Перелом
– А как Ты узнал про ФоМ? – скача передо мной на одной ноге спиной вперёд, спрашивал Песик.
– Не знаю.
– А когда Ты узнал про ФоМ?
– Не знаю.
– А что ещё ты знаешь про ФоМ?
– Не-
– Знаешь? – резко перебил он.
– Ага.
– Значит, расскажешь? – вдруг выпрыгнув обеими ногами, с непонятным восторгом затормозил на месте Пес. – Расскажи, расскажи!
– Что рассказать?
– Что знаешь! – внезапно напрыгнув, оттолкнувшись дополнительно руками о мои плечи, едва не повалил меня Песик. – Ты же подтвердил, что знаешь! Ты как-то с ними связь?
Прищуривая глаза от слепящего золотого сияния, я дал свой ответ с паузами, по словам:
– Не. Знаю.
– Но должен же! – с улыбкой возразил мальчишка, обхватив меня за шеей руками и за спиной ногами, повиснув лицом к лицу. – От зубов отлетело! «Фе-ус о милях не ум – это научно-брючное зданьице, там биби-, техехе- и робоштучки», – изображая мой равнодушный тон, Пес кривил лицом и косил глаза.
Мне едва удалось это разглядеть, пока я пытался удержаться на ногах, шатаясь от привалившего на переднюю часть веса. Если не силы, то ловкости и контроля тела регулярное спасение себя от клыков Твои Демоны несомненно прибавило.
– Наверное... – его в ы в о д был справедлив. – Но точно сказать не могу.
– А Ты знает, что собирался прыгать как раз с их главного офиса? – встрял в разговор Герой. – Хотя, это ни о чем не говорит! Его часто выбирают, за высоту и пренебрежительное отношение к охране пожарной лестницы. Ох уж эта лестница!
– Не по нормам? – припомнил я... я? Это воспоминание осталось со мной, несмотря на битое на части и сбитое воедино не раз сознание. я-ум помнил.
– Так точно! – воодушевился Я. – Не по нормам поставлена, ненадежна!
– Но зато придает героизма.
– Вот и Я так думаю! – обернулся к нам Герой, продолжая идти спиной вперёд. – Постой-ка... Так это мои же слова! Ох уж Тень, такой Ты тень...
– Форму повторить не лень, – подхватил его слова Шекспир, нахлопывая ритм в ладони. – Кроется в словах загадка. Да разгадка, будь не ладна! Увы, может, обмануть. Не вступай на этот путь!
– А вот это мне решать! – возразил Я, резко развернувшись к поэту, вытянув в его сторону револьвер.
– Хочешь духом захворать? – разведя руками, Ромео блаженно улыбнулся. – Уж не против, жми на курок! Но припомнишь мой урок...
Герой ухмыльнулся, дернув рукой вбок. Барабан оружия сместился, давая себя осмотреть. Хмыкнув, он вбил его ладонью обратно и спрятал в карман кофты.
– Это не самоубийство, если тебе легко, – мрачно ухмыльнулся Герой. – Свобода обретается с трудом. Будь то для жизни... или от неё.
– Неприятно... – разочарованно, презренно выдохнул поэт.
– И так прекрасно, – вдохнув полной грудью, Я обогнал всех, разворачиваясь спиной вперёд. Вскинул бровь, он вдохновенно спросил: – Разве нет?
***
Не сразу, но мне стало ясно – всё изменилось. Первым признаком стало то, что в логове стало шумнее. Сутки напролет бренчали струны, скрежетали ножи, взрывался хохот... И всё разом, без конца, точно им не надо передышки. Но был признак на порядок выше – отсутствие красноты в уголке глаз. Героя не было в пределах периферического зрения, потому что его вовсе не бывало в клубе. Может, пока я спал, Я и заходил. О том свидетельствовали причитания Феникса и поручения Иннокентия. Но это были короткие вспышки – Герой заглядывал ненадолго, тут же уходя. Никого не беря с собой.
