Глава 19. В путь
Кирх не находил себе места, меряя и меряя шагами смерзшуюся в камень землю под ногами. Она крошилась под подошвами сапог с неприятным скрежетом, который он едва замечал. Кострище уже давно затухло, ветер разметал остатки углей и тлеющих веточек, и в воздухе стоял слабый запах горелой травы. Ночь была темной и ветреной, и желтый глаз луны смотрел с неба вниз, нагоняя тоску.
Внутри неприятным червяком грызлась тревога. Кирх пытался подавить ее, успокаивал себя, уговаривал, увещевал, только все было без толку. Пообещав вернуться и поцеловав его на прощание, Тьярд оседлал Вильхе и улетел в темную ночь, такой красивый и опасный, с оружием первопредка в руке и огнем решимости в стальных глазах. Только прошло уже много времени, а он все не возвращался, и Кирх остался один-одинешенек посреди огромного океана звезд.
Он поднял голову, вглядываясь в черное небо, и ветер взъерошил его темные волосы. Казалось, будто Иртан рассыпал по небу искры своего серебристого смеха, и они висели так низко: подпрыгни, да хватай рукой. Когда Кирх был еще совсем маленьким, он подолгу мог стоять на верхней площадке Небесной Башни и просто смотреть вверх, всю ночь напролет считая туманные отблески в загадочной синеве. И ему казалось, что если однажды он станет наездником, то сможет облететь их все, жонглировать ими будто цветными шариками, как делали паяцы, чтобы потешить народ, во время выступлений по большим праздникам.
Вот только наездником он так и не стал и не мог сказать, что это слишком уж тревожило его. Обширные хранилища Небесной Башни скрывали столько тайн и загадок в пыли фолиантов и задумчивом молчании свитков, в завитках старинных ковров и стяжках неведомых ткачей, в холодной остроте древней стали и дурманящем запахе молодых трав. Книги были его самыми верными друзьями, и он отдавался им всем собой, позволяя чернильной вязи букв увлечь его в неведомые дали. Книги улыбались ему и учили, подталкивали в спину, загадывали загадки, над которыми он бился месяцами, пытаясь найти правильное решение. А потом в какую-то секунду, застывшую между вечностью и мигом, он вдруг находил ответ на свои вопросы, простой, как улыбка ребенка, и такой верный, что внутри расцветал целый мир, озаряя его своим светом. Кирх любил книги по-настоящему, и за долгие годы научился их читать не глазами, а сердцем.
Книги были гораздо интереснее и глубже людей, которых он сторонился. И не только из-за того, что люди боялись и чурались его отца, хоть и это сыграло свою роль. Больше из-за того, насколько они были просты, они читались гораздо быстрее, чем самый никчемный любовный роман, и в них не было ничего, кроме нескольких цветовых пятен желаний и страстей, да парочки строк безвкусных секретов и мелких устремлений. Они были скучны, скучнее даже, чем прогретый солнцем пыльный пустырь, поросший бурьяном. И каждый из этих людей пытался бросить ему вызов, наивно полагая, что уж он-то совершенно точно особенный, что уж его-то Кирх прочесть не сможет. И когда он ровным голосом рассказывал им о самых их сокровенных тайнах, о самых больших слабостях, люди пугались и бежали от него, как от зачумленного. А ведь он не делал ничего, кроме как говорил правду, причем не потому, что ему хотелось, а потому, что вынуждали. Он всегда был равнодушен к людям, но люди все время что-то хотели от него и совершенно не готовы были принять то, чего требовали. Примитивные создания.
А вот травы Кирх любил почти так же сильно, как и книги. В них тоже было вечное открытие: когда росистым утром вдвоем с отцом они бродили по бескрайним степям, над которыми медленно проползало огромное солнце, прислушивались к песне земли, звучащей в крылышках тысяч крохотных насекомых, в теплом ветре, что гнал на запад пушистые облака, в изящном переборе копыт степных оленей, что поднимали свои узкие головы с темными глазами и смотрели на Кирха любопытно и без страха. И стоило только чуть-чуть сосредоточиться и прикрыть глаза, взглянуть немного иначе, и степь открывала ему свои объятия. Звенели на ветру голубые колокольчики, в ногах путались вязкие стебли мышиного горошка, белел мученик и сладко пах Эринов цвет, а глянцевые листочки спутничка были прохладными на ощупь и пахли свежо и густо, стоило только размять в пальцах мясистый лист.
И когда они с отцом возвращались домой, начиналось настоящее волшебство. Верго улыбался сыну, трепал его по непослушным волосам, раскладывал травы на столе и начинал говорить. Его голос можно было слушать с закрытыми глазами. Он лился словно хмельной мед, словно теплый летний полдень с чуть терпким запахом полыни. Отец говорил про каждую травку, про каждый стебелек и соцветие. Как они могут лечить, как могут помогать и выправлять недуги, в какой пропорции стоит их смешивать, как толочь, что к чему добавлять. На широком столе стояло множество прозрачных колб, в которых гуляло ласковое солнце, и Кирх колдовал над ними вместе с отцом, растирая и смешивая, нарезая, разминая и выдавливая сок. И в его руках рождались снадобья, что могли вернуть радость, унять боль и вновь заставить захотеть жить.
