Несчастные
Блеклая капля упала с запястья. Такая бледная и скучная, не горячая и не холодная. Ничем не обозначившая себя, однако замеченная по наитию. Или же от усталости взгляда, что слишком долго смотрел в бездну. И стоило его отвести – она посмотрела в ответ. Да и зарычала недовольно:
– Да труп кромсать – толку больше! – в черноте волос Твои демоны едва проглядывались такие же черные глаза и зубы, скалящиеся на меня. – Мешать не будет, а отдача та же!
Ещё одна неприметная капелька выглянула из уколотой «зубчиком» ножа кожи. Такая обычная... моя кровь. От неё ни боли, ни чувства, ни ответа. Стряхнув её с руки, я вернул своё впустую растрачиваемое внимание «девятке черви».
– Так сдохни же, паразит! – бросившись на меня, Твои Демоны раскрыла пасть, точно собираясь вгрызться мне в шею, вместе с тем направляя колющий удар в бок, за пределами поля зрения.
Не видя ножа, я ощущал движение её кисти, что аккумулировала черноту. И как бы напряженно не смотрела в меня бездна, такого я не мог оставить без внимания. Но и сил во мне уже почти не оставалось. Никак не удалось бы обогнать тьму, что вот-вот должна была поразить меня. Уж точно не бегом спиной-вперёд. Однако тело подсказало ответ, доверившись гравитации, упав. Быстро сменившийся угол обзора явил знакомое зрелище – ускользнув от вспарывающего брюхо укола, я невольно подставил кисть, что нашла на «пилу», пролетевшую вплотную к ней. И её «зубья» снова окропили бетон моей вялой кровью, что забыла даже, как красиво проливаться. Что удивительно, падение оказалось мягким, теплым и шумным:
– Куча мала! – довольно заголосил подо мной Песик.
– Куда полез?! – зашипела Твои Демоны. – Прирежу!
– Ура! – с легкостью скинув меня на холодный пол, ожидаемый мной секундой раньше, ликовал мальчишка. – Давай-давай-давай!
– Щас сблюю, – тускнея, харкнула девушка, выбрасывая оружие за спину.
– Тебе плохо? Очень плохо? Очень-очень плохо? – с улыбкой вертясь вокруг Беси, подпрыгивая и выбрасывая руки над головой, интересовался Песик. – Что мне сделать, чтобы тебе стало ещё хуже?
– Продолжать жить... – отмахнулась Твои Демоны, плюхаясь на месте. Обратив на меня посеревшие глаза, та слабо ухмыльнулась. – Прикинула тут, Ты-то ещё ничего оказывается. Руку гони.
Не дожидаясь моего понимания и действия, она пнула моё предплечье, отрывая его от пола, и схватила ладонь за пальцы. И её пасть всё же достигла меня, укусом стягивая кожу на месте свежей раны. Твои Демоны пила, пускай этим словом процесс было трудно назвать, мою кровь. Не в первый раз, не особо этим увлекаясь, без видного удовольствия. Достаточно жестко и болезненно. Отбросив руку обратно в пол, отфыркиваясь от вязкости и неприязненно кривя лицом, та привычно поглядывала на меня. Даже не видя того взглядом, я чувствовал её колеблющиеся волны. Волнения неясных ожиданий.
– Почему? – интерес перебарывал становящиеся привычными боли. – Песик же лучше дерется.
– И шо, мне должно быть не блевать на это? Знаю его махи и пинки, тошнота сплошная. А Ты хотя бы лыбу не давишь, когда режут, – шикнув на Песика, чтоб тот перестал виться рядом, Беся дополнительно толкнула его в ту же сторону, куда улетел нож. Шипящий голос тускнел, становясь тише. – Хотя всё равно бесишь, сдохни уже, глаза мозолишь.
– Мозолю?
– Ага, рожа у тебя... – мельком глянув на меня в очередной раз, она с усилием отвернулась, чуть синея. – Ага, так и сказала.
В глубине тьмы едва-едва плескался цвет. Синева, борющаяся за своё проявление на поверхности, противясь всепоглощающей тьме. Вглядываясь, я вдруг провалился в неё. Во тьму... а в ней – в омраченный ей омут. Вдох – легкие заполнились вязкой слизью, в горле встала кость. На грудь и руки опустились гири, так напоминавшие формой подошвы ботинок. А до ушей донесся многоголосый вопль:
– Урод! Тупица! Размазня!
Лишенный голоса, стремительно теряя силы, я слышал беспомощные всхлипы. Мои? Да... Но и его, рядом. В размытой темной бездне, в которой я тонул, прижатый ко дну, я видел знакомую фигуру. Знакомую... не мне, но ей. Мальчик, трясшийся рядом. Он был таким же. Боялся, плакал, дрожал. И я... она взяла его за руку. Больше, им не нужно было страдать по одиночке. Одним целым – справлялись, точно деля обиду и страх пополам. Однако голоса становились всё громче, ненавистнее:
– Да убейся Ты уже! – я?
Всхлип. Лишь один, её. Но рука была в руке – я это чувствовал. Обернувшись, она увидела его. Мальчик... не плакал. Он непринужденно улыбался, мягко шепча:
– Чего плачешь? Всё же хорошо. Меня вот... не ранят их слова, – прикрытые глаза, чуть приоткрытый рот.
Рот сомкнулся, затылок ударился об стенку. А всё из-за ботинка, прилетевшего по подбородку. Мальчик свалился со сдавленным стоном. «Но пинки-то ранят» – раздалось беззвучно. Лишь в голове. С уст не сорвалось и слова... грудь заполняла вязкая, черная слизь. Медленно поднявшись, ползя спинной вверх по стене, мальчик тоже был безмолвен. Свободная, сложенная ладонь, подрагивая, вылезла из кармана. И потянулась ко рту. Тонкие пальцы просунули что-то маленькое, белое и круглое в горло. Таблетка. Проглочена с трудом. С тем его стенания стихли. Он больше не плакал. Никогда. Нет, он улыбался... и даже глухо, тихонько смеялся:
– И пинки-то не ранят, – в горло потянулась ещё одна таблетка. Ещё и ещё, одна за другой, горстями высыпаясь из кармана. – Больше нет...