Оттого громче и раздражительней становились переборы струн, шипения Твои Демоны. Но что примечательно – смех постепенно стихал, становясь отрывистей, медленней. Вымученным. Тяжело сказать, сколько дней так прошло. То ли всего пара, то ли целая неделя... А может и две. Однако затем появилась она. Бледный утренний свет вырезал её фигуру в открытой входной двери клуба. И даже в одном этом силуэте и исходящем от него волнах я узнал её...
– Салют, саморезы! – донесся голос из-за пределов подвала. – Смотрите, сегодня случайно спер, с собой самовольно свёл!
Герой обозначился в проходе рукой на чужом худом плече. Лежащие на нем соломенные локоны, придавленные ладонью Я, захрустели. А стоило ему убрать руку, подтолкнув девочку вглубь зала, блеклые волосы целыми прядками выпадали, оставляя поблескивающий в тусклых лучах шлейф.
– Снова... – было продолжил Герой, но осекся, кладя руку на затылок. – Ц! Кажись, исчерпал Я «с»-слова! Теперь-ка без повторов начал. Знакомьтесь – это... – очевидно, даже хотя видел лишь раз. – Мышка! А шустрее... убавить «ышка». Ей же ютиться, где фармакология щадит... чахнуть.
– Ну и намудрил... – похлопав, рецензировал Ромео. – И даже так ряд букв пропустил. Да и какая она «М»?
Он тоже понял это? Мне не было ведомо. Но я понимал, безмолвно наблюдая за представлением со своей полки над потолком. А тот, кто и не понимал, и не молчал – вскочил с тумбочки и смеясь покатился к «Мышке».
– Не М, а Мы! – возражал Я, зачем-то продолжая лгать. – Мы – Мышка!
– Сам же сказал, без «ышка»! – то ли подыгрывая, то ли просто споря, упрекнул его Шекспир. – Вот и остается «М»-малышка.
– Без «шка», без «ышка» – разница не велика! – отмахнулся Герой, оставляя «новенькую» у входа, один проходя к столику, где извечно лежала колода. – Пятый, что по завтраку?
– Почти готов, – чуть слышно донеслось из кухни.
– Отлично, сил нам нужно много! – перетасовывая весьма схуднувшую колоду, он повысил голос: – Не спать! Ни Соне, никому.
– Сегодня много на кону? – с сомнением поинтересовался Ромео.
– Не-а, без ставок и боев! – резко прекратив мешать, Я хлопнул по колоде, закусив губу. – Иного рода дело будет.
– Новые людишки – новые делишки? Старо предание, верится легко! – в нем читалось отвращение к своей же лжи. Тем не менее, он всё тянул песню, избегая прямого взгляда ей в лицо.
Бескровные впалые щеки, потухшие, серо-голубые глаза. Рассредоточенный взгляд, слегка подрагивающий в попытках увидеть свет. Того, что уже год не было с ней. Валявшейся в каморке Тряпкой. Её тонкие руки слабо потянулись вперёд. Шаткий шаг, за ним другой и вот без поддержки Героя она рухнула... на диван, направленная туда Ромео, в свою очередь упавшего с него на пол.
– Как же жестока гравитация, – стиснув губы от удара спиной, шутливо бросил поэт. – Из-за которой Мы так быстро на меня запала!
– Не лжешь, она тот ещё губитель судеб! – согласился Герой, переворачивая верхнюю карту. Она была черная и с картинкой... Но что конкретно это была за карта, я не разглядел. – Но не разлеживайтесь слишком. Мышка уже достаточно всякого положила...
И тогда я заметил, что Я был особенно красен. Былая краснота засохшей бурой корочкой покрывала выглядывающий из-под капюшона висок. Да и кофта, местами перепачканная, красовалась новыми торчащими нитками, вьющимися из разрывов ткани.
– Хвостиком махнула – мир перевернула? – вопросил, поднимаясь на руках, Шекспир.
– Ага! – довольно посмеиваясь, Я положил колоду на место. – А начала с автобуса!
***
Остановка. Не пустая, на скамейке трое человек. Упирая скучающий взгляд в ноги, они будто не замечали лежащего на боковине автобуса. А ведь вокруг него блестела россыпь стекла, непривычно яркая для Упадка. Серый же столб, едва заметный на фоне таких же серых окружающих домов и такого же серого неба, различался в последнюю очередь. Но он отвечал на вопрос «почему вмята лобовая часть автобуса?» Покосившаяся металлическая труба, призванная демонстрировать расписание работы общественного транспорта, не могла исполнять своего предназначения. Разве что для людей аномально высокого роста, что смогли бы глядеть на наклонившуюся к небу расписанную часть знака сверху вниз.
