Правила выживания

***

На следующий день меня вновь вызвали в участок. Эмоции, переполнявшие меня, казались знакомыми, но боль от происходящего всё же отличалась от того, что я испытывал раньше. Мои родители теперь были в курсе всей ситуации — директор не оставил им выбора, и участковый попросил их прийти вместе со мной. Я сидел глядя в одну точку, и чувствовал, как жизнь вокруг меня лишилась красок. Моё внутреннее состояние напоминало опустошенную пустыню, где каждая мысль, связанная с произошедшим, приносила лишь налёт полнейшего абсурда.

Когда участковый начал задавать вопросы моим родителям, я не замечал, как во мне разгорался смех. Нелепость всей ситуации сводила с ума. Мои родители, в свою очередь, говорили, что я не способен на такое. Я видел, как они стараются уверить себя в этом, вторя своим собственным убеждениям, ворочалась другая правда. В их глазах я всё ещё был тем ребёнком, который путается в собственных эмоциях, но внутри нарисованный мир разваливался, и настоящая реальность стучалась в двери сознания. Моя мама подтвердила мужчине, мои слова о том, что я провел весь день дома и никуда не выходил — это правда. И рядом с нами стоял дядя Вова, утверждающий своему коллеге, что знает меня ещё с пеленок, и твердо доказывал обратное: «Этот парень, никогда бы так не поступил!».
Тогда в смятении оставался каждый присутствующий...
Время тянулось, как густая меланхолия, заполнившая серые стены комнаты следователя. Я сидел на холодном стуле, ощущая, как его жесткость проникает в мою кожу, заставляя меня еще больше углубиться в свои мысли.

И внезапно, дверь открылась с треском, и в комнату кто-то ворвался. Чье-то появление было, как неожиданный порыв ветра, но этот человек молчал, стоя на пороге, словно собираясь с силами.
Я не обращал внимания на шум, который создавала обстановка, мой взгляд был опущен, а мысли запутались в сети угрызений какой-то совести. Сердце колотилось в груди, отдаваясь в ушах, и вдруг, раздался дрожащий голос, который пробудил во мне нечто большее, чем лишь тревогу. В тот момент я поднял взгляд, и, беспомощно прикусив губу, осознал - это Таня.

— Простите...

Моё удивление переполнило меня, вставая на защиту всех тех чувств, что я пытался заглушить. Я обернулся к ней, ожидание сквозило в воздухе, как натянутая струна, готовая порваться в любой момент.
И сидя в углу полицейского участка, я наблюдал за Павлиновой Таней. В её побледневшем лице отражалось множество эмоций, но больше всего я заметил страх и вину, которые заполнили её взгляд, словно тёмные облака перед дождем. Гордая девчонка пыталась скрыть свой видимый стыд, но этот хрупкий камуфляж не мог обмануть меня. Я видел, как её губы слегка дрожат, а в глазах загорается легкий огонёк паники, когда полицейский задал ей вопрос:

— В чем дело, Татьяна?

Наши взгляды пересеклись, и на мгновение мир вокруг исчез. Странная тишина окутала комнату, только стук сердца резонировал в этой запечатанной атмосфере. Я переглянулся с родителями, которые сидели с недоуменными выражениями лиц, погружённые в размышления о том, что же происходит. Они не знали, что в этот момент я чувствовал: меня охватило странное чувство беспомощности и поддержки. Хотя Таня и пыталась сдержать свои эмоции, я понимал, что её мир трещит по швам, а мой собственный начинает колебаться вместе с ним.

— Мам, пап. - внезапно я взглянул на своих родителей, также как и внезапно принял решение. — Выйдите пожалуйста.

— Мы ещё не договорили, Егор. - говорит мужчина сидящий за своим столом.

— Всё хорошо Егор. - виновато сказала мне Павлинова. — Хочу всем рассказать, как всё на самом деле происходит. - и я вновь обернулся к даме своего сердца. — Я хочу попросить прощения у вас всех, но впервую очередь у Егора. - и темноволосая взглянула на меня. — Егор, прости меня. Не знаю, что на меня нашло... - она нервно касалась руками своего лица, своей одежды, пытаясь показать своё беспокойство.

— Татьяна, вы хотите сказать, что Егор Алексеевич не совершал акт насилия над вами? - следователь удивлённо и пристально смотрел на девушку подростка.