Но и без плача голоса над нами не стихали. Наоборот, становились громче. А удары – ненавистней. С большей силой, чаще, больнее. Мне? Ей? Не ему... ладонь мальчика запихала в рот целую горсть. Челюсти вяло жевали. И его рука... отпустила её. Опустилась. Глаза закрылись, тело повалилось вбок. На чужое плечо. Её ладонь слабо потянулась к чужому запястью. Пульс грохотом отдается по всему телу. Быстрая, беспрерывная дробь. Лихорадочный стук! Тук-тук-тук-тук-тук! Обжигающий жар кожи.
– Ранит... – в последний раз содрогнулись губы. – Слабость.
Удар... ничего. Ничего... удар. Стук – холод. Тишина. Тишина... и холод. Пена, падающая со рта. Улыбающегося. Теперь навсегда. И тогда, с её лишенных голоса губ слетело имя:
– Блэйк, – внезапно находя путь кислороду в легкие, в миг на полторы секунды короче одной оказываясь на полу клуба, будучи самим собой, вне необъятной тьмы, проронил я.
– Чего?! – вскочив на корточки, Беся отгородилась от меня руками. Все пальцы скрючились в напряжении, грозя «когтями». – Чё Ты вякнул?
Сбивчивое, беспокойное дыхание и сузившиеся зрачки Твои Демоны дисгармонировали привычному образу – неизменная готовность наброситься и отнять жизнь никуда не делась, но приобретала непривычный тон. Рефлекторный, отчаянный, защитный. Не самостоятельный, а вынужденный. Она... боялась? Однако её чернота не растворялась в ином цвете. Наоборот, лишь сгущалась, стекаясь вглубь. Сжавшиеся зрачки не давали спуску сгусткам черной слизи, всё льющейся и льющейся внутрь неё.
– Блэйк... – повторил я, вглядываясь в замершее выражение лица девушки. – Уильям Блэйк, поэт. Он тебе знаком?
И в этот миг чернота, переполнявшая девушку, то ли от давления, то ли по иной причине, заколебалась. Надувшись пузырями, она вскипела, расширяя зрачки-воронки, что подарили ей выход. Оскал и рык брызнули в меня черной слюной, глаза излились взглядом беспросветной ненависти. Она повалила меня спину, не без участия ведомой ей Твои демоны – девушка нависла надо мной, вселяя (или, точнее, вливая) страх в меня. Комками, хлюпающими об моё лицо, впитывающимися в кожу и покрывающими её чумными пятнами.
– Нет, нет, нет... – ледяное дыхание, хладным дымом застилающее глаза, отнимало способность думать. – Такого знать не знаю. Не ври мне, Тень. Ты говорил о другом. О нём.
– О нём, – безвольно повторил я, не способный придумать ответ, что вёл бы куда-то. Меня вела напитывающая меня чернота. – Да.
Признание не освободило меня от чувства, сковавшего тело. И я не сразу смог понять, что никто меня уже не держит. Когда дым развеялся, она уже была в своем местечке – под двухъярусной кроватью. Мой неосторожный взгляд пронзился уколом – её краткого хищного взора.
– Кто Ты вообще такой, – процедила сквозь зубы Твои Демоны. Но стоило мне приоткрыть рот, та рявкнула: – Варежку схлопнул. Мне, собственно, до звезды. Будь Ты хоть мой давний одноклассник, ничего изменить это не может. Все вы – одна фигня.
– Одна?
– Тебе пасть шкафом придавить? – огрызнулась Беся. – Лишь бы пролепетать... А толку с тебя – ни черта. Не можешь даже послать меня. Ну и как такого порешить?
Мне хотелось спросить, уточнить, пояснить. Но я молчал, лишь смотря на неё – окутанную чернотой, изливающую её из себя. Тем самым – свободную от переполнения ей.
– «Убейся» – так нам говорили, – произнесла Твои Демоны вкрадчиво, смотря на свои грязные руки. – Без сил пошевелить и пальцем? Ага, уже побежала. Будто бы сама об этом каждый день не думала... Будто мне не хотелось прекратить всё каждую гребанную секунду.
Её ладони дрогнули – на малейшее мгновение – и сжались. Черные кулаки уперлись друг в друга до хруста. Зубы стиснулись до дрожи и помутнения в глазах. И в момент всё напряжение вышло с шипящим вздохом.
– Он убился. Послушался, получается. Так было проще, это понятно. А вот я... не послушаюсь. Не буду такой же слабой. Стану сильной, насколько позволит клуб, – ровный голос не имел какой-либо окраски. Без драматизма, без чрезмерной уверенности. Черным по серому он диктовал реальности свои положения. – И умру. Умру, унеся за собой многих. Тех, кто ненавидит меня. А ими будут все, способные ненавидеть. Пережив весь сброд, стану сильнее. И тогда... В аду, бездне, выгребной яме — куда бы там не стекались отбросы — найду его. Найду этого слабака, – слегка повернув голову, она искоса глянула на меня. – И буду защищать. Умерев куда сильнее, чем была, когда он наложил на себя руки, точно смогу защитить его. По ту сторону уже не буду такой слабой, как тогда. И защищу его.
Напряженно стиснув зубы, Твои Демоны всё сильнее косилась на меня, вскоре смотря напрямую. Выжидающий взгляд проверял меня, точно бомбу, которой только что перерезали провод. Нужный ли? Взорвусь я или нет? Но что интересней – какой результат ей нужен?