– Зачем мы здесь? – спросил я.
– Не знаю, впервые здесь... – тихо пробормотала Мы, тащившаяся рядом. – Не хотела жить одна.
– Выполнять общественные работы! – в разы громче ответил Я. – В честь нового члена клуба, по её вине. Ну и моей!
– Вине?
– Забавная история! Ехал Я на автобусе-
– На автобусе? На какие шиши?! – с выраженным возмущением разразился Ромео. – Потрудись-ка ответить да меня не смеши!
– Нужда есть – средства найдутся. Вы неплохо выкладывались в последнее время, а мне понадобилось быстро и часто посещать некоторую точку «Б».
– И она стоит таких трат, потому что... – с намеком на продолжение Героем протянул поэт.
– Я так сказал! – отмахнулся лидер. – В общем, ехал. Да не доехал! На дороге показалась помеха. Человеческая.
– Сбили? – вдруг встрял Песик, напрыгивая на Героя. – Далеко улетела? Высоко?
– Вероятно, сбили бы! – подхватив мальчишку под руки, удерживая его на весу, он осуждающе закивал. – Водитель глазом не моргнул, рукой не дрогнул. Вот и дрогнула моя.
– Помеха? – негромко произнес я.
– Не Я... – шепнула Мышка. Её глаза, ещё отблескивающие фиолетовым, прояснялись, наполняясь сомнением. – Или Я? Не Мы? Не Мы.
– Довольно болтать! – Герой, пройдя вглубь тротуара, дважды хлопнул в ладоши, оборачиваясь к нам. – Пора работать. Это опасно покосившееся расписание, что в любой момент может грохнуться кому-нибудь на голову, необходимо снести и заменить!
Да, столб с табличкой был наклонен. Но чтоб упасть? Знать я-ум этого не мог, однако сомнения возникали. Особенно после того, как на него резво взобрался Песик, став ерзать у самого расписания. Обхватив столб ногами под металлической пластиной, а руками держась за верхний край, мальчик со смехом «скакал» верхом. И столб едва ли дернулся. Лишь скрипы и шорох металла, ставшего игрушечной лошадкой Пса.
– Инициативность – это похвально! Однако, сперва лучше бы разобраться с заменой, – Я указал на молодое дерево, немногим выше его самого, растущее неподалеку. – Инструменты у Сони, достучитесь до него и за работу.
И Ромео с Феней принялись исполнять его волю. Утянув с собой Хоть-Как, стали шумно вальсировать круг тонкого деревца, присматриваясь к его основанию, веткам. Поэт примерял к стволу ручную пилу, а Феникс, подобно зарянке (национальной птице, как твердил я-ум), решил присесть на «веточку». Этот абсурд словами не передать – на удивление гибкое и крепкое деревце мгновенно изогнулось в подкову под тяжестью несоразмерно большой «птахе». Почему? Для чего?
– Это вообще наше дело? – недоуменно обратился я к Герою. – Таким обычно занимаются городские службы.
– Где-то, может быть, они таким и занимаются. Но сколько Я за жизнь наделал дырок в бетоне домов и асфальте дорог, столько их в Упадке и осталось!
Странный ответ не поддавался осмыслению. Ведь город не был помойкой, выглядя вполне ухоженно. Несмотря на свою серость, отсутствие красок, Упадок оставался местом не неприятным, но и не приятным для пребывания.
– А что насчет тел? – тех, что падали, пачкали... но что потом? – Их должно быть-
– Много повсюду? Не смеши! С телами как раз у нас оперативно! – усмехнулся Герой, с огнём в глазах взирая на моё непонимание. – Не смени Я автобусу курс с Мышки на столб, её бы отвезли в морг немедленно.
– Почему не в больницу?