И я наблюдая, как её лицо всё больше тускнеет, сначала заметил, как её глаза чуть-чуть потемнели, а потом на ресницах заблестели первые капли. Я знал, что сейчас происходит, но всё равно не мог отвести взгляд. Таня пыталась придти в себя, но её губы подрагивали, а взгляд избегал чуждых глаз. Я чувствовал, как её внутреннее напряжение становилось всё более ощутимым. Она как будто не знала, куда деть свои руки, и всё чаще опускала взгляд вниз.
Я видел, как ей становилось тяжело, как из-за этой вины, которая, казалось, сжимала её сердце, одноклассница не могла справиться с собой. Всё это время она молчала, но слёзы всё же начали катиться по её щекам. Подняла руки к лицу, как будто пытаясь остановить их, но не могла. Она хотела что-то сказать, что-то объяснить, но слова не выходили. И в этом моменте я понял, что ей действительно тяжело. Она чувствовала вину за то, что произошло, и эта тяжесть на душе становилась всё более невыносимой.
Её глаза были полны боли и сожаления, и я видел, как она борется с этим, но уже не может скрыть свою слабость.

— Простите... - всхлипнула девушка. — Егор действительно никогда не причинял мне вреда.

Следователь тяжело вздохнул, когда понял, что всё, о чём он говорил с Таней, оказалось ложью. Она действительно клеветала на меня, и это было очевидно ещё изначально, абсолютно каждому. Мужчина отодвинул документы в сторону, сложил руки на столе и некоторое время молчал, пытаясь собраться с мыслями. Его взгляд не отрывался от Тани, которая, сидя на свободном месте возле двери, продолжала вытирать свои слёзы. Они не останавливались. Казалось, что эти слёзы были не просто от страха или стыда — в них была боль, и сожаление.

Я почувствовал, как моё сердце сжалось. Знал, что девушка была виновата, что её заявление на меня было ложным, но всё равно не мог избавиться от чувства грусти и сожаления. Несмотря на её поступок, несмотря на то, что она выбрала этот путь зла, мой трепет по-прежнему не исчезал. Я всё ещё видел перед собой ту девушку, с которой когда-то был так близок, и эта связь, кажется, не исчезала совсем. Хоть я и не мог понять, почему Павлинова так поступила со мной, но видел, как она пыталась удержать себя в руках, хотя ей это не удавалось.
Я сидел в полной тишине, и хотя знал, что должен быть твёрдым, но внутри всё переворачивалось.

— Татьяна, вы же понимаете, что теперь будет? - поинтересовался строго полицейский, у одиноко сидящей школьницы. — За заведомо ложный донос, о совершении преступления вам будет предусмотрено наказание...

И вдруг что-то внутри меня щёлкнуло, и даже сам не сразу понял, что произошло. Я сидел, следил за тем, как следователь монотонно, с явным раздражением, продолжал говорить о последствиях для Тани. Всё это время я ощущал лишь растерянность, но теперь, услышав упоминание о серьёзных наказаниях для неё, моё сердце сжалось, а в груди возник какой-то необъяснимый тяжёлый холод. Страх, что с ней может случиться что-то ужасное, прорвался через всю мою внутреннюю защиту.
В этот момент я почувствовал, как мой нервный натянутый взгляд на Таню становится всё более беспокойным. Она сидела, всё ещё пытаясь сдержать слёзы, и не понимала, что происходит, а я просто не выдержал.
Моя рука дрогнула, и, не осознавая, что делал, я резко перебил следователя:

— Нет! — вырвалось, и в голосе звучала такая решительность, чему сам чуть удивился. — Я на её стороне!

Слова вылетели, как удар в тишину комнаты, и я мгновенно почувствовал, как дыхание замирает. Я не мог остановиться, как будто весь страх, весь ужас за неё вырвались наружу. Взглянул на старшего с полной решимостью и какой-то не свойственной мне горячностью, не понимая, почему так реагировал. Но сердце билось слишком быстро, и я просто не смог промолчать.

И тогда мои глаза встретились с глазами следователя, и в них была не просто защита — было что-то большее. Страх за девушку, которую я когда-то знал, и одновременно непонимание, как это всё могло случиться. Но я не мог стоять в стороне, когда речь шла о её будущем.
Владимир смотрел на меня с недоумением во взгляде, как и все присутствующие в той комнате:

— Удивительно... На что же способна любовь. - пробормотал громко дядя Вова, наш сосед и близкий друг семьи.

— Что ты делаешь? - прошептала мне мама, сидящая рядышком. — Ты в своем уме?

Сотрудник полиции смотрел на школьника с явным недоумением, пытаясь понять, что за мысли бурлят в его голове. Он переглядывался то с Дядей Вовой, то с моими родителями, словно ища поддержку или объяснение тому, что происходит. В его глазах читалась растерянность — он явно не ожидал, что я так резко вмешаюсь.
Он начал подбирать слова, но всё как-то будто не складывалось в его голове. И наконец, переводя взгляд обратно на меня и, стараясь сохранить спокойствие, произнёс:

— У тебя очень доброе сердце, парень, но...