– Вот, чего хочется мне от жизни, – продолжила она, в ответ на моё безучастное молчание. Прыснув, Беся вскинула руки перед собой, повышая голос: – Ну давай, смейся надо мной. Давай, Ты, хохочи во всё горло! Скажи, какая тупая, и как Ты ненавидишь меня! Мне не привыкать, не стесняйся! Скажи так разок, и я затолкаю твой язык тебе же в глотку. Твой бескостный язык и все зубы, сперва горстью, а потом один за другим! – вопреки тому, что голос перешёл в крик, он вязкой грязью стекал в мои уши, приглушая себя. – Знаешь почему? Потому что к тому времени болевой шок пройдет, и Ты будешь чувствовать каждый. Буду пичкать тебя твоими зубами, лишь осмелишься сказать, что Ты на самом деле обо мне думаешь!
Нетрудно было пропасть в беспроглядной тьме, которой обволакивал пропитанный едкой ненавистью крик. Кто-то словно выключил свет, и без того едва дававший разглядеть очертания логова. Но не в том даже беда – никакой лучик света и не мог вывести из этого туннеля без конца. Негде ему было брезжить, не было сияния, обещанного нам кем-то забытым.
– Что за крик, а драки нет? – но и без света к нам ниспустился цвет. Красный, уверенно выуживающий мой взгляд из мрака, направляющий на себя. – Тренировка выглядит иначе! Я-то знаю, сам не раз проводил вам.
– Закончилась, от них тошнит, – рычаще бросила Беся, отпинывая ко входу Песика, подползшего ей в ноги.
– Настолько, что с улицы слышно проклятья? – с довольной ухмылкой протянул Герой. – Приму за успех, очередной на счету у Ты. Заслуживаешь похвалы...
– На место моё метим? – с претензией воскликнул Ромео, спускающийся внутрь следом за лидером. – Стихи плетём, раскинув сети? Я б прекращать пора, не то... не восхититься детвора – Герои не поют баллады, им подвиги иные на... нады? – с сомнением прервался поэт.
– Нужны? – глубоко выгибаясь назад, твердо уперев руки в бока, простодушно подкинул вариант Герой.
– Кругом одни поэты! – разразился тот под скрип дивана, принимающего Шекспира в глубокие, до хруста досок, объятия.
– А прав Ромео! – резко распрямляясь, щелкнув пальцами над головой, объявил Я. – Подвиги и награды – вот, что героично! Первые имеются, вторые уж найдем.
– И куда для этого пойдем? – мелодично поинтересовался Шекспир, саркастично прибавляя: – Не только же вернулись, нет-нет-нет... Усталости ни капли, бред.
– Думаю, сможешь угадать! – с задором хлопнув в ладоши, Герой взял короткую паузу, подходя к креслу-качалке в центре. Закинув на неё ботинок, тем самым сильно наклонив вперёд, он торжественно начал: – Чтоб было героично, отравимся ж...
– Сегодня мы... – со струнным перебором подхватил поэт, не задумавшись. А сделав это и что-то поняв, он окончил рифму, с недоверчивым взглядом обращаясь к лидеру клуба: – прилично.
***
– Можно... – с трудом выталкивая из легких пар, давясь и кашляя, я всё же не мог смирить одно стремление. – Спросить?
– А Ты, – прервавшись из-за лихорадочного кашля, с тем застревая на месте, не давая мне и прочим в цепи ползти дальше, Герой, что самое удивительное, с нескрываемым удовольствием досказал: – Уже!
– Почему это награда? – сотрясаясь, я невольно терся и бился о стены вентиляции, вероятно перекрыв свой голос металлическим шорохом.
Не сумев передохнуть от практических курсов самообороны с Бесей, мы приступили к новой попытке на вылазке с Героем. Песик и я всей клубной компанией оказались приведены к какому-то невзрачному одноэтажному зданию без окон. Таких хватало тут и там, но заметить их сложно – глазу не за что зацепиться. И одним единственным отличием этого от прочих был бледно-серый пар, безостановочно валивший через вентиляционную решетку над входной дверью. Песика, казалось, распирало энергией от визита в новое место, однако никто другой не разделял его настроя – на все его вопросы и восклицания ответы были кратки и пусты: «увидишь», «завались» или вовсе одна лишь ухмылка. Песика это нисколько не смущало, чего не могу сказать о себе. Что это за место такое и как оно связано с похвалой и наградой, которые упоминал Я?
– Потому-
Героя прервали грохот и последующее падение. Не только его, но и мое. Не только мое, но и всей оставшейся колонны, лезшей в это непримечательное здание через вентиляцию. Герой, под которым и обвалилась решетка, приземлился на колено, лишь самодовольно хмыкнув. И я, возможно благодаря регулярным тренировкам, упал не так болезненно, чтобы лишиться чувств. А что действительно вышибло из меня дух – так это скатившийся, как по горке, с прогнувшейся части вентиляции и плюхнувшийся мне на живот Песик. За ним попадали, хотя уж вернее, спрыгнули – Твои Демоны, Шекспир... За ним не был вытолкнут Хоть-Как. Феня, столкнувший его, возопил, что не хочет прыгать, рискуя опять подвернуть ногу или потянуть запястье. Но взятый со спины в объятия Иннокентием, он благополучно свалился вместе с ним. Не без истошного крика.
– Цел? Правда цел? – спрашивал сам себя Феня.
– Слава богу, цел, – прохрипел Пятый. – Помолившись за твоё благополучие, посмел нарушить твою волю... Несмотря на всё, Он остается со мной.
– Кошмар! – жалобно заскулил мальчишка, отталкивая Иннокентия. – Слава богу? Помолился? Лучше б за скорую смерть молил, безжалостный!