А потом он полюбил Тьярда с его зелеными, будто степь весной, глазами, с его вечно вздернутым носом и неукротимым, неостановимым желанием жить, двигаться вперед, менять и меняться. Тьярд был словно жаркое солнце, такое ослепительно красивое, что поднимается над горизонтом, и его очень хочется обнять, но далеко и жжется. Тьярд был как вечное лето, что приходит год за годом, смеясь и прогоняя прочь кусачие зимние холода, что бы ни случилось, сияя над головой, потому что так должно быть, и иначе никак не получится. Он был словно правда в книгах Кирха, словно самая красивая золотая Тайна, которую никогда до конца так и не разгадаешь, при этом ежеминутно, ежесекундно открывая в ней что-то новое и звенящее. Вечное открытие. Как степь, как знание, как мир. Иногда Кирху казалось, что он вообще не человек.
Иртан, убереги его. Кирх взглянул вверх, туда, где чернильная ночь хищно скалилась ему почти полной луной. Холодный осенний ветер терзал бурые былки засыпающей степи, гнал пыль и остатки облетевших лепестков. Колесо года медленно катилось к закату, его спицы поскрипывали, и Кирху чудилось, будто он слышит этот звук в мерном движении ветра. А может, это скрипел и звенел проклятущий Лес Копий на севере, от постоянного шума которого все его кости, казалось, терлись друг о друга и болели.
Кирх огляделся. Он был здесь совсем один, только он да остывшие угли костра. Все его спутники улетели верхом на макто, хотя они и не слишком интересовали его. Улетел Тьярд, все остальные лишь следовали за ним, словно привязанные невидимыми нитями, как был привязан и сам Кирх. Оставалось только верить в то, что они уберегут Тьярда от беды. Даже глупый Лейв, который запросто мог эту беду и вызвать. Кирх надеялся, что их сил и веры хватит на то, чтобы Сын Неба остался жив.
Небо на юго-западе вдруг ярко полыхнуло серебристой вспышкой, и Кирх резко развернулся, щуря глаза и пытаясь понять, что там происходит. Наверное, они уже вступили в бой, и эта вспышка, скорее всего, - ответный удар Боевой Целительницы анатиай. Впрочем, с ними Дитр, он отведет удар от Тьярда: оборонять других-то он может. Нужно просто верить в то, что ему удастся нейтрализовать ведьму. Он же сказал, что справится, а Дитр был серьезным человеком и свое слово держал всегда. Только дрожащее нетерпение внутри так никуда и не делось. Сейчас Кирха успокоила бы лишь широкая улыбка на лице Сына Неба.
Почти сразу же небо погасло и вновь стало таким же чернильным и стылым. Кирх стоял и смотрел туда, гадая, что же это означает. Он очень хотел бы помочь, очень хотел быть бы рядом с ним сейчас. Но он был сыном Хранителя Памяти, и его дело – собирать знания, хранить и передавать их.
Кинжал анатиай. Кирх в который раз уже задумался о нем. В этом кинжале не было ничего особенного: в свое время он прочел об анатиай все, что только было известно вельдам. Впрочем, стоящей информации среди всех этих домыслов и побасенок было немного. Анатиай созданы Орунгом, чтобы закалить веру вельдов, сделать их сильными перед лицом грядущих испытаний. Делятся на четыре клана, живут в Данарских горах и убивают всех чужаков, что приходят туда. Племя состоит из одних только женщин, живущих по-скотски, беспорядочно сношающихся друг с другом и каким-то образом умудряющихся при этом плодиться. Кирх поморщился. Все это было полуправдой, тем самым, что Верго называл «углом зрения», и самое страшное было в том, что все вельды верили в это. Он даже подозревал, что у анатиай бытует схожий взгляд на самих вельдов, что немудрено, учитывая две тысячи лет непрекращающихся войн. Это и пугало его сейчас больше всего: взаимное отчуждение, непонимание и ненависть могли привести к тому, что Тьярд совершит какую-нибудь глупость и сложит голову в этих бескрайних неприютных степях.
Я умоляю тебя, только думай головой! Кирх мысленно потянулся к Тьярду, словно тот мог услышать его. Это было бредом и глупой детской мечтой, но Кирх упрямо тянулся, снова и снова, повторяя как мантру свою просьбу. Тьярд ведь достаточно умный и толковый парень, он не такой пустоголовый как Лейв, да и Дитр с Бьерном рядом с ним, они помогут хорошим советом. Но он все же был слишком самонадеян, слишком порывист, слишком горяч. Я должен верить в него! – оборвал себя Кирх. Больше мне верить не во что.
На северо-западе вновь сверкнуло, и в небе появилось что-то. Кирх прищурился, глядя на это, совершенно сбитый с толку. Тонкая полоса, белый штрих соединил небеса и землю, похожий на таком расстоянии на молнию, но молния не могла висеть в воздухе столько времени, не исчезая. Он все вглядывался и вглядывался, но толку от этого не было. Только белый штрих, перечертивший небо, и темная ночь вокруг него.
Может, Это Дитр? Черноглазый был очень силен, второй по силе после обезумевшего Ульха, ворочающий стихиями, будто мальчишка, с хохотом разгоняющий палкой круги по воде. Ему ничего не стоило связать ту ведьму, вряд ли она могла быть сильнее его. Может быть, эта сияющая полоса и есть его сила?
