Кукла Демона

Он остановил машину.Машина на обочине. Темнота, только далёкие огни города и свет фар редких машин. Давид заглушил двигатель. Тишина навалилась, и в ней её тихие всхлипы звучали громче.

Он повернулся к ней. Видел, как она пытается сдержать дрожь, сжимая себя за плечи, как будто пытаясь стать меньше, незаметнее. Это зрелище резануло его по живому - эту дерзкую, ядовитую «куколку», которую он знал, сменила испуганная девочка.

Он протянул руку, но не к её лицу, а к её рукам, сжимавшим её же локти. Осторожно разжал её пальцы и взял её холодные ладони в свои. Его большие, покрытые шрамами и татуировками руки полностью закрыли её маленькие, дрожащие.

Давид (его голос был непривычно тихим, без привычной хрипотцы и иронии, почти срывающимся): Всё... всё хорошо, маленькая.

Слово «маленькая» сорвалось с его губ само собой. Не «куколка», не «Доминика». Маленькая. Как будто в этот момент он увидел не свою пленницу или оружие, а просто очень молодую, напуганную девушку, которую он не смог уберечь. В этом слове была неприкрытая, сырая нежность и та самая гнетущая вина, которую он в себе не признавал, но которая сейчас душила его.

Он чувствовал, как она замерла, услышав это. Её глаза, полные слёз, поднялись на него, и в них читалось непонимание. Он не умел успокаивать. Он умел приказывать, угрожать, подавлять. Но сейчас всё, что он мог - это держать её руки и пытаться своим присутствием, своей силой (той самой, что всегда пугала) создать хоть какую-то иллюзию безопасности.

Давид: Он мёртв. Для этого мира. Ты это поняла? (Он говорил не как угрозу, а как констатацию. Как обещание). Больше никто. Никто не посмотрит на тебя так, не скажет тебе такое, не... не прикоснётся. Пока я жив.

Он не знал, работают ли эти слова. Но он видел, как напряжение в её плечах начало понемногу спадать. Дрожь стала не такой сильной. Она не отнимала руки. Она просто сидела, глядя на него, позволяя этим редким, неуклюжим словам и его твёрдой хватке быть якорем в её хаосе страха и отвращения.

- Сейчас поедем домой, - сказал он уже более привычным, но всё ещё приглушённым тоном. - Всё кончено.

Он завёл машину и тронулся, одна его рука осталась лежать поверх её рук на её коленях. Что-то между ними в эту ночь сдвинулось. Не исчезли стены, не испарилась ненависть или боль. Но появилась трещина. И через неё просочилось что-то новое - невысказанная ответственность с его стороны и неожиданное, хрупкое доверие - с её.

Особняк. Холл.

Дверь открылась, и они вошли. В гостиной, за низким столом, сидели Ник и Майк. Перед ними лежали папки, фотографии, распечатки - те самые документы. Они обернулись, явно ожидая отчёта и обсуждения.

Но Давид прошёл мимо них, как сквозь пустое пространство. Его взгляд был устремлён вперёд, лицо - замкнутое и непроницаемое. Его рука крепко обнимала Доминику за поясницу, почти неся её, поддерживая, потому что её шаги были неуверенными, а сама она казалась полупрозрачной от пережитого шока.

Ник открыл рот, чтобы что-то сказать, но встретив ледяной, предупреждающий взгляд Майка, закрыл его. Они молча наблюдали, как Давид проводил Доминику через холл к лестнице, ведущей в её комнату.

Он не сказал им ни слова. Не кивнул. Ничего. Весь его мир в этот момент сузился до хрупкой фигуры рядом с ним и до пути, который нужно было преодолеть, чтобы доставить её в безопасное место. В его доме. В её комнате. Туда, где больше никто не посмеет до неё дотронуться.

Они поднялись по лестнице. Их шаги затихли в коридоре наверху. В гостиной воцарилась тяжёлая тишина.

Ник (тихо, отодвигая папку): Что, чёрт возьми, там случилось?
Майк (смотрит на лестницу, его лицо серьёзное): Что-то плохое. С ней. И он... он сейчас не здесь. Не с нами.

Они поняли, что вопросы и доклады подождут. Сейчас босс был занят чем-то гораздо более важным. Они молча собрали документы в стопку, дав понять, что вечер окончен. Всё остальное - утром. Если он вообще захочет об этом говорить.

Комната Доминики. Он завёл её внутрь, закрыл дверь. Она стояла посреди комнаты, всё ещё в том самом платье, которое теперь казалось ей грязным и чужим. Дрожь почти прошла, но внутри всё было пусто и звенело.

Он повернул её к себе, его руки лежали на её плечах. Его разноцветные глаза в тусклом свете ночника были не колючими, а... уставшими. Глубокими.

Давид: Всё кончено. Это в прошлом. Ты слышишь меня? (Он говорил тихо, но так, чтобы каждое слово отпечаталось). Больше. Никогда. Этого не случится. Ни с кем. Я сделаю так, что даже мысль такая ни у кого не возникнет.

Она смотрела на него, не в силах понять. Где тот саркастичный, жестокий Разноглазка, который посадил её на стол? Этот человек перед ней был другим. В его голосе не было игры. Была усталая, железная решимость и... что-то ещё. Что-то похожее на вину.