– Прости... – Пятый отступил в сторону, сложив руки перед собой и поклонившись. – Мне не дозволено желать смерти ближнему. Мне жаль.
– Не парься, – пробормотал Феня со слезами на глазах. Они с такой легкостью проступали ручейками на его щеках, будто стекая по протертым руслам. – С такой высоты всё равно не расшибиться. Слово эксперта. Да и я... слава богу, атеист.
– Ага, нет его. По крайней мере, в Упадке! – возвышаясь над остальными, вставая во весь рост, вставил Герой.
– Не о тебе было, – промямлил Феня.
– Я – Герой! – возразил Я. – Тут всё обо мне. Смотри! – показал он на прозрачную дверь, закрывающуюся в углу комнаты. За ней на миг промелькнула фигура, бегущая прочь. – Третьестепенные персонажи покидают первый план. Потому что его займу Я.
Повторившееся оповещение, не воспринятое мной в первый раз, прояснило ситуацию: «Внимание всем сотрудникам. Покиньте лабораторию через ближайший выход. Все двери временно разблокированы». Громкий, равнодушный голос объявил это ещё раз, пока за пределами этой комнаты раздавались шаги, мелькали фигуры в халатах. А указывающий на это Герой, освещаемый мигающим красным светом аварийного фонаря, застыл с широкой улыбкой на пылающем лице. Едва ли можно было на него не смотреть... Даже пар, поднимающийся от окружающего нас оборудования, не мог скрыть его фигуры – точно рассеиваясь перед его краснотой.
– Ну что же, время действия! – объявил он, раскинув руки в стороны. – Ни в чем себе не отказывайте! Прыгайте, бегайте... – полная уверенности речь прервалась неизбежным приступом кашля. Но переборов свои легкие, тот окончил речь: – Крушите, ломайте!
– А не вредно? – поинтересовался я, наконец сумев подняться на ноги. Выкашляв достаточно пара, чтобы говорить, смог даже пояснить. – Дышать этим.
– Очень! – довольно воскликнул Герой. – В этом-то и смысл клуба, если Я не изменяет память. Рисковать и умирать!
– Людям делом помогать, – встрял Ромео, опрокидывая стол с рядом колб, от которых вверх тянулись трубки, что и отводили тот белесый пар. – Хоть об этом не просили, нас на что-то породили! Вот и будет им урок... И ещё какой-то прок.
Стекло билось, бумаги разлетались. Комната была достаточно плотно заставлена, пока не оказалась разгромлена нами. В несколько минут пол оказался завален осколками стекла, залит странно пахнущими жидкостями и промокшими документами. А я наблюдал за этим, задаваясь вопросами. Однако сам, не зная ничего, что уже было не раз продемонстрировано, я не мог найти ответов. Оставалось спросить:
– Что это за место?
– О, Тени интересно? Уже думал, что не спросишь! – резко развернувшись на месте, Герой склонился надо мной, разя пылающим взором. – А ведь это место – похвала твоему труду!
– Похвала? – склонив голову, пытаясь не смотреть, я отступил на шаг назад, непроизвольно упирая зрачки в верхние веки, схватывая взглядом просачивающийся через них красный.
– Ну или награда, не суть. Суть в том, что Ты не прав! – его ладонь ударила меня в грудь, чуть не сбив с ног. Но тут же сжалась, схватывая меня за кофту под воротом. – И Я вновь берусь развенчивать твои теневые суждения.
– О счастливых людях? – моргая, я тщетно пытался расфокусировать взгляд.
– О несчастных! – с каждым словом его образ кристаллизировался. От блеска и глубины цвета казалось, будто Герой сложен не из плоти и крови, а из зерен граната. – Которых, Ты сказал, в Упадке нет.
– А есть? – спросил я, потому что не мог иначе.
– Пойдем, – бросил тот, утаскивая за собой. – Я покажу.
«Глупость» – подумалось мне. Зачем говорить «пойдем», если меня тянула его рука? Но оказавшись выволоченным в коридор, чуть отстав в нем от Героя, я осознал... что выволокли меня мои собственные ноги. А Я, махая мне с другого конца, лишь подгонял их красным кнутом.
– Счастье, как Ты уже должен был уяснить, не отсутствие горя. Без бед люди могут быть не счастливы, существуя и влача свои дни, месяцы и годы. Но и счастье в Упадке можно найти, если иметь цель и надежду! – рассудил он, облокотившись о стену подле невзрачной, но в отличие от соседних, непрозрачной двери. – Ну а что насчет несчастья? Как можно быть несчастным в Упадке, где всякий человек сыт, одет, имеет крышу?
– Нельзя?
– Льзя! – возмущенно всплеснув руками, Я выпрямился, вставая перед дверью. – Ещё как!
С треском замка и ударом о стену с другой стороны, преграда исчезла с пути, стоило ей встретить подошву кроссовка Героя. Но ещё за миг до этого я почувствовал холодок, просочившийся через щель под дверью. И теперь, когда его распространению ничего не препятствовало, он пробежался фиолетовыми мурашками по всему моему телу. От пяток до макушки, могильный мороз наполнял конечности тяжестью, раздувая их. Стопы задубели и не могли сделать шаг, а пальцы-подушки отдавались вялостью в руки, оставляя их безвольно свисать. Так бы я и застыл в проходе, не втолкни меня внутрь Я. Краснота с его рук омыла меня, чуть согревая. Давая не упасть, перевалившись с ноги на ногу. Но не только на свою – фиолетовый хлад комьями снега налип на стопу, вмявшую чужую голень. Глаза, едва начавшие различать что-то в полумраке, встретились с другими, смотрящими в никуда. Или, вернее, никуда не смотрящими. Уже не умеющими это делать.