Кирх все вглядывался в нее до тех пор, пока глаза не заболели, потом сморгнул и тяжело вздохнул. Он хотел бы быть с ними, но от него не было проку на поле боя. Кулаки упрямо сжались. Я не слишком хороший воин, но травника лучше меня и во всем Эрнальде не найти. Он мог помочь, он хотел помочь и он поможет. Кто-нибудь из этих идиотов обязательно схлопочет нож в бок. Тут уж ничего не поделаешь. И никто лучше его не сможет залатать дыры на их теле.
Костер прогорел, но рядом еще валялась небольшая вязанка хвороста: Лейв притащил откуда-то утром, да так и бросил, даже не поломав их. Разгильдяй! Кирх присел на корточки возле вязанки и принялся аккуратно обламывать ветки. Ему нужен свет и тепло, без них он вряд ли что-то сделает.
Руки быстро и осторожно ломали сухой, промерзший за ночь хворост. Затылок жгло, ему хотелось повернуться и посмотреть на этот сияющий росчерк, но Кирх знал, что это бессмысленно. От разглядывания ночного неба ничего не изменится, он так ничего и не узнает. А вот если он потратит оставшееся до возвращения Тьярда время с умом, и от него будет хоть какой-то прок. Мысль о том, что Тьярд может не вернуться, Кирх просто гнал от себя. Он – сын царя, надежда и опора народа вельдов, кроме него некому нести это бремя. И он исполнит свой долг, как и пристало наследнику.
Скрутив узлом немного сухой травы, Кирх положил ее на остывшее кострище и прикрыл сверху шалашом из наломанных веток. Обычно костер им разжигал Дитр: ему ничего не стоило щелкнуть пальцами, и пламя сразу же разгоралось. Кирху пришлось повозиться. На сильном ветру замерзшие пальцы никак не желали слушаться, огниво скакало в них из стороны в сторону, и он пару раз обронил его. Скорчившись спиной к ветру, он упрямо бил и бил огнивом о кремень, выбивая искру на сухой трут, схороненный за пазухой в промасленной бумаге. Когда трут наконец затлел, Кирх подложил его к сухой траве и накрыл ладонями, а потом принялся бережно раздувать пламя. Когда над сушняком зазмеился тонкий усик дыма, Кирх довольно ухмыльнулся и слегка отпустил руки. Порыв ветра сразу же кинулся на сухую траву, с ревом взметнул пламя.
Пришлось еще какое-то время последить за костром, чтобы он точно не затух, и Кирх ушел в это дело с головой, периодически поглядывая на темное небо. Сияющая полоса исчезла, и ночь вновь стала черной как панцирь макто царя. Он не знал, что это означало, старался не думать об этом.
Когда рыжие языки пламени с жадным ревом принялись пожирать дерево, треща и облизываясь, Кирх довольно отряхнул руки и подхватил свою сумку. В ней глухо звякнуло: несмотря на протесты Тьярда, он все же взял с собой ступку и несколько тяжелых склянок из толстого стекла, которые не побились бы в дороге, но в которых было легко хранить мелкозернистые порошки. Подстелив к огню свое изрядно замызганное одеяло, Кирх скрестил ноги и сел на него, поставив сумку рядом. А затем бережно выложил на землю множество бумажных пакетиков с хранившимися в них ингредиентами.
Расслабив плечи, он вытянул ладони и потер их друг о друга, чтобы разогнать кровь. Сейчас требовалось сосредоточиться и понять, что им понадобится в первую очередь. Каждый вечер эти долгие недели, когда не болели проклятые ноги, Кирх дожидался, пока все уснут, и садился к остаткам костра. Ингредиенты у него были с собой, запас небольшой, но достаточный, чтобы лечить этих остолопов.
Припарок и мазей от ран и ушибов, от сквозных ран и ожогов он наготовил уже достаточно для того, чтобы всех четверых с ног до головы обмазать. Тогда что нужно? Что он забыл? Кирх рассеяно повернулся и взглянул на темное небо, где до этого так ярко горела сверкающая полоса. Дитр ведь дерется с ведьмой, он может получить рану, которую не смогу залечить обыкновенные припарки. Тогда нужно что-то, что быстро восстановило бы его силы, что-то такое...
Кирх нахмурился и потянулся к своим снадобьям. Красный ушатник снимет головную боль, а рут поможет уснуть. Пальцы быстро растерли по щепотке того и другого над небольшим деревянным корытцем, в котором он замешивал мази. Если добавить еще немного зеленого фихена и щепотку соцветий белых коньков, то сосуды в теле расширятся, и кровь будет лучше поступать к голове. А это даст и отдых, и очищение организма. Руки двигались быстро, перетирая ингредиенты в корытце. Кирх рассеяно плеснул туда воды из своей поясной фляги, добавил чуть-чуть меда: фихен обычно сильно горчил, а от меда хуже не будет. Взяв щеточку из конского волоса, он макнул ее в корытце и принялся взбивать мерными движениями.