Не успел он договорить, как я, словно не в силах сдержаться, резко перебил, и мой голос, хотя и всё ещё сдержанный, начал повышаться. Я не мог больше стоять в стороне, не мог больше выносить эту мысль о том, что девушка, даже если и ошиблась, может быть наказана так жестоко. Я чувствовал, как сердце бешено стучит, и не в силах удержаться от эмоций, сказал:

— Ей всего семнадцать, Владимир. Вспомните себя в этом возрасте... Не думаю, что вы не совершали роковые ошибки. Не думаю, что вы всегда обдумывали прежде свои действия, в юношестве. — мой голос звучал всё громче, и я сам не мог поверить, что говорил всё это вслух. — Да, Таня совершила ошибку, совсем не обдумав последствия для неё. Но она созналась в этом, до того как бы это всё вскрылось следствием. Она осознала и извинилась. - и глубоко вздохнув, я решил затронуть одну очень тревожную тему. — Наша одноклассница, по существу же лучшая подруга Тани, лежит в больнице в коме, ещё с самого лета. - и тяжело сглотнув, я опустил голову. — И наше волнение, наши надежды на то что она сможет выжить, их становятся всё меньше и меньше, ещё с того дня, как всё это случилось. - и подняв голову на мужчину, я серьезно ответил. — А машина и недавняя операция Тани? Посудите сами, разве все смогут контролировать свои мысли во время стрессовых ситуаций?

Все в комнате участка мгновенно замолчали. Каждое моё слово повисло в воздухе, и все, кто находился там, — следователь, Дядя Вова, родители — словно замерли, будто задумавшись над моими словами. Тишина заполнила помещение, только всхлипы Тани, её негромкие рыдания, прерывали этот тяжёлый, напряжённый момент. С каждой её слезой тишина становилась ещё более гнетущей, как будто вся комната была поглощена её болью и неловкостью.
Я сидел, чувствуя, как внутри меня всё переполняет — эта тишина, взгляд всех присутствующих, этот невидимый груз, который теперь висел на моих плечах.
Я не знал, что будет дальше, и вдруг моё внимание привлекла мама, которая сидела до этого молча. Взгляд её был усталым, а на лице отразилась какая-то внутренная борьба. И вот она встала...Без слов, не оглядевшись, подошла к двери и, открыв её, вырвала из тишины слова:

— С меня хватит. — сказала она, и её голос дрогнул, как будто в нём была не только боль, но и какое-то отчаяние.

Она словно не могла смириться с тем, что её сын, несмотря на всё, что происходило, продолжал защищать девушку, обвинявшую его. Это была чрезмерная доброта, которая для неё казалась уже чрезмерной и невозможной. Мама, не выдержав, покинула помещение, оставив за собой ощущение, что в её сердце окончательно заполнился холод.

— Примерно об этом контроле мыслей, я и говорил вам сейчас. - произнёс я, тяжело вздохнув.

— Я прошу прощения. - через долгую паузу сказал мой отец, и вышел следом за мамой, точно пытаясь успокоить её там, за дверью.

И тогда остались только мы: Я, Следователь, дядя Вова и Павлинова Таня.

— И в чем этот малец не прав, Вован? - пытаясь разрядить обстановку, сказал наш друг семьи.

***

Все разрешилось неожиданно просто. Танин отец, Давид, заплатил огромный штраф, и дело закрыли так, словно ничего и не происходило. Ни угроз, ни разговоров, ни суда – всё исчезло, как в кошмарном сне, из которого вдруг просыпаешься. Но несмотря на это, мрак внутри меня не рассеивался. Мы сидели вдвоём, пока родители Тани подписывали какие-то документы, я обнимал её, смеялся и пытался убедить:

— Всё будет хорошо, Танюха! - прижимал к себе.

Павлинова слушала, кивала, старалась верить, а я говорил так, будто сам верю в свои слова. Но внутри было всё иначе. Всё будто переворачивалось вверх дном, и этот хаос я уже не мог игнорировать.

И в какой-то момент я замолчал и отстранился. Посмотрел на неё, на её лицо, на эту почти успокоенную улыбку, и что-то оборвалось внутри. Она улыбалась, её губы ярко выделялись на бледной коже, но больше меня эта улыбка не трогала, как прежде.
Я смотрел на неё, и не чувствовал того, что мог чувствовать раньше. То, что казалось таким важным, таким настоящим, вдруг померкло. Всё закончилось, но в душе будто становилось только хуже.
Я не сразу понял, что происходит. Что-то внутри меня сдвинулось, как будто сорвался рычаг, который удерживал этот странный ком чувств. Сначала я подумал, что это просто усталость, ведь столько всего произошло. Но чем дольше я смотрел на Таню, тем сильнее ощущал: что-то не так. Она улыбалась мне, во все зубы, как ни в чём не бывало. Эта улыбка, была раньше такая притягательная, а теперь казалась мне фальшивой, ненастоящей.