На полу лежало тело. Не мертвое, судя по мягкости и слабым колебаниям. Не живое, потому что признать его таким было попросту противоестественно. Впалые щеки, иссохшие приоткрытые губы, пустые глаза. В этом лице было меньше жизни, чем в мраморном изваянии. Завернутое в простыню тело почти неслышно выпустило изо рта воздух, когда я сместил ботинок с его ноги на пол. Фиолетовые руки, лишенные текстуры, волос, объёма, тонкие и плоские, вяло потянулись к стене. А коснувшись её пальцами, тело опустило веки. И таких тел, раскинутых по тесной голостенной комнате, было неописуемо много. Руки переплетались с ногами, вдоль и поперек, напоминая больше содержимое захламленного пенала, нежели людей. Вдоль стен виднелись крюки, с которых свисали кожаные наручники. Свисали недвижно и глухо, будто сознавая свою ненужность. Ведь этими путами никто не был скован.
– Что это? – обернувшись через плечо, обратился я к Герою.
В короткий миг оборота я успел заметить напряжение во взгляде Я. Красный пылающий взгляд посинел, оборачиваясь тем же фиолетовым. Но светлее. Проследив за взором Героя, я высмотрел в людской вязи отдельную фигуру – крохотное худое тельце с длинными бледно-желтыми волосами. Однако в тот же миг мои глаза притянула концентрированная краснота, сжегшая всю синеву и мороз.
– Здесь их называют «испытатели»! – заливистый голос разошелся по комнате волнами, беспокоя тела. – Горожане, добровольцами записавшиеся «испытывать» особые фармакологические препараты, разрабатываемые здесь, – вскочив внутрь, перепрыгивая спины и головы, Герой свалился спиной на пол.
Закинув руки за голову, тот улегся по удобнее, закинув ноги на чьё-то бедро. Настойчиво глянув на меня с уверенной ухмылкой, переходящей в оскал, Герой перевел взгляд влево и тут же вправо, меча красные стрелы. Мой взор уподобился его, следуя за ними. Тела едва скрывали халаты или простыни, иногда и вовсе ничего. На плечах некоторых я смог разглядеть обхватывающие их хомуты или просто плотные тряпки. А ниже по рукам – россыпь мелких точек, потемнений на бледной тонкой коже, сквозь которую с легкостью проглядывались вены. Если повязки были у некоторых, то фиолетовые точки – у всех. И у той длинноволосой фигуры, на которой вновь задержался взгляд Героя. Открытыми глазами не смотря на него в ответ, она чуть возвышалась над другими, полусидя, спиной упираясь в стену. Из её плеча, из одной из точек, торчала иголка, свисая вниз маленьким пластиковым конусом. Подобно густой капельке слюны, тянущейся к полу с уголка её губ.
– Наркотики, – всплывшее из глубин сознания слово неосознанно сошло с уст. А затем приняла привычную форму: – Наркоманы?
– Ужас! – воскликнул Я, выпучив глаза. – Не подобает Тени быть таким проницательным... – его губы переломила улыбка, капающая синим внутрь.
– Тени ложатся туда, – подняв голову к потолку, я посмотрел на перегоревшую лампочку. – Куда не достает свет
– Верно, тебе это место должно быть к лицу, – усмехнулся Герой, перекатываясь со спины на бок. В сторону длинноволосой. – Как и ей... Тряпке.
В отсутствии света и тепла темно-фиолетовый хлад царил здесь самозабвенно. Но Я не давал забывать о том, что он Герой. Никому и ничему. Красный пробивался паром к потолку, борясь с её атмосферой. Напряжение копилось в красных облаках, прежде чем поразить молнией этот мороз. Гроза в метель... Абсурд – вот, что героично.
– Когда разбегаются халатики, приезжают охранники, – неожиданно серьезным тоном заговорил Я. – И в прошлый раз мне удалось выползти из шахты. Как и другим. А она... осталась тут. В этом грязном, темном месте. Уж год прошел, кажется, – руки сжались в кулаки, краснея и добавляя жару. – Здесь нет и лучика надежды. Без неё стремления гаснут быстро.
Взбудораженные искрящимся током тела изгибались и стонали, кто расползаясь из переплетения, а кто сползаясь в новые. Хрипы сходили с губ, поднимаясь к красной дымке, соприкасаясь с ней и тут же ниспадая. Опуская за собой паровую красноту, смешиваясь с ней в более плотный ледяной туман. И она тоже корчилась от изнеможения – бледные волосы Тряпки затрепыхались с движением головы... бившейся затылком о стену.
– Но это исключение. Большинство здесь, как уже говорил, добровольно, – поднимаясь в сидячее положение, Герой щелкнул пальцами, притягивая мой взгляд. – Видел, как люди записываются, не желая продолжать ходить на рутинную работу. Или от слабости, старости. И, как удачно, тут как тут подворачивается предложение – прежняя плата, никакой работы, только знай, что руку подай, таблетку запей... Без труда и что-то новое. И вот! Теперь они вовсе не пленники рутины! А всего-то собственного тела и этого места, в котором оно может получать препараты, без которых ему уже не справиться. Разве не чудно? – с безумной улыбкой в тридцать два зуба и пылающим жаром в глазах спросил он.
Стук сердца напряжением ударил в грудь. Болезненно застучали сосуды в ушах. Испепеляющий взгляд вскипятил голову, пока ноги вновь вмораживало в пол. Он ждал ответа. Но...
– Не знаю, – я тоже его ждал. И потому задал вопрос: – Чудно?
Хлопок прервал контакт глаз и кипячение моего котелка. Герой хлопнул себя по лицу, звонко рассмеявшись. И затем, так же резко смолкнув, он раздвинул пальцы, глянув на меня потухшими черными очами. Короткий выдох свел губы в непринужденную дугу, легкую, насмешливую улыбочку:
– И снова Ты как в первый раз. Тень... убоявшийся взглянуть глубже, – руки опустились на пол, толчком возвышая Героя на ноги. – Чудно! Ведь это работа тем, кто совсем ничего не может. И потому в Упадке любому найдется работа. И Ты был бы прав тогда, про несчастных, если бы эта работа не загоняла в угол, заковывая в клетку плоти! Зависимость, порождающая отчаяние! Вот тебе и отрицательная глубина, наивный Ты!