Жаль только, что у него с собой не было алого цвета. Этот цветочек был довольно редким, но оказывал замечательное действие: быстро помогал сращивать переломанные кости. Если кто-то из этих идиотов выпадет из седла на землю и поломается, заращивать кости придется самим. Надо было взять. Если бы Тьярд так не торопил меня, я бы успел собрать все. Кирх поморщился, резко двигая запястьем. Нечего на других пенять, собственной головой думать надо было.
В корытце образовалась мутная ярко-зеленая пена с крохотными черными вкраплениями семечек ушатника. Кирх довольно оглядел работу, попробовал кончиком языка на вкус и удовлетворенно кивнул. В меру пресное, не горькое, достаточно тягучее. Свалит и быка, а наутро будет как новенький. Аккуратно подхватив пустой пузырек, Кирх слил получившуюся смесь через узкий конец корытца и закупорил пузырек пробкой. Отклонившись в сторону, чтобы брызги воды не попали на тщательно просушенные ингредиенты, он ополоснул корытце водой.
Что бы такого еще приготовить? Раздумывая, он заскользил глазами по своим травам. Все они были старыми знакомыми, сопровождающими его с самого раннего детства. Он мог бы точно указать, в какой день и какую погоду сорвал тот или иной стебелек, с закрытыми глазами определить по запаху название любого соцветия. Да и зелье мог сварить практически любое. Только одно-единственное ему не давалось, и это слегка раздражало Кирха, но при этом и разжигало в нем упрямое стремление добиться своего.
Его взгляд упал на самый маленький из всех пакетиков с травами, в котором лежал скудный запас золотника. Травка была совсем невзрачной: тоненькая сухая веточка, усыпанная мелкими круглыми листочками. Но раз в год, в самую короткую летнюю ночь, когда Орунг достигал самого своего расцвета в ночном небе, на этой крохотной веточке появлялась одна единственная почка. Она была желтой, словно маленькое солнышко, и распускалась в ночь, слабо светясь, будто светлячок. А к рассвету лепестки вновь смыкались, храня в этом узелке оранжевое, будто солнце, семечко.
Найти эту травку было очень сложно: они с отцом буквально неделями обследовали Роур, пядь за пядью, чтобы обнаружить в высокой поросли степных трав неприметную полянку, усыпанную золотником, будто мелкими кучеряшками. И росла она только в окрестностях Эрнальда и больше нигде. Словно благословение Иртана, посланное своим детям, чтобы ободрить их, и – его самая смешная шутка.
Дело было в том, что золотник не помогал ни от чего, кроме одной вещи: дикости. Настой из него нужно было принимать небольшими глотками, днем и вечером, и, если дикость органа была на ранней стадии, то ее можно было остановить или даже излечить совсем. Вот только упрямые вельды, считающие дикость едва ли не своим достижением, и уж точно карой и проклятием Орунга, что надо нести с честью до самой последней минуты, отказывались пить настой золотника. За последние пять сотен лет он не использовался ни разу, и рецепт настоя был утерян. Вельды сделали свое проклятье своим достоянием, своей гордостью, а лекарство от него забросили, отказавшись от милости Лучезарного ради ярости Жестокого. Они все больше и больше забывали, день за днем уходя прочь от своих корней, от золотого Божьего Града, от того, чем были когда-то.
Память человеческая слаба, - зазвучал в голове Кирха голос его отца. – Время вытачивает ее будто червь старое дерево. Но настанет день, когда солнце Истины согреет замшелый пень, и великое торжество Знания прорастет сквозь него свежей зеленой ветвью.
Он пытался возродить давно утерянный рецепт уже долгих семь лет, как впервые услышал от отца о его целебных свойствах. И каждый раз допускал в чем-то ошибку: то ли ингредиенты были не те, то ли не та пропорция.
Как всегда в таких случаях, по пальцам побежал зуд, и Кирх энергично растер их. И взглянул на запад. Ночное небо было холодным и тихим, будто вымершим. Все равно у меня есть время. Можно же попробовать.
Кирх развернул промасленную бумагу и заглянул внутрь. У него осталось всего три стебелька, усыпанных маленькими круглыми листочками. Дома запас был больше, но он собирался быстро и пополнить не успел. Поморщившись, Кирх принялся осторожно отщипывать листики. Растерев их в пыль над ступкой, он взялся и за ядрышко семечка, осторожно размяв и его. Оно было волокнистым и влажным, несмотря на то, что остальной цветок весь высох.
Взяв следующий пакетик, Кирх всыпал в ступку щепотку белого миратха, который чаще всего использовали для снятия сердечных болей. За ним последовал синий горщевик, три соцветия. Спутничек, три листа, хоть и подвядшие, но все еще ароматные. Он размял их в пальцах и опустил в ступку, взял пестик и принялся перетирать. Смесь стала мутновато золотистого цвета, впрочем, еще недостаточно яркого. Зелье против дикости, согласно старинным записям, было прозрачно-золотистым. Кирх нахмурился, раздумывая. Обычно он застревал именно на этом самом моменте и, что бы ни кидал дальше в ступку, более золотым зелье не становилось.
Я никогда не пробовал добавлять каменную пыль. Кирх задумчиво взглянул на пакетик с хризолитовой пылью, которую использовал только для смесей, вызывающих определенные запахи в воздухе или создающих облако разноцветного дыма. Решительно потянувшись за порошком, он всыпал его в ступку и критически все осмотрел. Во всяком случае, цвет пока не изменился.
