3 ГЛАВА. Лилии для богов и слёзы от обиды.
Слуга и госпожа. Война и тишь.
Разбитых лилий хрупкая печаль.
Но в сумраке, сквозь бархат и гранит,
Одно на двоих стучится сердце в даль.
Путь был относительно долгим. Парочка дружно шла по густым от народа улочкам. Девушка в шикарном нежно-розовом платье и с таким же бантом уверенно шла впереди слуги. Его молчаливая фигура казалась продолжением её воли.
— Как понимаю, ты не особо веришь в путь очищения? — внезапно спокойный и, на удивление, даже не противный голос наследницы прорезал городской шум.
— Не сказал бы, что не особо. Не верю вовсе, так будет правильней, госпожа.
— Есть какая-то причина? — наследница на секунду глянула на Хиро, который почти поравнялся с ней.
— Полагаюсь только на себя, — он легко улыбнулся, пропустив сквозь клыки усмешку— Да и странно бы было воину придерживаться столь миролюбивой религии.
Эта улыбка чем-то сильно зацепила Мизу. Лучи погасающего солнца красиво играли на лице парня. Ей не хотелось признавать факт красоты своего слуги. Каким бы наглецом он ни являлся, он быстро ловил на себе взгляды проходящих девиц. Она даже поймала себя на мысли о неприязни к столь большому вниманию к нему, но быстро встряхнула головой.
— Почему ты решил быть именно воином? — донимала она его вопросами. А он лишь взглянул на неё.
— Я был не из богатой семьи. Отец умер на службе, когда мне было лет пять, — он сам удивился, что смог так легко рассказать что-то личное, но голос не собирался обрываться. — У меня не было большого выбора, куда податься, так что пошёл именно туда. Мой отец пал с оружием в руках. Его тень — мой щит, а его честь — моя присяга. Я иду по его следам, чтобы дорога, оборвавшаяся для него, открыла мне путь.
— Ты умеешь красиво говорить.
— Спасибо. Просто люблю читать.
Они оба не понимали, почему им так хочется продолжить разговор и услышать друг о друге больше. Наглый слуга и избалованная стерва быстро нашли общий язык.
— А я люблю писать, — милая улыбка беловолосой посвятилась парню, на что тот в смущении перевёл взгляд вдаль.
— О чём пишете?
— А что ты читаешь?
— Я первый спросил, госпожа.
— А я — вторая! — вскликнула Мизуки, и на лице её растянулась игривая улыбка.
— Слушайся меня, слуга!
Она весело толкнула его в плечо, словно затевая дружескую драку. Конечно, они оба понимали, кто выиграет в честном поединке, но от этого было только смешнее. Ясухиро удивлённо ткнул пальцем на себя. Брови сдвинулись, а губы поджались, словно щенячья моська. Девушка расхохоталась ещё сильнее, она резко нагнулась, укрывая надрывающийся живот рукой. Искривлённая рожица парня спала, его плечи тряслись от легкого смеха. Он старался держать себя в руках.
Хорошая компания и интересный разговор скоротали время. Наконец они подошли к пункту назначения. У самых ворот наследница сделала три глубоких вздоха, успокаивая себя и выравнивая дыхание. Перед входом в храм зеркало души должно быть чистым и открытым, дабы безóбразники могли видеть искреннее отражение сущности человека. Ворота в храм были неописуемы словами. Округлая форма представляла собой некое зеркало, на верхушке которого сидела золотая статуя Пробужденного, его истинное лико. На красных колоннах врат извивались драконы — национальные существа Благородности. Эта картина восхищала каждого.
У входа в храмовую ограду, ещё до того как взойти на широкие, отполированные тысячами ног ступени главного наследия королевства, Мизуки остановилась как вкопанная. Ясухиро, как тень, замер в двух шагах позади, у ствола кедра.
Он наблюдал. Для него мир был соткан из осязаемых нитей: долга, угроз, фактов, физических законов. Молитва же была для него разговором с пустотой, тонким дымом, уходящим в небо без ответа. Он не понимал. Не понимал, как можно вкладывать душу в холодный камень, как можно верить, что шёпот на ветру что-то изменит в жестоком устройстве мира, где за безопасность отвечали острый клинок и бдительный взгляд, а не каменные божки.
Но он видел её.