И кажется я не понимал, что именно меня больше всего гложет: моё собственное поведение, такое жалкое и угодливое, или её поступок — мерзкий, подлый, но теперь почему-то замалчиваемый. Её отец всё замял, всё оплатил, а она просто сидела напротив, будто ничего страшного и не случилось.

Я нахмурился. И вдруг сказал:

— А знаешь, Павлинова... Верни мне все мои поцелуи.

Я сам не ожидал этих слов, но они вырвались, словно их кто-то другой вложил в мой рот. Таня удивлённо усмехнулась, решив, видимо, что я шучу. Но когда её взгляд встретился с моим, она заметила, что я больше не улыбался.

— Что? - смееялась она. — О чем ты? - и вдруг нахмурилась, пытаясь понять, серьёзно ли я это всё говорил.

Я молчал. Просто смотрел на неё. Внутри всё клокотало, но я чувствовал странное облегчение от того, что наконец позволил всему этому вырваться наружу, спустя столько времени...

— Возвращай. - глаза серьезно метались, из одного в другой.

— Да о чем ты? - мотает головой ошеломленно девушка. — Я не понимаю тебя, Егор.

— Помнишь, как я той зимой сказал тебе о том, что считал каждое твое произнесенное: мне плевать? Но я ведь считал не только твою занудливую фразу, но и каждый мой поцелуй с тобой, Павлинова. - прошептал девчонке. — И хочу, чтобы ты возвратила мне до единого. - и устроившись поудобнее на сиденье, я был готов целоваться с ней. — Дерзай, а я буду считать.

Таня долго смотрела мне в глаза, словно пытаясь что-то понять или почувствовать. Её взгляд был неуверенным, настороженным. Несколько раз она переводила глаза на людей, на стены, как будто искала ответ где-то вокруг. Но ответа не было.
Но наконец она потянулась ко мне, и её губы осторожно коснулись моих. Поцелуй был нежным, почти робким, но мне казалось, что я просто стою под холодным дождём.
Ничего. Пустота.

Когда она отстранилась, я посмотрел на неё и вдруг произнёс:

— Первый.

— И сколько их всего? - хлопая глазами, спрашивала темноволосая, хмуро усмехаясь.

— Не спрашивай и просто целуй.

Я начал загибать пальцы, будто считал что-то действительно важное.
Таня вновь посмотрела на меня растерянно, но снова придвинулась и поцеловала меня. Дольше, настойчивее, но...
Снова ничего. Ни тепла, ни радости, ни даже отвращения.

Я загнул второй палец.

— Второй, — сказал я и усмехнулся, откидываясь назад.

Павлинова молча смотрела на меня, не понимая, что происходит, но я не мог отвести взгляд от неё. Она была та же, и в то же время другая. Как будто всё, что раньше притягивало, стало вдруг чужим.
Я сглотнул, чувствуя пустоту, которая заполнила всё внутри. Она как будто подарила мне когда-то всё, а теперь забрала это обратно.

— Странно всё это... - продолжая не понимать, что это всё значит.

— Странно совсем другое, Тань... - и я не знал о чем именно тогда вел речь... Может о том, что больше ничего не чувствую, а может и из-за её омерзительной клеветы. — Давай, Бог троицу любит. - близко взглянул в её наглые глаза.

Очередной её поцелуй, после которого мне вдруг стало интересно:

— Что ты чувствуешь целуя меня?

— Это сложный вопрос...

— Нет Тань, ничего сложного нет. Что ты чувствуешь?

И наш диалог резко прервали.

— Любовь! - подошел отец Тани, держа за руку своего сына Захара и ответив видимо за свою дочь. — Ну, Егор... - обратился теперь ко мне старший.

Мне хотелось проигнорировать этот голос, но по-прежнему имея уважение к старшим, я резко окончил счет, и опустив свою руку быстро переводя взгляд на Давида Ривка.

— Перед твоими родителями мы с Дианой уже извинились, за всё что произошло... - вздохнул тихо он, и в его взгляде было видно сожаление. — Но впервую очередь, конечно же, мы хотим извиниться перед тобой.

— Да, извини за всё Егор. - покивала мама Павлиновых, осознавая и свою вину.

— Ничего... - слегка улыбнулся я, вставая к ним с места.