Доминика (мысль, проносящаяся в пустоте её сознания): Он винит себя. И он... хочет, чтобы я успокоилась. По-настоящему. Я... я хочу, чтобы он... обнял меня. Не как собственник. А просто. Чтобы эта ночь закончилась хоть каким-то человеческим прикосновением, а не только грязью и страхом.

Она не сказала этого вслух. Но, казалось, он прочитал это в её огромных, всё ещё влажных глазах. Он замер на секунду, его взгляд смягчился на грани чего-то, что могло бы быть болью.

Потом он сделал шаг вперёд. Не грубо. Не властно. Он просто обнял её. Крепко, но не сдавливая. Одной рукой обхватив её за плечи, другой - поддерживая за голову, прижимая её лицо к своей груди. Это был короткий, сильный, почти братский жест. Защита. Убежище.

Он почувствовал, как она на секунду замерла, а потом всё её тело обмякло, и она впилась пальцами в его пиджак, уткнувшись лицом в ткань.

Давид (шепчет ей в волосы, его голос гудит у неё над ухом): Спи. Сегодня спи хорошо. Это приказ. (Он сделал паузу, и его следующая фраза прозвучала ещё тише, с той самой, знакомой ей, ироничной ноткой, но теперь в ней была не угроза, а странное обещание). Больше никто тебя не тронет. Никто. Кроме меня.

Он продержал её в объятиях ещё несколько секунд, потом осторожно отпустил. Он отступил, его лицо снова стало более привычным, сдержанным, но в глазах ещё оставался отблеск чего-то невысказанного.

Давид: Меняйся. Ложись. (Он кивнул в сторону гардеробной и кровати). Я... буду рядом. Внизу. Если что.

Он развернулся и вышел, закрыв за собой дверь беззвучно.

Доминика осталась стоять одна. Запах его парфюма, кожи и табака всё ещё витал вокруг неё, смешиваясь с воспоминанием о том объятии. Шок от нападения медленно отступал, сменяясь другим, более странным чувством - смятением. Он только что показал ей сторону себя, которую она не подозревала. Сторону, которая могла быть... заботливой. И это пугало её почти так же сильно, как и тот мужчина в туалете. Потому что в мире Давида Демонова доброта, даже такая искривлённая и мимолётная, была самым опасным и непредсказуемым оружием.

Спальня Давида. Глубокой ночью.

Он вошёл в свою комнату - огромное, аскетичное пространство в стиле лофт с бетонными стенами, тёмным лакированным паркетом и панорамным окном во всю стену. Мебели мало: гигантская кровать с чёрным постельным бельём, низкий диван у окна, строгий шкаф-купе. Ни картин, ни безделушек. Только функциональность и контроль. На открытой полке у изголовья стояли несколько книг - не для вида, а потрёпанные издания по экономике, истории войн и психологии манипуляции. Рядом - боксёрские перчатки, висящие на крюке, как трофей. Комната пахла кожей, дорогим деревом и его парфюмом - тяжёлым, с нотками дыма и кожи.

Давид не лёг. Он скинул пиджак, расстегнул рубашку на груди, но дальше раздеваться не стал. Он подошёл к окну, упёрся ладонями в холодное стекло и смотрел в чёрное зеркало ночи, в котором отражалось его собственное, искажённое яростью лицо.

В голове стояла одна картина: её глаза. Зелёные, всегда такие ядовитые и дерзкие, полные слёз и немого, животного ужаса. Тот взгляд пронзил его глубже, чем любая пуля. Он снова видел, как она дрожала в машине, как цеплялась за его пиджак, как её тело обмякло в его объятии - не от доверия, а от полного истощения.

Вина поднялась у него в горле, горьким комом. Я её туда привёл. Я её сделал мишенью в этом платье. Я отвлёкся, ушёл к Эмме. Я не уберёг своё. Мысль «своё» застряла. Да, она была его. Но сейчас это «своё» означало не собственность, а вверенную ему вещь, которую он разбил. Он был плохим хозяином. А в его мире за плохое управление ресурсами спрос был строже всего.

Он отвернулся от окна, схватил со стола тяжёлую металлическую зажигалку и начал нервно перебирать её в пальцах. Ярость, холодная и методичная, вытесняла вину. Надо было действовать. Наказывать.

Виктор. Грязное, жирное лицо с похотливой ухмылкой. Тот, кто посмел положить на неё свою мерзкую лапу. Кто заставил её смотреть такими глазами.

План мести начал вырисовываться в его голове с чёткостью военной операции. Не просто убийство. Это было бы слишком милостиво. Он сжал зажигалку так, что костяшки побелели. В груди бушевало странное, двойное чувство: всепоглощающая ярость хищника, защищающего свою добычу, и та самая, непривычная, давящая ответственность. Он ненавидел слабость. А её слёзы были его личной слабостью. Его провалом.

Он подошёл к полке, взял боксёрскую перчатку, сжал её в руке. Материал был грубым, знакомым. Сила была знакомой. Забота - нет. Но сейчас ему нужно было и то, и другое. Сила - чтобы стереть Виктора с лица земли. И эта странная, новая ответственность - чтобы больше никогда не видеть в её глазах того отражения собственного позора. Он бросил перчатку обратно. Утро близко. И утро будет кровавым.