Видел, как суетливая порывистость, свойственная ей в миру, слетела с неё, как шелуха. Как её движения обрели тихую, выверенную грацию, абсолютно чуждую его собственному, всегда готовому к броску телу. Она обвила чётки вокруг ладоней и сложила их в идеальный гассё — жест, который в его руках чувствовался бы фальшиво и неловко. Её поклон был не кивком, а цельным, почти архитектурным действием — смирение, высеченное в плоти и духе.
Ясухиро не слышал смысла её шёпота, но уловил тональность. В ней не было страха или корысти. Это была благодарность. И просьба — он уловил обрывки — не за себя, а за каких-то «уставших путников» и за щенка у лавки. И в этом, в этой щедрости души, обращённой вовне, была какая-то странная, непонятная ему логика сердца.
Когда она открыла глаза, обвила чётки вокруг руки и обернулась к нему с просветлённым, умиротворённым лицом, Хиро сделал едва заметный кивок. В его глазах не было духовного отклика. Был признанный факт, принятый долг.
— Теперь можно идти, — сказала она, и в её голосе звучал мир.
«Да, — мысленно ответил он. — Вы закончили своё. А я продолжу своё».
Он шагнул вперёд, чтобы идти следом, его взгляд уже анализировал ступени и жидкую толпу на них. Он охранял не её ритуалы, а её право их совершать. И в этом холодном, практичном решении заключалось его самое глубокое и непререкаемое уважение.
Треснувшие ступени вели своих последователей к храму. Древние маги несколько веков обустраивали это место, вложили куда больше, чем просто веру. Это был не просто пролёт, а путь времени, высеченный в скале. Широкая лестница из тёмного, отполированного временем и ступнями камня. Каждая ступень не была идеально ровной — они слегка прогибались в центре, храня отпечатки бесчисленных поколений паломников. По бокам, в толще каменных парапетов, были едва заметные, стёршиеся от времени барельефы — не изображения богов, а символы-печати: спирали, волны, замкнутые узлы. Когда-то они мерцали красно-белыми цветами, но с веками заметно потускнели.
Наконец они пересекли исписанный молитвами мост, что давал спокойный путь через речку, и перед ними возвысился прекрасный храм.
Он не вздымался к небу, не подавлял величием. Он прорастал из скалы, словно древнее дерево, чьи корни срослись с костью мира. Стены, сложенные из тёмно-серого, почти чёрного камня, не имели чётких граней — они были сглажены веками дождей и, казалось, все ещё медленно текли, как застывшая магма. Это была не кладка, а единая каменная плоть, выпестованная волей забытых мастеров.
В его линиях была неправильная геометрия — углы чуть острее, изгибы чуть нелогичнее, чем должно быть. Это не радовало глаз, а сдвигало восприятие, намекая на иную, нечеловеческую логику строителей.
Перед входом висел не колокол, а зеркальный диск из чёрного металла. В нём искажённо отражалось небо, а в редких лучах света на поверхности проступали и гасли светящиеся узоры, похожие на схемы забытых энергий.
Воздух был густым и тихим, пахнущим озоном, старым деревом и временем, которое здесь текло медленнее.
Это место не требовало веры. Оно констатировало. Оно было фактом — немым, древним, полным скрытой силы, как спящий вулкан. Оно стояло не для того, чтобы его понимали. Оно стояло, чтобы напоминать: мир глубже, старше и загадочней, чем кажется с суетных улиц города внизу. И в его молчаливой, неправильной геометрии была магия, которая не колдовала, а просто была — фундаментальная, как закон тяготения для этого камня.
Их прогулка по столь прекрасному и душевному месту была недолгой. Мизуки несколько раз останавливалась напротив статуй и что-то шептала себе под нос. Самой большой статуе она поднесла дары в виде красивой белой лилии.
— Почему именно лилии, госпожа? — после окончания ритуала за спиной девушки прозвучал голос Хиро.
— Это мой любимый цветок. Символ чистоты, просветления и духовного счастья. В пути очищения их часто используют для медитации или размещают на алтарях. — Сделав паузу, она повернула голову в сторону замка, который хорошо виднелся с холма. — Папа часто говорил, что я как лилия, такая же прекрасная и чистая.
Ясухиро вспомнил несколько моментов, где «чистая» Мизу воротила свой избалованный нос, и улыбнулся.
Солнце почти село, и на небе уже видна была полная луна. Ясухиро посмотрел на небо.
— Нам пора идти, госпожа.