Добавив соцветие Умарова Поражения, Кирх бросил щепоть сушеного лимонника и две горсти горлянки, даже не пожалев о ней. Горлянка была крайне дорогим ингредиентом, что привозили из далеких Страшных Гор корты, но сейчас ему было плевать. Они запросто могли все вместе сгинуть в этих неприютных местах, и это, возможно, вообще последнее зелье из всех, что он варил.
Критически оглядев содержимое ступки, Кирх долил туда воды, взял пестик и начал равномерно растирать получившуюся массу. Он мешал медленно и неторопливо, посолонь, пока масса не стала однородной и светло-желтой, и тогда поставил ступку поближе к огню.
Сучья трещали, и усик дыма поднимался вверх, срываемый прочь бешеными порывами ветра. Огненные языки пламени лизали малахитовую чашу, отражаясь на мутной поверхности зелья, и в какой-то миг Кирху показалось, что оно засветилось раскаленным золотом. Впрочем, через миг морок развеялся, и в чаше вновь было все то же обычное коричневое зелье.
Кирх хмуро посмотрел в ступку. Только ингредиенты зря перевел. Вздохнув, он все же, шипя и обжигаясь, вытащил из углей ступку и очень осторожно перелил ее содержимое в толстостенную бутылочку с травленым узором солнца и месяца. Мало ли, вдруг настоится, и выйдет что-нибудь путное.
Промыв ступку водой, Кирх поднял голову, взглянул на запад и прищурился: в небе на горизонте загорелись алые точки.
Он заморгал и внимательно пригляделся: две пары алых точек, две пары синих и одна серебристая. Анатиай? Сердце неприятно сжалось, но при этом страха Кирх почему-то не чувствовал. Удивление от этого факта заполнило все его существо. Если анатиай летели сюда, значит, все его спутники мертвы, а отступницы собираются зарезать и его самого. Что ж, так тому и быть. Без Тьярда я все равно не жилец.
Не торопясь, Кирх принялся складывать пакетики с травами обратно в свою сумку. Бутылочку с настоем, что только что приготовил, Кирх плотно закупорил пробкой, проверил, хорошо ли она держится, и убрал за пазуху.
Ночное небо пересекла большая тень, и Кирх облегченно вздохнул. Следом за первой показались еще три тени, раздался пронзительный крик макто и шум крыльев. Ящеры спускались по спирали, садясь по обе стороны костра. Огоньки крыльев анатиай тоже опустились на землю, метрах в трехстах к западу, и исчезли. В ночи послышался топот копыт.
Кирх поднялся и отошел от костра, чтобы языки огня не мешали ночному зрению. Громко рыкнул Вильхе, его голос Кирх узнал бы и из тысячи, крупная тень спрыгнула с его спины и направилась в сторону костра. Следом с трех сторон подходили и еще три тени: высокая и широкоплечая Лейва, чуть пониже и почти квадратная Бьерна и ладная, стройная Дитра. Но Кирха интересовали вовсе не они. Он узнал в темноте уверенную и спорую походку Тьярда и едва не задохнулся. Жив!
Топот копыт замер, и Кирх повернулся на звук, вглядываясь в темноту. Метрах в двадцати от костра остановились двое всадников, с ног до головы закутанные в темные плащи. Одна из фигур спешилась и быстро подошла ко второй, помогая спешиться и ей. Кирх прищурился, ощутив удивление. Это совершенно точно были не корты: лошади слишком крупные, да и плащей корты не носили. Тогда кто это?
Он повернулся в сторону подходящего Тьярда. Слабый свет костра выхватил из темноты его лицо, упрямо сжатые челюсти, нахмуренный лоб, холодные глаза. У Тьярда такое лицо было крайне редко, и тревожное предчувствие зашевелилось в Кирхе.
- Что случилось? – негромко спросил он. – Почему здесь анатиай?
Сын Неба ответить не успел. Едва не оттолкнув в сторону Кирха, к нему подбежал Лейв. Глаза Ферунга метали громы и молнии, он в ярости сжимал в пальцах копье так, будто собирался пустить его в ход. Бьерн за его спиной переминался с ноги на ногу и морщился.
- Потому что Тьярд – полный идиот, разорви его Орунг! – зарычал Лейв, в ярости пиная замерзший ком земли возле самого костра. Он всем корпусом повернулся к Тьярду, плечи у него ходуном ходили, а взгляд был полон гнева. Сын Неба остановился и подобрался, тяжело глядя в ответ. – Потому что у него кишка тонка довести дело до конца!
- Полегче, Лейв, - Бьерн примирительно положил ладонь на плечо Ферунга, но тот яростно сбросил ее резким движением, и Бьерн попятился.
- С чего бы полегче, а? Чего мне его жалеть? После того, что он сделал?
- Тьярд, что происходит? – требовательно спросил Кирх, глядя на Сына Неба.
Истерика Ферунга его слегка раздражала, но он и не ждал никакой иной реакции со стороны взбалмошного и безответственного сына Старейшины. А вот Тьярд находился на самой грани белой ярости, что захлестывала его крайне редко, а это означало, что случилось что-то очень плохое.
