32 глава
Он подошёл и начал снимать с неё одежду. Не рвал, но каждое движение было безличным и непререкаемым. Он снял с неё кофту, расстегнул и сбросил юбку, снял бельё. Он делал это, глядя не в её глаза, а на свою работу, как механик, разбирающий механизм. Это молчаливое раздевание было унизительнее крика. Она стояла, пытаясь скрестить руки на груди, но он мягко отводил её руки в стороны. Она была обнажена не только физически, но и морально, выставлена перед ним как объект, лишённый воли.
Он повернул её и уложил лицом вниз на широкую кровать. Не грубо швырнул, а уложил, поправив её положение, как поправляют вещь на полке. Он сам быстро скинул с себя брюки. Никакой прелюдии. Никаких поцелуев, прикосновений, которые можно было бы счесть за ласку.
Он вошёл в неё сразу, грубо, без всякой подготовки. Резкая, разрывающая боль заставила её вскрикнуть - коротко, подавленно. Он не сделал паузу. Он начал двигаться - глубоко, ритмично, с механической точностью. Его движения не были продиктованы страстью или даже злостью. Они были демонстрацией власти. Каждый толчок словно говорил: «Ты ослушалась. Вот цена. Твоё тело сейчас принадлежит мне не для удовольствия, а для подтверждения моего права.»
Сначала была только боль и шок. Потом, сквозь боль, стало пробиваться ощущение чудовищной близости и подчинённости. Он был внутри неё, он полностью контролировал её положение, её дыхание, её боль. И это порождало не только унижение, но и предательскую, физиологическую реакцию. Её тело, против её воли, начинало адаптироваться, нервные окончания посылали в мозг сигналы, которые не были чистой болью. Это вызывало в ней ещё большую ярость - и на него, и на себя. Она вцепилась в простыню, стиснула зубы, пытаясь подавить в себе всё, кроме ненависти.
Он закончил так же внезапно, как и начал. Одно последнее, глубокое движение, короткое напряжение его тела за её спиной - и он вышел из неё. Мгновенно. Без секунды задержки, без вздоха, без единого звука.
Доминика лежала неподвижно, лицом в подушку, чувствуя, как по её внутренней стороне бедра стекает что-то липкое и тёплое - физическое свидетельство его владения, которое он даже не удосужился стереть. Боль медпенно сменялась ломотой и пустотой.
Но сильнее всего, сильнее боли и унижения, в ней поднималась всепоглощающая, слепая ярость. Не из-за самого акта. А из-за того, как он ушёл. Без эмоций. Без внимания. Как будто только что выполнил формальность. Он даже не потрудился насладиться её унижением, не стал смотреть на её слёзы. Она для него в этот момент была настолько ничтожна, что даже не заслужила его гнева или удовлетворения - лишь холодное, функциональное применение силы.
Она осталась одна. Голая, использованная, униженная. И больше всего её бесило не то, что он сделал, а его ледяное равнодушие после. Он показал ей, что она - не враг, достойный эмоций, а просто неисправность в системе, которую нужно устранить. И эта мысль жгла её изнутри яростнее любого насилия.
Вода была почти обжигающе горячей, но Доминика не чувствовала температуры. Она стояла под сильными струями, скрестив руки на груди, будто пытаясь удержать внутри что-то хрупкое и опасное, что вот-вот разорвёт её на части.
Слёз не было. Глаза горели сухим, едким огнём. Она вытерла ладонью зеркало, запотевшее от пара, и посмотрела на своё отражение. На шее, выше ключицы, краснел синяк - отпечаток его пальцев, когда он держал её за затылок. Ниже, на бёдрах, проступали другие отметины - следы его хватки. Она провела пальцами по ним. Больно. Но эта боль была ничто по сравнению с тем, что клокотало внутри.
Мысли Доминики, чёткие и острые, как осколки стекла:
«Всё. Случилось. Я знала, что рано или поздно он это сделает. Так почему теперь у меня внутри эта... эта дыра?»
Она вспомнила его лицо. Не искажённое яростью или страстью. Пустое. Равнодушное. Он делал с ней то, что хотел, с таким же выражением, с каким подписывал бы бумаги. И ушёл. Не оглянувшись.
Обида поднималась по горлу комом, но она с силой проглотила её. Нет. Не обида. Обида - для слабых. Для тех, кто ждёт жалости.
Мысли, продолжая нарезать рану:
«Он даже не потрудился получить от этого удовольствие. Он даже не стал злиться по-настоящему. Я для него настолько ничто, что даже мое непослушание - просто мелкая техническая неполадка, которую нужно устранить. Холодно. Без эмоций. Сделал. Ушёл.»