– Почему не куда? – улыбка переросла во взбудораженный оскал. – Для человека, который «ничего не помнит», Ты слишком много знаешь. Такого, о чем никто другой и не слышал! Что же это значит?
– Не знаю, – по привычке ответил я, стремясь услышать ответ.
Однако грудь сдавило ударом. Проехавшись спиной по асфальту, на короткий миг я увидел привычное серое небо. Его затмила сияющая краснота, источник которой навис надо мной. Руки прижало к земле руками.
– А может хватит?! – тишайшим грохотом отзвенело в ушах. – Я – Герой, наивный и добрый, как полагается. Но и героическая глупость достигнет границ, стоит тьме показаться из Тени.
– Н е-
– «Не знаешь»? Слышал уже, не верится!
– П о н и м а ю...
Чужая хватка ослабла, прекращая причинять боль. Но она же и подняла меня, таща за собой в сторону. Мельком увиделся взгляд Иннокентия, смотрящего на Героя, мимо меня, с некоторым беспокойством.
– Раз понимаешь, хватит ломать комедию. – Голос звучал строго, с трудом просачиваясь через стиснутые зубы. – Как Ты связан с ФоМ?
– Нет, – покачал головой я. – «Не понимаю». То, что хотел сказать.
– Не понимаешь? – фыркнув, Герой совсем отпустил меня, потирая висок пальцами. – Да Ты издеваешься...
Всплеснув руками перед собой, он беззвучно выругался, отведя от меня взгляд, плавая им по воздуху. Тихо бормоча себе что-то под нос, Я беспорядочно перешагивал с ноги на ногу, то влево, то вперёд, то разворачиваясь на месте. Фиолетовые пятна проступали у него на лице, пока оно напряженно кривилось. Уголки губ беспорядочно дергались и растягивались. Но не это вертелось у меня на уме. Поведение Я не показалось мне слишком странным или интересным. Не настолько, как сказанное им ранее:
– Из меня что-то показывается? – спросил я, прерывая его бормотания.
– Да! – тут же вытягиваясь ко мне лицом к лицу, твердо вставая на ноги, выпалил Герой. – Ты же очевидно из закулисья! Автомобили, больницы, работа городских служб, – смотря мне прямо в глаза, он не дал отвести взгляд, сплющив мое лицо руками на щеках. – Такие «обычные» тебе вещи... которых тут никто ничего не слышал. Теперь понимаешь, Тень?
Понимал ли я? Понимал ли... я-ум? Ответ был и прост, и нет. «Н е т». Прост – потому, что очевиден, односложен. Но сложен... ведь пытаясь задуматься над тем, что происходило, я не приходил ни к чему, кроме как к пустоте. Трескучей, пронизывающий с о з н а н и е неприятным чувством нерешенности. Вопросы появлялись один за другим, обреченные остаться без ответов. И это делало изначальный вопрос Героя тяжелейшим из них. Вбирая в себя все прочие, он сам раздувался, начиная давить на грудную клетку. И вскоре нельзя было и вдохнуть. Воздуху не было места. Незнание, заполнившее её, казалось, готово расти безгранично. Однако, запертое в клетке костей, своим ростом оно грозило разорвать меня изнутри. К о г д а ? Вот и новый вопрос... Усиливающий давление. Биение сдавленного сердца усилилось. Бум. Боль размыла взгляд. Бум-бум. Ноги перестали держать. Бум-бум-бум...
– Бац! – выкрикнул Песик за миг до того, как с хрустом прогремел настоящий звук падения.
Его смех, чужой стон и шелест листьев вырвали меня из глубин раздумья в реальность. А в ней – истекая кровавыми струйками, стенал Феникс, распластавшийся по земле вместе с деревцем. Вернее, под ним. Присев рядом на корточки, Шекспир приподнял ствол за ветви с лица Фени.
– Как там, живой, птичка? – с легкой улыбкой поэт протянул мальчишке свободную руку. – Умирать же – непривычка...
– Помолчал бы хоть минутку... – ворчливо мямлил тот, дрожащей ладонью принимая помощь Ромео. – Не достал бы свою шлюшку.