Отчаяние. То, что противоположно надежде. То, что овладело несчастными, ползающими по полу в агонии, в которую их ввергало одно только напоминание об их существовании. Чувство, сковырнувшее их гнойный панцирь зависимости. Разлагающей, но в то же время консервирующей. Холодной, жестокой... фиолетовой.
– Зачем это? – спросил я, не понимая жестокий замысел сбежавших. – Халатам.
– Кто бы знал! – махнул рукой Герой, сметая холод со своего пути, рывком покидая каморку. – Пока не представилась возможность задать вопросы. Они разбегаются, как таракашки!
Сбитый им с ног, я, тем не менее, оказался близко к двери. И, вопреки онемению холодящего отчаяния, я вышел следом. Словно подтягиваемый Героем к себе красным хомутом на плече, ведущим от него ко мне.
– Ну а Я, – доносился его голос издалека, уже в другой комнате. Куда и меня завела красная нить. – Делаю, что у меня выходит лучше всего! – его речи аккомпанировал грохот, треск и дробь обломков по полу. – Мешаться и откладывать неизбежное!
Системные блоки, выпрыгивающие из-под столешниц, клавиши, прилетающие в лицо... Вспыхивая не паром, но яростным пламенем, Герой с улыбкой устраивал погром в комнате с рядом столов с мониторами. Те, ещё включенные, разбивались, всеми цветами переливаясь в трещинах. Красный, желтый, синий... Но не тот красный, что велел действовать, ведя за собой. Не тот желтый, что сковывал улыбку, вызывая дрожь. И не тот синий, что заставлял пожалеть, лить слезы. Не живой, электрически ц в е т. Погасший, в свете огня Героя.
– Не будет шприцев под ногами, не будет ползучих в подворотнях! – ликовал Я, запрыгивая на стол, как на доску для серфинга. – Никакой дряни на улицах! Только Я!
***
– Уж прошу, Я, поскорей! – приложив руку ко рту, криком тянул Шекспир в сторону вентиляции над головой. – С тобой будет веселей...
– Быстрее, быстрее! – нетерпеливо тараторил Песик, выпрыгивая на выбитой решетке, почти доставая кончиками пальцев до шахты. – Хочу поиграть, побыстрее!
– Да дали бы уже мне тут разобраться, – ворчливо прошипела Беся. – Ад замерзнет, пока этот вылезет.
Грохочущий шум вентиляционной шахты усиливался до того момента, как из неё показались ботинки. Пятясь ногами вперёд, Герой вскоре стал нелепо болтаться нижней частью тела, прежде чем свалиться спиной на спину Песика. Мимолетный тихий взвизг сменился сдавленным хохотом, полностью скрытого под тушей Я мальчишки.
– И что за суета да без меня? – спросил Герой, поднимаясь и поднимая взгляд на Ромео.
– А Я сам посмотри да затем посуди, – вращая кистями, поэт указал пальцами в сторону, заслуживающую внимания. – Нам сказано – ждать, главного звать... Сударь немного взбешен. Молвит, наш век пред-
– Как насчет того, чтобы заткнуться, клоун, – прервал его грузный мужской голос. Держа руки на весу, он направил их на поднявшегося Героя. – Это ты?
И направил он не только и не столько руки, сколько вещь ими удерживаемую. Металлическое оружие с частично деревянной рукоятью. Но не такое тонкое, как ставшие привычными ножи. Да и вряд ли им можно было порезать. Стоя от нас на расстоянии около дюжины футов, – или же дальше, отчего-то числа перестали всплывать перед глазами, – он всё равно представлял угрозу. Серое дуло револьвера смотрело своей маленькой черной точкой прямо на Героя. И тот, приняв свой самый серьезный вид, ответил:
– Нет, вот – Ты, – указав на меня пальцем, произнес он. – А я – Я.
Мужчина, не меняясь в лице, стоял неподвижно. Твердо держа оружие обеими руками, он не сводил взгляда с Героя. Поверх его потрепанного темно-серого пиджака был натянут ремень, проходивший под руками. На него крепилась рация, упиравшаяся антенной в напряженное плечо. Большой палец поднялся на рычажок за барабаном револьвера. Прошло несколько немых секунд, прежде чем он снова подал голос:
– Я знаю, что это ты, – строгим тоном диктовал мужчина. – Тот, кто в прошлый раз испоганил данные, отбросив прогресс исследований на месяцы.
– Нет-нет! – запротестовал Герой, замахав руками перед собой. – Я тот, кто и сегодня испоганил данные. А также опытные образцы, оборудование и ещё туалет немножко-множко затопило. Всегда пожалуйста!
– Не играй со мной, шкет! – подняв голос, мужчина, однако, не заглушил щелчок опустившегося рычажка. – Если только сдохнуть не хочешь.
Эти слова будто остановили время. Или же оно просто перестало иметь значение. Герой, раскрыв рот и выпучив глаза, одурело смотрел на мужчину. И его ответный, бессодержательный взгляд наполнял грудь Я воздухом. Губы схлопнулись, заперев его в надутых щеках. А затем... он переглянулся с Шекспиром, Твои Демоны, Песиком, Соней, Феней. Обращая к ним взор, Герой заражал их дуростью. Стоило и мне встретиться с ним взглядом, как я почувствовал это. Все как один мы резонировали этим ощущением. Мы чувствовали, что должны были сделать. Все вместе мы набрали грудью воздух, но не с тем, чтобы дышать. Ведь сказанное мужчиной могло вызвать у нас лишь одну реакцию. В готовых разорваться от натяжения легких нам
ХА-ХА-ХА!