Она взяла мочалку и с силой стала тереть кожу, будто пытаясь стереть с себя не только его прикосновения, но и это ощущение собственной ничтожности в его глазах. Кожа покраснела, зашипела, но чувство скверны не уходило.
Финал её внутреннего монолога, выкристаллизовавшийся в одно ясное, жёсткое убеждение:
«Какой же ты... придурок. Психопат. Бесчувственная гнида. Ты думаешь, сломал меня? Ты думаешь, теперь я буду бояться и слушаться? Ты просто показал мне, на что ты способен. На холодную, расчётливую жестокость. Хорошо. Запомнила. Но знай, разноглазое чудовище... если любовь - это зависимость, то ненависть - это тоже связь. И я теперь связана с тобой этой ненавистью по самые уши. Ты хотел власти? Получи. Власть над тем, кто презирает каждую твою клетку. Посмотрим, кто кого сведёт с ума первым. Эта война только началась. И я ещё не сделала ни одного по-настоящему грязного хода. Но, поверь, научусь.»
Она выключила воду. В тишине ванной комнаты её дыхание было ровным и громким. Она вытерлась, глядя на своё отражение в зеркале. В зелёных глазах не было и намёка на сломленность. Там горел новый огонь - холодный, мстительный, бескомпромиссный. Он думал, что унизил её. А он лишь закалил её ненависть. И в этой ненависти она нашла новую, страшную точку опоры.
Давид стоял у огромного панорамного окна, у себя в комнате,глядя на ночной лес.В руке - бокал виски, недопитый. Тело было расслаблено, но в глазах, отражающих городские огни, плавала не удовлетворённость, а напряжённая рефлексия.
Мысли Давида, выстроенные как отчёт:
«Всё сделал правильно. Чётко. Без эмоций. Она ослушалась - получила последствия. Прямые, жёсткие, недвусмысленные. Боль, унижение, холодность с моей стороны. Идеальный алгоритм для дрессировки. Теперь она знает цену бунта. Теперь у неё в голове отложится: неповиновение = боль + игнорирование. Станет покорнее. Будет думать дважды. Так и должно быть.»
Он сделал глоток, но вкус не ощущал. Его мысли, против воли, вернулись к деталям, которые не вписывались в эту чистую схему.
Воспоминание: спортзал когда она ему, с дерзостью заявила про татуировку. Как она там сказала? « гадай »?. гадать не пришлось
Сейчас этот образ всплыл снова. Маленькая, изящная татуировка на рёбрах, под грудью. Место, которое выбирают не для показухи, а для себя. Для тайны.
Возвращение в настоящее. Мысли:
«Что там было? Цитата? Имя? Знак? На каком-то языке... с завитушками. Не русский. Не английский. Похоже на... грузинский? Да, вроде.»
Он не знал грузинского. И этот пробел в знаниях, эта непрочитанная строчка на её коже, которую она скрывала, вдруг раздражала его. Это была её территория. Место, куда он, даже обладая ею физически, не имел доступа. Символ её внутреннего мира, который он не контролировал.
Его уверенность в «правильности» действий дала трещину. Покорность, которой он добивался, была покорностью тела и страха. А что насчёт того, что скрывалось под этой татуировкой? Останутся ли там, за этой строчкой на незнакомом языке, её дерзость, её ненависть, её воля? Не вырастет ли эта воля ещё сильнее, закалённая сегодняшним унижением?
Он поставил бокал с силой. Логика говорила: «Всё верно, она сломается». Но инстинкт, тот самый, что вытащил его из детдома, шептал другое: «Ты задрал ставки. Но эта девчонка не из тех, кто пасует. Она затаится. И ударит, когда ты меньше всего ожидаешь. Не физически. Иначе. И эта её тайная татуировка... это напоминание. У неё есть убежище, куда тебе нет хода.»
Он отвернулся от окна. Чувство, которое он испытывал, было не триумфом. Это было настороженное ожидание. Он выиграл раунд. Но игра была далека от завершения. И его противница оказалась сложнее, чем он рассчитывал. В ней была тайна (эта проклятая татуировка!) и упрямство, которые не сломать одной демонстрацией силы. Их нужно либо искоренить полностью (но тогда исчезнет и тот огонь, что привлекал его), либо... приручить как-то иначе. А он не знал иных способов, кроме силы.
Впервые за долгое время Давид Демонов почувствовал не просто интерес к сложной задаче. Он почувствовал тень сомнения. Может, сегодня он всё поставил не лучше, а хуже? Может, он не пригнул её, а заточил сталь её ненависти до бритвенной остроты?
Он лёг в постель, но сон не шёл. Перед глазами стояли её зелёные глаза, полные ярости, а на ребре под ними, будто мишень, мерещилась та самая маленькая, нечитаемая татуировка. Загадка. Вызов. И он понимал, что пока не разгадает её (и её), покоя не будет.