Внезапная рифма, пусть и произнесенная без какого-либо складного темпа, стерла с лица Шекспира улыбку. Глаза закрылись, из-за сжатых зубов проклюнулись скулы. Обе руки поэта разжались, роняя обратно на землю и Феникса, и ветки, хлестнувшие мальчишку по лицу, местами зарывшись в свежие порезы. Всхлипы и нытье зазвучали с новой силой, разливаясь синевой круг Фени.
– Больно, больно же! Не умру, а так больно! Проклятье...
Дальнейшие, более тихие жалобы, заглушил подъехавший автобус. Он остановился дальше положенного от остановки, чтобы объехать другой, тот, что лежал на боку, перегородивший часть дороги. Двери открылись, и один из ждавших на остановке поднялся со скамьи и побрел к транспорту... Вернее к тому, где он должен был остановиться. Привычка? Вероятно, ведь этот мужчина даже не поднял взгляда. Но подойдя к краю тротуара, он всё же заметил отсутствие автобуса перед собой и оторвал глаза от ботинок. На короткий миг, пробежавшись взором по Иннокентию и Мышке, мужчина всё-таки столкнулся с реальностью – двери закрылись и транспорт двинулся дальше.
В его глазах читалось невесомое, но всё же непонимание. Он слегка осмотрелся, напитываясь ещё большими сомнениями, складывающимися в недоумение. Прилегший поспать автобус, мальчишка, скачущий на косом столбе, и ещё куча непонятных подростков, занимающихся непойми чем. Остановившись взглядом на Мы, к которой он стоял ближе всех, мужчина спросил:
– Что тут происходит?
Но ответа не последовало – Мышка неотрывно смотрела на Феню. Не тем пустым взором, никуда не смотрящим. Она действительно глядела на него, сложив ладони чашечкой поверх рта. Кончики скелетно-бледных пальцев чуть порозовели.
– Ничего дурного, добрый человек, – тяжело вдохнув, прохрипел в ответ Пятый. – Не стоит беспокоиться.
– Не беспокоиться? – скосив брови, переспросил мужчина. – Я опоздаю на работу, вот о чем стоит побеспокоиться. Автобус далеко встал и ждать не стал. И ещё один тут валяется... — едва ли недовольным тоном говорил он. Скорее, задумчиво, удивляя тем самого себя. – Стряслось чего? Давно?
– Авария, – степенно ответил Иннокентий. – Сегодня. Часа два назад, полагаю.
– Авария... это уважительная причина, – рассудил мужчина. – Была бы, если я бы попал в неё. А я просто упустил автобус.
– Благо, что просто упустили, а не попали... – Пятый развернулся к пострадавшему транспорту, сложив руки и поклонившись. – Пусть и для тех, кто пострадал, найдется у Всевышнего благо. Да не поддадутся шальному дуновению зла их души.
Мужчина с сомнением и настороженностью оглядел Иннокентия, ничего не отвечая. Отступив на пару шагов в сторону, он потер лоб, глубоко призадумавшись. Но его мысли, как и моё за ним наблюдение, прервала пара громких хлопков и окрик:
– Делу время, потехе – час! И час уж этот вышел, продолжим дело делать! – Герой поманил рукой Шекспира с Феней, всё копошившихся у деревца. – Замена готова? Вижу, что да! Пора сносить оригинал. Пните Соню, он страхует, Песик-
– Вскачь, пусть не дрейфует! – протянул Ромео, хлестнув Хоть-как по плечу ветвью. – Вперёд, Я велел ловить тебе. Ну а Песик – на трубе! Скачи, вверх-вниз, скачи смелей. Этот столб снеси скорей!
Повторение приказа, что в случае одного было необходимостью, другим, кажется, воспринялось как вызов – Пес вместо того, чтобы просто дергаться, сидя на столбе, вскочил на неё ногами. Запрыгав на самой его верхушке, извлекая немало шума и заметно вминая пластину с расписанием, Песик хохотал до хрипа. Хоть-Как ещё не успел подойти к нему, как нога мальчика съехала с округлой трубы, отправляя его в падение... Тут же прерванное его же руками – вцепившись пальцами в изогнувшуюся пластину одной и обхватив часть столба чуть ли не всей поверхностью другой. Смех стих под гнетом скрипа. Немая желтизна кричала за Песика, застывшего без движения. В отличие от звонко скачущей трубы.