Трясясь в едином порыве громкого и буйного смеха, мы не знали усталости. Краснеющие лица, жгущие легкие и давящие на глазницы глаза не мешали, но лишь распаляли смехотворное пламя. Боль с иронией напоминала о том, какая у нас была цель.
– Чего ржёте? – голос мужчины лишь чудом продрался сквозь гогот.
– И как же, скажи друже, нам не хохотать?! – взрываясь пуще прочих, возгласил Ромео. – Бугай собрался птичку червячком пугать!
Складная рифма забрала эту самую складность у общего порыва. Песик рухнул с ног, забив ладонями по асфальту, а Беся раздраженно прыснула от импровизации поэта. Да и я сам уж смеялся слабо, из последних сил. Но окончательную точку в этом действии поставил оглушительный звук выстрела.
– Чертовы дети! – гневно процедил мужчина, медленно опуская до того быстро поднятые к небу руки. – Это вам первое и последнее предупреждение, шпана. Я тут не шутки шучу, черт побери!
– Не поверишь, – уверенно, с улыбкой от уха до уха отвечал Герой. – Я тоже! Феня, твой шанс.
С этими словами он толкнул Феню в плечо. Достаточно грубо, чтобы сбить его с ног и заставить взвыть от удара коленками об асфальт. Но, несмотря на слезы и жалобные причитания, он послушно потопал к мужчине. Ковыляющим шагом, хромая на обе ноги, Феня шел на выставленный в его сторону револьвер.
– Стоять на месте. Не двигайся, мелочь! – кричал он приближающемуся мальчишке, что лишь бормотал себе под нос жалобы. – Оглохли что ли?!
Взгляд мужчины перебежал с Фени на Героя. Затем на меня, Ромео, Бесю, но не найдя ничего дельного, вернулся обратно к Фене и Герою, курсируя уже только между ними. Твердо сжимаемое в руках, плавно следящее дулом за подступающим к нему мальчиком оружие контрастировало с резким, слегка беспорядочно мечущимся взором.
– Как тут не оглохнуть!? – разразился Я, смотря на того с искренним недоумением. – Даже Соню таким мог разбудить, – небрежно оглянувшись через плечо, Герой разочарованно покачал головой. – А воз и ныне там, в стране грез!
– Стой, стрелять буду! – указательный палец мужчины, располагавшийся вдоль ствола, сместился к спусковому крючку. А беспокойный взгляд с упрямо плетшегося к нему Фени к Герою. – Остановите его, мать вашу!
Но Герой лишь улыбался. А мальчишка брел, подступая оторвав измученный взгляд от земли, с мимолетным просветлением взирая на черную точку в дуле. А то смотрело прямо на него, склоняясь всё ниже, подстраиваясь под низкого, горбящегося Феню. Его руки потянулись к манящей черноте. Дыхание мужчины участилось, глаза хмуро сошлись на мальчике перед ним.
– Пацан, немедленно остановись и-
Запнувшись о свою же ногу, Феня, чертыхнувшись, резко подался вперёд. Вспышка – и мои уши вновь поразил громоподный звук. Глаза увидели красный, но не пылающий. Фонтанирующая струйка крови брызнула назад и вверх от Фени, окропив и моё лицо. Ещё теплые капли холодили его, когда тело глухо упало. Поднявшиеся после выстрела руки мужчины позволяли ему беспрепятственно лицезреть истекающего кровью мальчишку. До того сфокусированный немигающий взгляд задрожал, лихорадочно захлопали веки.
– Ну что Момент, как тебе денёк? – закинув руки за голову, Герой развернулся на месте, облегченно вздыхая. – Не тот ли самый, чтобы умереть?
Его слова не встретили ответа, за исключением слегка удрученного выражения лица Иннокентия. Покачав головой, тот чуть разомкнул сухие губы, но не успел ничего сказать. Дважды хлопнув себя по щекам, Герой гулко свистнул:
– Пристала привычка, аж дольше Мига живет! – ухмыльнувшись, он огляделся, чуть задумавшись. – Ну тогда... Соня!
Оклик не смог пробиться сквозь плотный ватный туман в глазах Сони. Уже очистившись от заразы смеха, парень апатично глядел на мир сквозь мягкий, всеобволакивающий сон. Но куколка в красном капюшоне настойчиво звала его, второй и третий раз... А не получив ответа, врезала кулаком в живот Сони.
– Не слышит, так почувствует, – похлопав Марю по плечам, убеждаясь, что тот не падает, Герой направил его в сторону мужчины. – Хоть-Как, иди-ка под пулю!
– Надо?
– Надо, давай!
И он пошёл, спокойным ровным шагом. Но подойдя к мужчине почти вплотную, Хоть-Как оказался не на линии прицела. Ствол целился выше его макушки. Так он и заснул, вяло смотря сквозь стрелка перед ним.
– Будь добр, помоги джентльмену! – с задором наказал Я. – Ну давай же, приспусти! Слышишь, Соня? Помоги ему!
Волны крика, одна за другой, расходились по воздуху, кое-как, по капле, докапавшись через вату до ушей Мари. Неспешно подняв руку, он положил её на револьвер. Пальцы медленно обхватили дуло. И приставили его ко лбу. Однако руки мужчины остались вверху, дрожа над головой... пустые. Охваченный сожалением и ужасом взгляд с неверием в происходящее блуждал по трупу Фени. Губы беззвучно лепетали.
– Эх... – тяжело вздохнул Герой. – Не свезло! Рекорд не побьем, да и так неплохо вышло. Давай сюда пушку!
Стоящий с зажатым в собственной руке револьвером у лба Хоть-Как слегка посинел. Самую малость, ему было неприятно. Но эта неприязнь затерялась в тумане и забылась с обращенным ему криком:
– Эй, Маря, кидай пушку, говорю! Хоть-Как!