Тьярд не шелохнулся, немигающим взглядом впившись в лицо Лейва и не реагируя на Кирха. Его пальцы на древке копья побелели, а запястье ощутимо дрожало. Бьерн и Дитр отступили в стороны: первый с тревогой на лице, второй с таким отстраненным и задумчивым выражением, будто все происходящее его нисколько не волновало. Кирху до смерти захотелось прямо сейчас развернуться к Ферунгу и надавать ему оплеух за весь тот бред, что он наговорил и натворил, но он не смел. Холодная ярость свела глотку Тьярда так, что жилы прорезались на сильной шее. В таком его состоянии Кирх не рискнул бы вставать между ним и тем, кто вызвал его гнев.
- И что же я сделал, по-твоему, Лейв? – очень тихо проговорил он, и в горле его клокотало рычание.
- Ты? Ты?! – заорал Лейв, хватаясь за ятаган на боку. – Ты продал нас! – он отступил на шаг и нервно взлохматил волосы руками, потом вновь прыгнул вперед, тыча Тьярду пальцем в лицо. – Ты продал свой народ и нас всех, наше дело! Ты дал клятву поганым Сероглазым тварям, что и людьми-то называться не должны! Ты поклялся повиноваться – повиноваться! – им до тех пор, пока они не решат, что достаточно, что тебя можно отпускать с миром, пока не выжмут тебя досуха в своих целях! Ты поклялся служить тварям, что разбудили Неназываемого!
- Сероглазые не будили Неназываемого, - очень тихо сказал Дитр, но Лейв не слушал его. Кирх бросил быстрый взгляд на ведуна и наткнулся на его колкие тяжелые глаза. Он тоже знает. Откуда?
- Это все, что ты хотел сказать? – процедил Тьярд.
- Ооо, нет! – Лейв посмотрел на него, и лицо его стало пугающе спокойным, как и голос. – Нет, не все. – Он подвигал челюстью и заговорил. – Мало того, что ты согласился повиноваться Сероглазым, согласился следовать за ними не пойми куда вместо того, чтобы забрать у анатиай кинжал и спасти свой народ. Ты еще и согласился заключить с ними перемирие. Перемирие! – Лейв в ярости швырнул свое копье в землю, и лезвие почти полностью воткнулось в каменную почву, а древко пружинисто задрожало на ветру. – Ты забыл уже, песий сын, как погиб твой отец? Забыл, как погиб твой дед? Что затмило тебе глаза так, что ты отрекся от собственного народа?!
Кирх затаил дыхание. Даже он не мог предугадать, что Лейв скажет такое. Ферунг, похоже, и сам не понял, что только что ляпнул, и сдаваться не собирался. Плечи его ходили ходуном вверх-вниз, в глазах плескалась ярость, он тяжело и сдавленно дышал. Потом что-то изменилось, и он слегка просел, будто ноги не держали его. Кирх повернул голову и вздрогнул: перед ним стоял молодой Ингвар.
Не было больше теплой улыбки и солнечных лучей на самом дне зеленых как мох глаз, не было рук, что могли так нежно обнимать, длинных красивых пальцев, что так трепетно касались его лица. Плечи Сына Неба окаменели, жилы на них вспухли так, будто готовы были лопнуть. Побелевшие пальцы на копье первопредка дрожали от напряжения, а узоры наездника на широкой груди распирали грудную клетку. Тяжелый подбородок Ингвара резко взвился вверх, а зеленые глаза смотрели так, что Кирху на один миг стало страшно.
- Что затмило мне глаза, говоришь? Правда! - прохрипел Тьярд, и Кирха словно огнем прошило по всему телу. – Правда в том, что в войне нет смысла. В смертях нет смысла. Но тебе этого не понять, судя по всему, сын Старейшины Унто Ферунга. – Лейв напрягся, но скорее для вида, словно не мог не петушиться. В глазах его поблескивало больше неуверенности, чем гнева. Тьярд говорил так тихо, что его было едва слышно, но все вокруг прислушивались к нему, ловя каждое слово. Включая и Лейва. – Ты назвал меня песьим сыном, ты оскорбил и унизил мое решение. – Тьярд прищурился. - Кто я, по-твоему?
- О чем ты... - начал Лейв.
- Я спросил тебя: кто я, Лейв Ферунг? – голос Тьярда стал гулким, и Лейв вдруг как-то весь поник.
- Ты - Сын Неба, - негромко ответил он.
- Кто мой отец?
- Царь Небо, - еще тише сказал Лейв, опуская голову.
- Ты назвал псом Царя Небо, первого из вельдов, длань Орунга среди людей! Так кто же здесь предал свой народ, а, Лейв? – прогремел Тьярд.
Ферунг открыл рот, чтобы что-то сказать, да так и закрыл его. Он медленно опустился на колени и склонил голову.
- Я всепокорнейше прошу прощения у Сына Неба, - тихо проговорил он, опустив голову, и вся спесь сошла с него прочь, как вода. – Я готов искупить свою вину, понести любое наказание перед лицом Орунга и лицом Иртана. Моему поступку нет прощения, но я жизнь положу, чтобы искупить его.