– Шата- Падает! – подметил Герой, присвистнув. – Лови, Соня, лови! Отпускай, Пес, отпускай!
Хоть-Как ловил – подняв голову, приподняв руки, он готовился ухватить стремительно опускающегося мальчишку. Но Пес не отпускал. Скованный темно-желтыми цепями, он крепко вжался в столб, что с треском повалился на землю. Первыми дотянулись до Сони его ноги. И стоило им найти опору в чужих плечах, как оцепенение прошло. Руки отвязались от металла, пятки оттолкнулись вбок. Прыжок-кувырок, и вот... Песик на земле, катился колесом. Не без царапин, не без смеха. За этим хохотом я не услышал того, что слетело с уст Хоть-Как. Свернутого в бублик.
Грохнувшийся мимо выставленных рук столб, взявши чуть в сторону из-за недоломанного основания, огромным весом ударил Соню в плечо. Оно опустилось, точно рычажок выключателя света. И, вероятно, так же щелкнул его позвоночник, когда макушка коснулась колена. Ноги парня подкосились... и под грохот столба он упал рядом. И Песик рядом – всё смеялся. Да и все прочие лишь смотрели, едва отметив произошедшее:
– Точно сдохнет, – тяжело вздохнул Феникс, грузно шепча. – Чертов везунчик.
– Не выдержать такой, с которой давит этот столб... – затянул Шекспир, плюхаясь рядом со скрюченным Марей. – На мускулы плеча, двух ног, так расплетаются волокна.
– Разрыдались, придурки! – прорычала поверх всеобщего гама Твои Демоны, чиркнув ножом по ножу. – Хоть-Как, мусорный, черт тебя дери, обглодыш! Чего растекся, как рыгота?
Мутный взгляд Сони, покрывшийся слезами и кровью, дрогнул. Его звали, и он попытался ответить на зов. Губы дернулись. Но из горла не поднялось голоса. Лишь липкое бульканье. Тут же сменившееся сдавленными хрипами удушения. Сломанное, скрученное, точно проволочная кукла, обитая ватой, тело едва колыхалось в судорожной тряске. И то совсем недолго... падая на пятую точку подле Мари, Беся ударила его в грудь. Непринужденно, но сильно, кулаком. Или, вернее, замком из двух рук, в котором был зажат нож. Вошедший по самую рукоять. С тем... Соня совсем стих.
Стих и смех Песика, и стих поэта. Все и всё смолкло, сопутствуя тишине, повисшей по смерти Хоть-Как. И я тоже чувствовал, что должен молчать. Но не хотел. Потому что на языке крутился в о п р о с.
– Зачем? – спросил я, глядя на Твои Демоны.
– Чтоб не стонал, – отрешенно произнесла та. – Раздражают... вопли.
Но разве он вопил? Был шумен? Едва ли... Даже Феня не стал жаловаться на головную боль. Однако мне, по существу, сказать было нечего. Никто кроме меня не задавался этими вопросами, продолжая делать их дело. Твои Демоны раздирала ткани на клочки, Иннокентий готовил посыпание. Песик с поэтом и Феней, под короткий наказ Героя, пытались поставить новый «столб» расписания. Лишь Мышка да я... Ну и Я, стояли в стороне, наблюдая. Ничего не изменилось.
– А в таком случае... – негромко заговорил рядом со мной Герой. – Помогли бы твои больницы?
Проследив за его взором, я вновь набрел на бездыханного Соню. Помогли ли бы? При падении столба? Серьезная травма позвоночника, вероятно, необходимо экстренное вмешательство.
– Возможно, – сдержанно ответил я. – Если успела бы карета скорой помощи.
– Да, – тихо, но уверенно подтвердила Мы. – Возможно, точно.
Сказать, что я был удивлен – сказать до смешного мало. Вопросы бурлящими пузырьками лопались на поверхности моего не раз битого сознания. А Герой, что ещё больше удивляло, лишь легонько усмехнулся:
– Много же странностей Ты говоришь!
– Я? – недоуменно откликнулся я.