— Ты хороший и добрый парень. - похлопал меня по плечу Давид. — Я бы сказал даже, замечательный. Ошибки нужно прощать, и я лично благодарен тебе, что ты прощаешь их каждому. Кажется от лица всех людей говорю тебе спасибо, ведь твоей доброте можно только позавидовать. - искренне улыбнулся мужчина, и протянул доброжелательно свою руку мне. — Возлюби ближнего своего, верно?

— Все мы совершаем ошибки. - усмехнулся, пожимая руку и обнимаясь со старшим. И тогда, прикрыв глаза в той улыбке, я наконец начал осознавать. — Кажется я тоже совершил ошибку... - произнёс свои слова, отстранившись от отца Тани.

— В любом случае, всё будет хорошо. - вдруг сказала Диана, наконец улыбнувшись мне, спустя такое долгое время ненависти и презрения ко мне.

Я смотрел на родителей Тани, на их довольные улыбки, на такое кажется показное спокойствие. Их лица казались мне масками, слишком идеальными, чтобы быть настоящими. Учащённое дыхание выдавалось – я чувствовал, как внутри всё сжимается в плотный ком. И с каждым мгновением это ощущение перерастало в резкое отвращение.
Я лишь слабо улыбнулся им, так, чтобы ничего не выдать, а затем перевёл взгляд на стоящую рядом Таню. В этот момент всё внутри меня словно вновь щёлкнуло. Понял: моей роковой ошибкой была — она сама.
Но я сам допустил её однажды, когда увлёкся этой долгой, безжалостной игрой, которую мы вместе лишь придумали и назвали любовью. Как глупо...

Теперь я смотрел на неё без прежней улыбки, лишь с холодной усмешкой. Её образ, который раньше заполнял всё моё сознание, начал рассыпаться, словно старая картина.
Я облизал пересохшие от стресса губы, кивая её родителям, но в голове уже витали совсем другие мысли. Я наконец понял, насколько слеп был раньше.
Всё изменилось. И я больше не видел ничего, за что хотел бы держаться.
И тогда взглянув вперед:

— Мне пора. - сказал я двум стоящим напротив.

И повернувшись к Тане, встал напротив неё. Она подняла на меня свои тёмные, и по-прежнему красивые глаза — глаза-сирены, которые когда-то могли завлечь, затянуть, лишить разума. Теперь я смотрел на них иначе. Улыбался, но ничего не ждал. Ни слов, ни объяснений.

Мы долго молчали, и это молчание казалось вечностью. Наконец, я поджал губы, прервал его и сказал:

— Сорок.

Павлинова не удивилась, не спросила, что я имею в виду. Она сразу поняла, о чём я. Её губы изогнулись в знакомой улыбке — лёгкой, почти насмешливой.

— Значит, все сорок и верну. - ответила она. — Точнее, уже тридцать шесть. Но могу и все сорок, Егор!

Я продолжал смотреть ей в глаза, пристально, с той же разочарованной, будто пьяной улыбкой. И, медленно мотая головой, молчал. Внутри пустота, звенящая, холодная. И голова сама по себе медленно моталась из стороны в сторону, как будто отрицая всё, что происходило. Я молчал, а внутри всё громче звучало понимание того, насколько всё изменилось — не только в моём сердце, но и в ней.
Раньше я искал её взгляд, хотел от неё чувств, которые она будто прятала и никогда бы не могла мне дать. Похоже, появились, но было уже слишком поздно. Она стала другой, но и я тоже. Мы оба изменились, но не в ту сторону, чтобы теперь быть вместе.

Её глаза всё ещё были такими же — глубокими, чёрными, завораживающими, как омуты, которые когда-то могли утянуть меня целиком. Но теперь я видел в них что-то новое. В них наконец появилось то, чего я ждал, чего так долго хотел, но уже не мог принять. В её взгляде было место для чувств, которые она раньше не давала, а во мне — пустота.

И всё же, глядя на неё, на её лицо, я вдруг принял решение.
Решение, которое до сих пор не смог бы объяснить.

— Я люблю тебя, Танюха. - сказал я засмеявшись.

Слова прозвучали просто, тихо. Я ничего от них не ждал, но всё равно замер на мгновение, словно надеясь услышать что-то в ответ.
Она усмехнулась, застенчиво, почти нежно. И никаких слов о любви не последовало. Только эта маленькая, уклончивая усмешка.

Моё сердце стукнуло раз, будто сказало: «Но ты всё так же горда, Павлинова...», а затем снова наполнилось тишиной.

Правило номер тридцать девять:
Прощайте даже самые скверные ошибки друг другу. Именно в способности прощать заключена сила, способная преодолеть любые преграды. Прощение — это не просто акт доброты; это сознательный выбор открыть своё сердце, предать забвению прежние обиды и дать другому человеку возможность измениться.