Кирх заморгал от удивления. Ничего подобного от вздорного и глупого Лейва он не ожидал, хотя и слышал от Тьярда, что тот периодически делает и говорит правильные вещи.
Тьярд довольно долго молчал, глядя на него сверху вниз, но вскоре плечи его слегка расслабились, и он чуть тише бросил:
- Встань, Лейв. Ты - идиот, а потому я прощаю тебя на этот раз. Но следующего не будет. Ты понял меня?
- Да, Сын Неба, - тихо сказал Ферунг.
- Хорошо, - властно кивнул Тьярд, повернулся к Дитру и кивнул головой в сторону всадников, поджидающих вдали от костра, больше не обращая внимания на то, как совершенно выбитый из колеи Лейв поднимается с колен. – Что ты можешь сказать мне о них, Черноглазый?
- Они не опасны для нас, - тихо проговорил Дитр. Его руки дернулись вперед, будто он намеревался уложить запястья крест накрест в рукава, но ведун исправился и опустил их вдоль тела. Теперь он был не в свободном одеянии Черноглазого, а в простой летной куртке Лейва, и рукава у нее были слишком узкие для того, чтобы держать там руки. Выглядел Дитр смертельно усталым. – Сероглазые исцелили меня и обеих анатиай в знак своих добрых намерений. Они достаточно сильны, к тому же, умеют объединять усилия. Если бы они хотели уничтожить нас, то сделали бы это сразу.
- Еще, - железным тоном потребовал Тьярд.
Кирх смотрел на него и не узнавал, будто видел впервые. Что-то неуловимо поменялось в нем, будто с первой битвой пришла и непререкаемая уверенность. Куда делся тот радостный, восторженный мальчик? Что произошло там, над степью, такого, что Тьярд так окаменел? Из спутанных воплей Лейва Кирх понял не слишком много. Радовало только одно: Тьярд, судя по всему, не сделал глупости и даже умудрился заключить перемирие с теми пятью анатиай, что они видели издалека. Означало ли это, что дальше они будут путешествовать вместе? Ведь Лейв орал что-то про клятву Сероглазым...
- Что именно хотел бы услышать Сын Неба? – Дитр слегка склонил голову, пряча глаза. Это не выглядело так, будто он не хотел говорить, просто вежливый поклон, но Тьярд конвульсивно дернул головой в сторону, как всегда делал Ингвар во время приступов самого сильного гнева.
- Ты обмолвился кое о чем, - проговорил он. Голос его был холоден, как зимняя ночь. – Возможно, думал, что в порыве спора я не замечу. Но я требую объяснений. – Дитр поднял голову и взглянул ему в глаза. Несколько секунд они смотрели друг на друга, и Тьярд негромко спросил: - Что значит: Сероглазые не будили Неназываемого?
- Я приносил обеты, Сын Неба... - глухо начал Дитр, но Тьярд неумолимо перебил его:
- Слова уже слетели с твоего языка, и обратно их забрать не получится. Я рискнул всем, потому что чувствую, что прав. Эта уверенность сильнее меня, словно кто-то толкает меня в спину, заставляет принять решение, и я не знаю, бог это или бес, - голос Сына Неба на секунду стал глухим и задумчивым, но он с силой встряхнул головой и вновь уставился в глаза Дитру, и его взглядом можно было дробить камни. – Я сейчас, как правильно заметил Лейв, заключил перемирие с врагом во имя поиска истины. Так кто ты такой, чтобы молчать о ней, если даже Сын Неба ставит на карту все и уповает на Единоглазых Марн?
Кирх стоял и смотрел на Тьярда, и внутри него распускалась пьяняще приятным узлом гордость за него. Он всегда гордился Тьярдом, его бесконечным жизнелюбием, его силой воли и тем, что он никогда не сдавался, но сейчас, впервые за все эти годы, он видел перед собой будущего царя. Не такого жестокого и агрессивного, как Ингвар, но и не мягкого, доброго мальчика, каким Тьярд был этим утром. Будто бы Сын Неба все это время стоял на распутье двух дорог и наконец-то выбрал ту единственную, по которой ему суждено было идти с самого начала. И уверенность, непоколебимая, будто гора, окружала его своим непроницаемым плащом. Что бы ты ни сделал, я пойду за тобой, мой царь, подумал Кирх, сдерживая улыбку. В конце концов, как бы ты ни был уверен, ты все равно останешься наивным дураком и без меня переломаешь себе все ноги на буераках своего великого пути.
Бьерн и Лейв замерли, во все глаза глядя на бессловесную дуэль взглядов между Сыном Неба и сильнейшим из Черноглазых. Дуэль, в которой Тьярд впервые в жизни одержал сокрушительную победу.
Дитр прикрыл глаза и вздохнул.
- Я повинуюсь воле Сына Неба, - голос его зазвучал монотонно и тихо. – Правда состоит в том, что Неназываемый существовал с самого начала мира, с первого мига Творения, как и Лучезарный Иртан. Правда в том, что Сероглазые не более опасны, чем Черноглазые и Белоглазые. Природа их силы лишь немного отличается от нашей: мы используем один из двух Источников, а они – оба. Во всем остальном они такие же люди, как и мы, не лучше и не хуже.
- Почему этот факт замалчивался? – спросил Тьярд. – Почему вельды отдают своих Сероглазых ведунов эльфам и нарекают проклятыми?