– И Ты, и Мы, – стоя между мной и Мышкой, он хлопнул нас обоих по плечу. – Но с ней есть один нюанс, что мне понятен.
– Нюанс?
– Сам догадайся! – отступив на шаг назад, он стянул нас ближе друг к другу. – Спроси что-нибудь, что само собой очевидно.
Девочка прижала руки к телу в слабо проступающем сквозь фиолетовые синяки беспокойстве. Мутноватый взгляд смотрел на меня. С трудом, но смотрел. Предложение Я мне не совсем понравилось. Догадываться... тяжко. Задавать вопросы? Просто. Очевидные? Но зачем?
– Что видишь?
– Свет, – ответила она.
– Свет? – ч т о ?
– Полегче, поточнее! – больно похлопав меня по плечу, настоял Герой.
– Тряпка... – очевидно, легче, точнее. – Тебя так звали?
– Нет, – с о в р а л а «Мы» ?
Я едва сдерживал смех. Так мне казалось, ведь он прикрыл лицо рукой и трясся. Из-под ладони расходилась краснота. И с тяжелым вздохом, он сам спросил:
– Хочешь умереть?
– Нет! – её глаза посветлели, проясняясь. Слабый блеск озарил их. – Хочу жить! Жить, как нельзя медленнее!
– Что... – вскипая интересом, я на миг онемел, с трудом укладывая слова в предложение. – Что это значит?
Мой взгляд скакал с девочки на Я, не веря, не зная, не понимая происходящего. Мышка сжимала тонкие пальчики, показывая свою готовность. Герой странно улыбался, глядя на неё. Его взор уподоблялся её прежнему, темнел... обретая фиолетовый оттенок.
– Забавно, правда, – холодно, вовсе без вопроса произнес он. – Как такое могли сделать? Ложь без смысла, всегда ложь...
Сказанного им я не понял. Но на новые вопросы Герой не отвечал. Лишь хмуро улыбался, отходя подальше. Уходя в дела – со столба удалось открепить табличку расписания. Побитую, но в целом читаемую. Прикрепить к тонкому стволу деревца – удалось... отчасти. Очень уж шаталась она и точно бы упала. Скорее, чем прежний столб без нашего вмешательства. Да и это не столь существенно как то, что поставить «замену» не удалось вовсе. Как заставить срубленное дерево стоять вертикально в раздолбленной асфальтной дыре – никто в итоге не придумал. И когда на остановку подоспел следующий автобус, сбив ушедшего как в свои мысли, так на проезжую часть мужчину, мы ушли. И Мы за нами. Едва ли отвечая на мои вопросы:
– Видела когда-нибудь смерти людей?
– Наверное нет, – бормотала она. – Не доводилось, не часто.
Впервые на моей памяти я фыркнул. Обозначил недовольство. Ведь ни один из десятка её ответов не имел смысла. Абсолютный хаос, противоречащий сам себе. И это веселило остальных, прознавших про такую странность.
– Столько вопросов, столько загадок, – запел под ритм хлопков Ромео. – О, как коварен Упадок! Мы тебе скажет, в нем нет и смертей... И вода – ей горит, так уж, м-да, веселей!
– Вода горит? – лишь повторил я глупость поэта.
– Да, всегда, – ответила Мы с таким тоном, будто глупость – иметь сомнения в этом.
И я фыркнул второй раз, почти готовый бросить попытки. Но поднимающийся по стенкам черепа пар от лопающихся пузырьков не давал отвлечься надолго. Мне нужны были ответы.
– Не унывай, Тень! – окликнул меня лидер. – Я и Ты... Да и Мы – все на верном пути.
Его слова ничего не проясняли. Не давали ответов. Но искренняя, уверенная улыбка, вновь лишенная оттенков, исключительно красная... заставляли поверить им. И я продолжил путь к логову вместе со всеми. Пока Герой сам внезапно не встал на месте. Искоса оглянувшись по сторонам, он громко хмыкнул. Мой взгляд потянуло к нему, и, несмотря на моё сопротивление этому, я успел приметить острый пик уголка его губ. Тех, что тут же склонились к моему уху, поджигая его багровым шепотом:
«Ты готов умереть?»
***