***

Те слова стали последними — мои слова о любви стали последними. После них я больше не пытался что-то объяснять, доказывать или исправлять.
Это был конец.

Конец перед, которым я слышал, как она названивала мне, как без остановки писала сообщения. Их становилось всё больше, но я так и не прочёл ни одного. Я знал, что это конец, и сделал то, что должен был сделать — молча исчез из её жизни. И теперь бегала за мной она. И когда любовь, больше не гонится за тобой — ты гонишься за любовью.
Я понимал, что так будет лучше для нас двоих. Мы исчерпали друг друга, и тянуть дальше этот фарс не имело смысла. Но я всё же позволил себе один последний взгляд:

С крыши её дома я видел, как она возвращалась поздно вечером с танцев. Паника читалась в её каждом движении, когда возле подъезда её остановили полицейские. Они спрашивали её о Кострове Егоре — обо мне. Она растерялась, замерла, но тут же достала свой телефон, чтобы снова позвонить мне.
Я с улыбкой посмотрел на экран своего мобильника. Её кликуха «Павлин» снова высветилась на нём, но я просто выключил его, так и не ответив.
С той крыши я наблюдал за её реакцией. Она оглядывалась, что-то объясняла полицейским, явно нервничала. Но ничего ей не приходило на ум.

Издевался ли я? Нет, я по-прежнему её любил и никогда бы не причинил ей боль. Конечно, в отличие от той, что занималась этим на протяжении почти года.
Я просто хотел взглянуть на неё напоследок. Убедиться, в её пробужденных искренних чувствах, которых раньше не было — теперь были.

Я резво слез с крыши, чувствуя, как лёгкий холодный ветер обдувает лицо. Я действовал быстро и чётко, словно заранее знал, что делать. Оказавшись на земле, я вышел из другого подъезда дома Павлиновой, спокойно и уверенно двигаясь вперёд, с сигаретой в зубах.
Таня и полицейские даже не заметили меня. Их внимание было сосредоточено друг на друге, на её сбивчивых ответах и нервных движениях. А я просто шёл вперёд, больше не задерживаясь, не поднимая воротника осенней куртки, не ускоряя шаг — совершенно обычный парень, который мог быть кем угодно, но не тем, кого они искали.

Я больше не оглядывался назад. Всё, что было за моей спиной, осталось там навсегда. Передо мной лежала дорога, пустая, бесконечная, и я двигался по ней, чувствуя, как с каждым шагом становится легче дышать.
Я шёл вперёд, стараясь не думать о том, что оставляю позади. Но вдруг будто почувствовал её взгляд. Этот странный, невидимый толчок заставил меня обернуться.
И точно — Таня стояла там, у подъезда, и смотрела прямо на меня. Её глаза были прищурены, будто она сомневалась, действительно ли видит то, что хотела бы видеть. На мгновение я замер, встретив её взгляд. И пожалуй это был последний взгляд, который мы бросили друг на друга.
Младшая не крикнула, не махнула рукой, не окликнула полицейских. Просто застыла, словно что-то вспоминала. Возможно, мой образ, тот, который когда-то был ей знаком и близок. Тот, кто теперь был для неё чужим.
Я не стал ждать. Развернулся и пошёл дальше, оставляя её там, наведение с её сомнениями, воспоминаниями и моим именем, которое, наверное, снова всплыло у неё в голове. Но я знал, что этого взгляда было достаточно. Она меня узнала.

И два неопытных подростка, ничего ещё не знающих о любви — юноши потерпели каждый своё крушение.

***

Я преследовал каждый её сон. Я преследовал её, но больше не приближался к ней ни на шаг. Просыпаясь в холодном поту, она понимала, что начала сходить с ума, от своего же пожирающего червя совести.

Вина сжирала её изнутри, как будто каждое её действие, каждое слово, которое она когда-то произнесла, теперь оборачивались против неё. Всё, что когда-то казалось знакомым и безопасным, стало чуждым и враждебным.

Сплетни о случившемся разлетелись по всей школе, и всё изменилось. Все начали смотреть на неё с презрением. Она уже не была той Таней, которую все когда-то знали и любили. Теперь она была той, кто обвинила невиновного, и этого ей никто не простил, кроме одного человека — меня, Кострова Егора Алексеевича.

Павлинова в какой-то момент перестала посещать школу. Тот случай, тот момент ссоры, когда мой товарищ Саша в гневе начал обвинять её при всех, был тем последним ударом, который добил её.
Таня не выдержала, и её мир рухнул. Она больше не могла держать в себе эту боль и несоответствие. Она истерически кричала, не в силах справиться с потерей и с тем, что я исчез, оставив её одну с этим, собственным кошмаром. Она не понимала, куда я ушёл и почему, ведь простил её.