- Я уже все сказал тебе, Сын Неба, - Дитр сжал зубы, расставил ноги на ширину плеч и смотрел перед собой в землю. – Больше я не скажу ни слова.
- Эта правда настолько колет глаза? – криво ухмыльнулся Тьярд.
Лицо Дитра не дрогнуло и не изменилось.
- Я все сказал, Сын Неба, - повторил он. – Остальное тебе может рассказать лишь Хранитель Памяти Верго. Он имеет на это право, а я – нет.
Тьярд очень долго пристально вглядывался в его лицо, но Дитр больше не произнес ни звука. В конце концов, Сын Неба поморщился и проговорил:
- Ладно. Я добуду сведения, которые мне нужны. Так или иначе, - едва слышно добавил он себе под нос, но Кирх услышал. Вскинув голову, Тьярд вновь оглядел их и проговорил твердым голосом: - Раз Дитр считает, что Сероглазые не повредят нам, так и есть. Я принял решение и дал клятву. Думаю, вы понимаете, что будет, если кто-то из вас попробует напасть на анатиай без провокации с их стороны?
Все четверо вельдов, включая Кирха, согласно кивнули. Когда царь давал клятву за весь свой народ, ее обязались соблюдать все граждане, вне зависимости от собственного желания. Царь вельдов был почти так же свят, как и сам Лучезарный Иртан, а это означало, что любое неподчинение грозило нанести непоправимый урон его чести. Никто бы не посмел пойти против его слова. С Сыном Неба дело обстояло точно таким же образом.
Тьярд оглядел их и удовлетворился осмотром.
- С отступницами не разговаривать, ни в какие контакты не вступать и на провокации не поддаваться. Я разрешаю атаку только в том случае, если будет присутствовать угроза для жизни или чести одного из вас. Лагерь будем разбивать вдали от них, при них не общаться друг с другом. Любой ваш жест может быть использован ими для того, чтобы повредить вельдам. – Он помолчал и добавил. – Что касается Рольха, то не слишком откровенничайте с ним. Он хоть и вельд, да выращенный на чужбине, он больше не один из нас. Потому держите язык за зубами. И с женщиной тоже.
- Сколько ты планируешь путешествовать с ними, Тьярд? – негромко спросил Бьерн. Лицо его было задумчивым и спокойным. Сын Неба взглянул на него.
- До тех пор, пока не пойму, что представляет угрозу для моего народа. Анкана обещали показать нам это. Если они не врут, то мы вскоре все увидим. Думаю, речь может идти о видении Дитра, - он обернулся к ведуну, и тот вскинул на него глаза из-под черных прямых бровей. - Если у тебя будут еще какие-либо видения, какие угодно, касающиеся этой ситуации, обязательно говори мне. Я должен знать все.
- Слушаюсь, Сын Неба, - кивнул тот.
- Что с кинжалами, Тьярд? – спросил Лейв. Голос у него был неуверенный.
- Пока не трогать. Ждем, - приказал тот. – А теперь сворачивайте лагерь. Если сюда и правда идет множество тех коротконогих тварей, с которыми мы уже встречались давеча, нам нужно уходить как можно скорее.
Друзья кивнули Тьярду, и кивки эти были больше похожи на легкие поклоны, оттого вышли очень неуклюжими. Они разбрелись по лагерю и принялись скатывать одеяла и собирать вещи. Лейв, ворча, начал ворошить носком сапога догорающее кострище.
У Кирха все было собрано, а потому он решительно двинулся к Тьярду. Тот взглянул на него, как-то устало, и сын Хранителя вдруг всем телом осознал, как тяжело далось Тьярду принятое решение.
Он не стал ничего говорить, не стал утешать, а просто встал рядом. Когда ярость поотпустит его, он сам расскажет, что произошло, а пока не стоило его беспокоить, чтобы не нарваться на раздраженное рычание. Кирх, естественно, этого не боялся, но излишняя взвинченность Сыну Неба была сейчас совсем ни к чему. Тьярд благодарно взглянул на него, молча забрал из его рук тюк с вещами и прикрутил его к седлу Вильхе.
Подождав, пока остальные вельды соберут вещи, Тьярд вновь расправил плечи, натянул на лицо холодную маску уверенности и громко проговорил:
- Мы готовы выступать, Дети Ночи.
- Замечательно, - ответил глубокий мужской голос из-под капюшона фигуры повыше. – Тогда скажите своему Черноглазому, чтобы вел вас за вибрацией.
Кирху оставалось только наблюдать, как прямо в воздухе разверзлась черная дыра в ничто. Она была прямоугольной, походила на проем двери, клубилась по краям, словно рябь на воде пруда, а за ней колыхался туманный занавес, постоянно меняющий свое направление.
- Что?.. – начал Лейв, но так и не договорил.
Ведуны развернулись, провели лошадей в проем, и он схлопнулся за их спинами. Вот только что стояли прямо посреди степи, а теперь их больше не было, будто они прошли сквозь воздух. Наверное, так оно и есть, в немом изумлении подумал Кирх.
Дитр сосредоточился и прикрыл глаза, когда все взгляды обратились к нему. И махнул рукой на запад.
- Туда.