоть намёк, хоть тень вольности... он покинет танец. На носилках. Поняла?

Он отвёл лицо, чтобы видеть её реакцию. Его разноцветные глаза сверкали азартом и обещанием.

Доминика (сглотнула, кивнула, едва находя голос): Поняла.

Давид: А на мероприятии... ты будешь моей. Так, чтобы ни у кого, включая тебя, не осталось сомнений. Это и есть твоя роль. Выучи её наизусть.

Он отступил, освободив её из заточения своих рук и своего тела. Выпрямился, и снова стал главным в этом кабинете, несмотря на спортивные шорты.

Давид: Всё. Договорились. А теперь проваливай в школу. И, Доминика? - Он остановил её у двери взглядом. - Удачи на репетиции. Я буду очень внимательно следить.

Она вышла, плотно закрыв за собой дверь. Прислонилась к холодной стене в коридоре, пытаясь перевести дыхание. Внутри всё дрожало. От злости. От унижения. И от того самого, непрошенного, опасного возбуждения, которое оставило после себя его близость.