И когда обеспокоенная мама стояла в дверном проёме её комнаты, Таня глядя на неё, видела меня. Она видела меня во всем — в её глазах, в её движениях, даже в той тревоге, с которой мать звала её по имени. 
Воспоминания словно накрыли её с головой. Я был там, в её памяти, где-то в прошлом, когда однажды приехал к ней ночью и разбудил её из глубокого сна. Она тогда ворчала и пыталась прикрыться одеялом, а я лишь смеялся. И вот теперь этот момент вспыхнул у неё в голове так резко и ярко, что, казалось, она могла почувствовать мой голос, мой запах, моё прикосновение, мой смех. 
Таня кричала. Кричала ещё громче, потому что я был везде. В её комнате, в её доме, в каждом отражении, в каждом звуке. Её мама пыталась удержать её, пыталась успокоить, но Таня была словно в плену тех образов, которые не исчезали. Они только становились ярче, сильнее, заполняя всё пространство вокруг. 
Я был там для неё, но лишь как тень, которая теперь не оставляла её в покое.

Мама пыталась утешить её, но слова Дианы не доходили. Её руки тянулись к дочери, но она, казалось, уже не могла её поддержать даже простыми объятиями. Отец стоял в углу, смотря с грустью на засохшие красные розы, которые я когда-то оставил для неё, и на Мишку — того самого красного медвежонка, который теперь валялся на полу, как забытая игрушка. Взгляд Давида был полон сожаления, и, возможно, он тоже понимал, какого было горе его дочери.
Маленькие брат и сестра переживали, плакали в стороне, тихо, почти невидимо, каждый день слушая крики старшей сестры, не зная, как ей помочь, но чувствуя, что её боль стала частью их жизни.

И однажды утром Таня лежала на полу, с бледным лицом, будто совсем потерявшаяся. Вокруг неё валялись ножницы и пакет из под рассыпчатого белого порошка — пустой, как и её попытка убежать от боли.
Её длинные, когда-то шикарные волосы теперь были неаккуратно отрезаны под каре, и этот жест стал символом её отчаяния. Как если бы пыталась стереть себя, уничтожить что-то важное, что было связано с её прошлым.
Павлинова пыталась усыпить свою депрессию, усыпить тоску по мне, но ничего не помогало. Все её попытки казались тщетными, а боль внутри неё только росла.

***

И однажды моё имя в списке учеников одиннадцатого «А» класса вычеркнули, и никто не знал, почему. Однажды я сменил номер телефона и завёл новые страницы в соцсетях, о которых никто так и не узнал. И однажды, в какой-то момент я понял, что должен уехать. Просто исчезнуть. Я собрал свои вещи — всё, что было действительно важным, уместилось в одну сумку. Попрощался со своими родителями, которые отпустили своего сына в свободное плавание, словно понимая и принимая моё решение. Да, конечно, они спрашивали: зачем и почему? Но я только мог им ответить:
«Так будет лучше». И попросив молчать, уехал.

Я не окончил школу. Не сказал ни слова своим друзьям, ни Плющину Саше, ни Никите с Лехой. Не написал никому из тех, кто раньше был рядом. Просто ушёл в никуда, оставив всё позади, как ненужную часть себя.
Я не знал, от чего именно я убегал:
От чувств, которые вновь яро могли проснуться к ней, те, что всё равно сидели глубоко внутри меня, несмотря на всё, что случилось? Или убегал к возможности начать жизнь с чистого листа, избавиться от прошлого, которое не отпускало?
В любом случае, страх, что это снова случится, что я снова буду привязан к этим воспоминаниям, боли и унижениям, только усиливал желание скрыться от всего этого.

И я часто следил за своими друзьями в соц-сетях, не раскрывая свою личность, наблюдал за их жизнью. В какой-то момент, это стало привычкой — скрытая попытка быть близко, не будучи рядом с ними.

Прошло не так много времени, и однажды в октябре месяце, того выпускного года, я зашел в больницу, где лежала подруга Тани, Желтова. Настя была в коме, и, кажется, я ещё надеялся, что она поправится. Я считал, что это конец для нас обоих, но всё равно пытался убедить себя, что она выйдет из этого состояния, хоть ей и не давали шансов.
И вот, когда я подошел к её палате, я вдруг почувствовал, как пустота охватывает меня. Постель была заправлена, как будто она никого больше не ждала. Я открыл дверь, вглядываясь в пустое пространство, пытаясь понять, что произошло.

