Гоава 16. Конец.
Лес впился в них когтистой лапой. Приглушённые звуки бала умерли, словно перерезанные горло. Тишина оказалась оглушительной — лишь хруст обледеневших веток под ногами да прерывистое дыхание нарушали её. Воздух стал густым и липким, пахнущим разложением и грозовым электричеством. Снег здесь не сверкал — лежал грязными проплешинами на чёрной, жирной земле.
Они шли, не глядя друг на друга. Кейт куталась в мантию, но холод шёл изнутри — из той пустоты, что образовалась после её вспышки. Она чувствовала взгляд Скорпиуса на своей спине — тяжёлый, обжигающий. Каждый его шаг отдавался в ней глухой болью.
Эмми шла впереди, её заклинание «Люмос» вырывало из тьмы корявые стволы и колючие ветви. В её осанке читалась стальная решимость, и Кейт испытывала жгучую благодарность, перемешанную со стыдом. Она подвела их всех своей истерикой.
Внезапно Эмми замерла, подняв руку. Тишина сгустилась, и сквозь неё пробился шёпот. Не извне, а у них в головах — вкрадчивый и сладкий, как яд.
«Иди... Не бойся... Мы так похожи...»
— Это он, — голос Эмми дрогнул. — Он знает, что мы здесь.
Они двинулись на зов, ветки цеплялись за одежду, словно пытаясь удержать. И вдруг деревья расступились, открыв поляну. В центре, в овале почерневших, скрюченных деревьев, стояло капище. Древние камни, испещрённые стёртыми рунами, образовывали арку, под которой клубился багровый свет. Воздух над поляной дрожал, как над раскалённым железом, и пах озоном после вспышки и палёной плотью.
И там, в сердцевине этого кошмара, стоял он. Кассиус Блэк. Не призрак — его форма была плотной, почти осязаемой. В глазах полыхал тот самый холодный огонь, что преследовал Кейт в кошмарах. В его руке, прижатой к груди, пульсировал медальон Анимавиора.
— Наконец-то, — его голос прорвался в их сознание, обволакивая, как ядовитый туман. — Я чувствую твою боль, девочка. Она... восхитительна. Идеальное топливо для моего возрождения.
Кейт почувствовала, как земля уходит из-под ног. Чужая воль, тяжёлая и неумолимая, накатила на её разум, вытесняя её собственные мысли. Она судорожно сжала в кармане заколку-змею, и та ответила слабым, но упрямым теплом.
— Довольно, — шагнул вперёд Скорпиус. Голос его был твёрдым, но Кейт, стоя так близко, видела, как мелко дрожит его рука с палочкой.
Тень ухмылки скользнула по лицу Кассиуса.
— Мальфой. Вечно ваша семья лезет не в своё дело. Но ты ошибаешься. Ритуал начался в тот момент, когда ты отвернулся от неё. Её отчаяние... твоя ложь... — Его взгляд, полный презрительного торжества, скользнул по Скорпиусу, и тот побледнел, словно призрак. — Ты стал моим лучшим инструментом. Твоя жалкая попытка защитить её лишь подвела её к алтарю.
Скорпиус отшатнулся. Его взгляд, полый от ужаса, встретился с взглядом Кейт. Всё его отстранение, вся причинённая боль — не защита, а часть замысла Кассиуса. Он сам загнал её в ловушку.
— Теперь, — Кассиус простёр руку к Кейт, и медальон вспыхнул ослепительным багровым светом. — Заверши то, для чего была рождена. Отдай мне то, что моё по праву крови.
Давление стало невыносимым. Сознание поплыло, мир сузился до багрового сияния и голоса в голове, обещающего покой, если она просто... сдастся. Крики Эмми и Скорпиуса доносились будто сквозь толщу воды.
И в этот миг, когда тьма уже готова была поглотить её, в самом ядре её отчаяния вспыхнула искра. Чужая, но до боли знакомая. Тёплая и упрямая.
«Кейт! Держись! Он питается раздором! Наша связь... наша истинная связь — его слабость!»
Это был Скорпиус. Он не атаковал — он пробивался к ней через чары, через её собственную боль, посылая ей не слова, а саму суть — своё раскаяние, свой страх, своё... чувство. Тот самый мост, что он сам и разрушил.
И она поняла.
Кейт вырвала заколку. Острие впилось в ладонь, и капля крови упала на серебро. Боль была острой, чистой, возвращающей к реальности.
— Нет, — её голос прозвучал тихо, но с неожиданной силой. Она подняла голову, глядя прямо в горящие глаза Кассиуса. — Ты не получишь ничего. Ни моей души, ни моего страха. Я беру свою боль обратно.
Она швырнула заколку в самый эпицентр багрового света.
Последовала не вспышка, а волна. Волна чистого, беззвучного сияния, которое не уничтожало тьму, а переплеталось с ней, поглощая и трансформируя. Заколка, заряженная её кровью и её добровольным отказом, сработала не как ключ, а как переключатель. Она восстановила изначальную магию медальона — магию заточения.
Багровый свет под аркой взорвался ослепительной белизной. Кассиус издал звук, не принадлежащий ни человеку, ни зверю — рёв ярости, боли и торжествующей магии, разрывающей его на части. Его форма задрожала, поплыла, стала втягиваться обратно в медальон.
— НЕ МОГУ БЫТЬ... — его крик был поглощён нарастающим гулом.
Свет схлопнулся. Медальон с глухим стуком упал на землю, теперь просто холодный кусок металла. Багровая аура погасла. Тишина, наступившая после, была оглушительной.
Кейт стояла, дрожа, её колени подкашивались. Первым к ней бросился Скорпиус. Он схватил её за плечи, его лицо было искажено гримасой отчаяния и надежды.
— Кейт... я... я не знал... я лишь хотел... — слова застревали в горле.
Она смотрела на него, на этого запутавшегося, гордого мальчика, чья «защита» едва не стоила ей всего, но чья последняя, истинная связь спасла её. И чувствовала лишь леденящую, всепоглощающую пустоту.
Эмми осторожно подняла медальон. Он был холодным и безжизненным.
И тут из чащи, с треском ломая ветки, вышли две фигуры. Профессор Стрендж с палочкой наготове и запыхавшаяся мадам Помфри с сумкой целителя. Их лица были напряжены.
— Мы почувствовали всплеск тёмной магии, — голос Стренджа был резким, его взгляд скользнул по потухшему медальону, по их бледным, испачканным лицам. — Что здесь произошло?
Но они опоздали. Всё уже случилось. Битва была выиграна. Но в гнетущей тишине леса, под равнодушными звёздами, трое студентов стояли, понимая: самые глубокие раны невидимы, а самые сложные битвы — это те, что предстоит провести с самими собой и друг с другом. И учителя здесь бессильны.