И он бросил. На удивление сильно, что Герою пришлось даже подпрыгнуть, чтобы поймать его. Заполучив его в свои руки, Я с детским восторгом округлил губы, рассматривая новую игрушку. А мужчина напротив, не выдержав дрожи в ногах, упал.
– Тяжелее, чем думал! – подняв его в прямой вытянутой правой руке, он закинул палец на спусковой крючок. – И не нажимается так просто... Так, он ведь сверху штучку опускал! – убрав указательный с крючка, Герой поднял большой палец на курок, с усилием надавив на него. – Взвезти! – прикрыв правый глаз и сощурив левый, навел его на мужчину. – Прицелиться! – вернул палец на крючок, с предвкушающей улыбкой затаив дыхание – И на...
Мужчина встрепыхнулся, приходя в себя. Зрачки испуганно расширились, охватывая Героя взволнованным взглядом. Выставив руки перед собой, он успел крикнуть. Его губы дрогнули дважды, зубы столкнулись несколько раз.
– ...жать! – но Я досказал одновременно с ним, и выстрел заглушил слова мужчины.
Пуля вошла в грудь. Спина рухнула на асфальт. Рукоять выпрыгнула из руки Героя.
– Отдача сильнее, чем кажется! – отметил он, покручивая кистью.
Револьвер грохнулся на голову Фени. С рассеченной переносицы заструилась кровь. И труп взвыл от боли:
– Мало того, что голова раскалывается! Мало этого звона! Так и лицо, лицо опять ломать! – плаксиво тянул Феня, барахтаясь по земле. – Проклятье! Черт тебя дери, проклятье!
– Тс! – недовольно цыкнул Я, хлопая тыльной стороной ладони по бедру. – Даже не один! Ну, феникс есть феникс!
Феня понемногу поднялся, держась за голову. На его макушке осталась колея, залитая кровью. Феня... феникс? То есть, Феникс – Феня.
– Не вешай нос, восставшая из мертвых птичка, – затянул Шекспир, плюхнувшись подле мальчишки. – Тебе ли не знать, что смерть – не самая любвеобильная сестричка!
– Заткнись-заткнись-заткнись! – с отчаянной мольбой бормотал Феникс. – Голова трещит по швам, больно, сволочь, больно!
– А сдохнул бы, уже не слышал! – вертясь круг Фени, перекрикивал поэт. – Зачем не умер? Не стал жижа? Твоя ответственность, парниша!
И хоть его выживание было странным, не этот вопрос бурлил в моей голове. Совсем другой, притягивающий взор к тому, на кого смотреть запрещено. Сопротивляясь притяжению, я старательно вглядывался в мужчину, чьи глаза стали по-настоящему неподвижны. Как и всё прочее тело. Разве что из дыры в груди слабо вытекала кровь. Но это не то движение, которое он бы хотел осуществить.
– Зачем застрелил? – спросил я.
– Затем, что он был опасен, – ответил Я.
– Но цель клуба... – было возразил я.
– Рисковать, помогая обществу! – возгласил Герой, перекрывая собой обзор на труп. – А он был угрозой обществу! Убил ребенка! Да, он – детоубийца. И Я героически наказал зло. По справедливости!
– Феникс жив, – я покосился в сторону от красной преграды, высматривая ноющего Феню.
– Я этого не знал! – небрежно развел руками Я, склоняясь ближе. Лицом к лицу. – Подозревал, но надеялся на лучшее!
На это мне не нашлось ответа. Мне в целом не было дело до того, чтобы отвечать самому. Ведь едва ли я мог сказать что-то, до чего не дойдет кто-то другой. Но напряжение взгляда Героя точно требовало какого-то отклика – продолжения спора или признания его правоты. И потому он смотрел на меня... А я шагнул вбок и снова стал разглядывать тело мужчины. Тогда Я махнул на всё рукой:
– Да и вообще, Пес, Беся, обыщите жмурика! Нам пора бы назад.
Те так и сделали. Твои Демоны рвала и резала одежду, порой вместе с кожей, позволяя себе освежиться, слизывая кровь с ножа. Песик же пытался в этих обрезках что-то найти, шумно принюхиваясь. Иннокентий тоже сел неподалеку, достав свечи. Видимо, готовился к ритуалу посыпания. Находки Песик складывал на самый крупный клок ткани. Их горка стремительно взросла: кошелек с бумажными деньгами, бензиновая зажигалка, связка из тройки ключей и открывалки для бутылок... А затем, вытряхивая срезанный кусок рубашки, на котором присутствовал карман, Песик нашел кое-что необычное.
Пластиковая карта, пролетевшая мимо наспех подставленной ладони, неплохо отскочила от асфальта, оказавшись между Песиком и мной. Мы переглянулись, он улыбнулся и рванул к ней. А я и не собирался пытаться её забрать... В отличие от Героя, внезапно нырнувшего грудью в землю, успевая подобрать карточку прежде Пса.
– Моя! – подкрепил свою «победу» он, подняв её перед глазами.
– «Грир Тёр-нер» – по слогам прочитал Песик, распластавшийся на спине Я.
– Верно, а также, выше, написано: «Заведующий отдела обеспечения безопасности особого фармокологического комплекса Fetus of Millennium», – вдумчиво проговорил Я. – Пропуск... В это здание? Оно тоже принадлежит ФоМ?
– А что за «фет ус о мили не ум»? – смешливо спросил Песик.
И прежде, чем я смог понять, мои уста разомкнулись:
– F e t u s o f M i l l e n n i u m – частная некоммерческая научно-исследовательская организация на базе одноименной корпорации, проводящая исследования в ряде областей, среди которых нейробиология, биотехнология и робототехника.
***