Медсестра, старшая, вошла, и я не мог сразу спросить, но сдержав дыхание, озвучил её имя, не зная, что меня ожидает:

— Здесь кажется была Анастасия Желтова? - произнёс с доброй улыбкой. — Я её друг.

И слова, которые на меня обрушились, стали для меня как гром среди ясного неба:

— Ох, думала вы знаете... Примите мои глубочайшие соболезнования... - вздохнула девушка, и в её взгляде читался этот мрак. — Анастасия ушла из жизни буквально вот, позавчера...

Слова её смерти, произнесённые с таким спокойствием, ударили по мне сильнее всего. Всё, что я когда-то знал о жизни, о боли, о ней, вдруг стало неважным. Она ушла, и я так и не понял, когда это всё закончилось для меня.
Настя так и не справилась...

И тогда, стоя в стороне, пытаясь не попадаться никому на глаза, в густой тени деревьев на краю кладбища я наблюдал за всем, что происходило из другого мира. Настю провожали в загробный мир. На душе у меня царил мрак — тяжёлый и удушающий, словно надгробная плита, которую опустили на сердце.

Родители Насти сходили с ума. Их стоны и плачь разрывали тишину. Они держались друг за друга, но это не спасало от ужасающей пустоты. Рядом, на самом краю свежевырытой ямы, сидела Таня. Она была в истерике, сжимая себя за плечи, будто пытаясь удержать то, что уже давно рушилось внутри.
Плющин Саша стоял рядом с ней. Неохотно, но он обнимал Таню. Его взгляд был тяжёлым, полным противоречий, но он держал её, несмотря ни на что. Даже несмотря на то, что случилось между нами всеми. Он не говорил ни слова, просто поддерживал её, потому что знал — одноклассница больше не справится одна. Вокруг стояли все наши сверстники, весь наш класс и учителя.

Они все чувствовали двойное горе. Потеря Насти стала для них ударом, но они потеряли и меня, хотя никто об этом не говорил вслух. Для них это была утрата двух друзей, двух людей, которые когда-то были частью их жизни.
Я смотрел на эту сцену и чувствовал, как моё сердце словно окаменело. Хотелось подойти, сказать хоть что-то, но я знал, что мой выбор уже сделан. Я стал тенью, призраком в их жизнях, и теперь мог только наблюдать издалека, как они пытаются справиться с тем, что осталось. Мне казалось, что моя жизнь только начиналась, но она остановилась, в смятении, всё менее желаемой для меня. Я ушел из их жизни вместе с Настей. Кстати я её видел! Она по-прежнему светится, только теперь ярким лучом солнца, что стало напоминанием о ней.

***

И порой, нужно потерпеть крушение, прежде чем твоя жизнь изменится в лучшую сторону.
Так Таня и изменилась. Она стала чем-то неузнаваемым, словно: павлин, когда-то играющий с огнём, но в какой-то момент попавший в свою собственную ловушку. Костер сжёг эту гордую птицу, расплавил всё, что было, все казалось яркие и красочные перья, но этот пепел — стал её спасением. Это было что-то совершенно новое. Павлин не исчез, не растворился. Он превратился в золотую, ещё более яркую птицу, восставшую из пепла, удивительно сильную, отзывчивую, но всё-таки обречённую быть вечно изменённой.

И я часто размышлял о том, как она менялась. Иногда, гуляя по ночному городу, я представлял её на той крыше метро «Красные ворота», где мы когда-то сидели вместе.

И Таня действительно часто проводила время там одна, с красным медведем в руках, который однажды подарил ей с трепетом в сердце.
И я знал, что каждое утро, каждый рассвет она встречала со слезами на глазах. Эти слёзы были горькими, и в то же время теплыми — они стали частью её.
Я видел её, как она сидела на краю крыши, наблюдая, как первое светило разгорается в небе, а её тень не оставляла следов.

Таня была не той, что была раньше, но она всё ещё была... Как-то всё ещё жила, несмотря на всё, что случилось. В её глазах было что-то странное — не то, чтобы это была боль, а скорее сила, которая была обречена быть с ней теперь навсегда. Она стала тем, что перешло за пределы того, что можно было пережить, и теперь была неким символом того, как можно стать чем-то больше, чем просто человек с однажды гордым сердцем, но теперь оно растопилось под теплым пламенем костра.
Павлинова стала тем, кто встал из пепла, но уже с совершенно другой судьбой.

Да, она всегда меня любила, но гордость и эгоизм, захватили её сердце почти не оставляя места для слов о любви. Не оставляя место для взаимности, которую она глушила в себе, через тени своего эгоизма.

Наша Таня громко плачет, уронила в речку мячик...
Тише Танечка, не плачь, не утонет в речке мяч.

***