Его голос был спокойным, но твёрдым. Он не стал напоминать, что её отец ждёт. Это и так было понятно.
Мизуки, стоявшая у края площадки, даже не обернулась. Лунный свет падал ей на спину.
— Смотри, Ясухиро, — сказала она с натянутой радостью в голосе, — как город зажигает огни. Это красивее, чем скучные сумерки в замке.
Она сделала шаг от него, к узкой тропинке, которая вела не вниз, а в сторону тёмной рощи за храмом.
— Я слышала, тут в полнолуние цветёт ночной цветок. Всего на час. Я хочу его найти!
Это была явная выдумка, и она это знала. В её взгляде читался вызов: попробуй меня остановить.
Ясухиро не сдвинулся с места.
— На таком склоне растут только корни и колючки. Тропа опасная, становится темно. Приказ был ясен — вернуться до заката.
— Приказ отца — это его правила, — парировала Мизуки, уже спускаясь по тропе и нарочно наступая на шаткий камень. — А у меня — свои. Разве твоя работа — не защищать меня, а гнать домой, как провинившуюся служанку?
Она била точно в больное. Его долг — её безопасность. А разве он может защищать её, не находясь рядом?
Ясухиро молча пошёл следом, но не по тропе, а рядом, по самому краю, готовый в любой момент поймать её, если она поскользнётся. Его лицо не выражало эмоций, лишь лёгкое напряжение в уголке глаза выдавало, как тяжело ему даётся эта игра.
— Если мы не вернёмся сейчас, — сказал он ровно, но в его голосе впервые послышалась острая нотка, — то опоздание будет равно тому времени, которое мне понадобится, чтобы нести вас до замка на руках после того, как вы подвернёте ногу. И я пойду самой короткой дорогой. Через рыночную площадь. На глазах у всех.
Он не угрожал. Он просто предсказывал самый вероятный исход и предлагал самый неудобный для неё, но верный способ выполнить приказ. Это был его ответ — холодный расчёт против её горячего упрямства.
Мизуки на секунду замерла, спина её выпрямилась от обиды. Быть упрямой — одно дело. Но стать посмешищем для всего города, чтобы её пронесли, как какую-то вещь... Этого её гордость допустить не могла.
Тишина повисла на мгновение. Потом Мизуки резко обернулась, и её лицо исказила обидная гримаса.
— Ты смеешь мне угрожать? Ты — мой слуга! — наперекор себе сказала она.
— Я слуга вашего замка, — поправил он без изменений в тоне. — И мой долг — исполнять волю его главы, даже если она противоречит вашим сиюминутным прихотям. Сейчас моя задача — вернуть вас целой и невредимой. Каким способом — выбираете вы.
— А я выбираю идти своей дорогой! — выкрикнула она, и её голос сорвался от злости. Она развернулась и зашагала по тропе быстрее, почти бегом, не глядя под ноги. Камни посыпались из-под её башмаков.
Ясухиро молча ускорился, сокращая дистанцию.
— Госпожа. Остановитесь. Это небезопасно.
— Отстань! Я не маленькая девочка! Отец, отец... Ты как попугай! Может, ты ему и слуга, а мне — тюремщик!
Она резко свернула с тропы в сторону густых зарослей, где между камней чернели промоины. Сердце Ясухиро упало. Это уже была не шалость, а опасный каприз.
— Мизуки! — Его голос впервые за многие годы сорвался на окрик, резкий и металлический. Он шагнул за ней.
Услышав своё имя без титула, сказанное таким тоном, она замерла на миг, широко раскрыв глаза. А потом, будто подхлёстнутая этим, рванула с места, пытаясь скрыться в темноте между деревьями.
Он был быстрее. Его рука молнией метнулась, чтобы схватить её за рукав. Кончики его пальцев коснулись ткани. Но в тот же миг она, не глядя, рванулась вперёд, ткань скользнула, её нога наступила на скользкий корень.
Раздался короткий вскрик и глухой звук падения. Несильный, но достаточный. Когда Ясухиро подскочил к ней, она уже сидела на влажной земле, сжавшись от боли и унижения, одной рукой сжимая щиколотку. В её глазах стояли слёзы — больше от ярости, чем от боли.
Всё. Игра была проиграна. Ими двоими..
Ни слова больше не было сказано. Ясухиро молча, с каменным лицом, осмотрел ногу (растяжение, не перелом), затем снял свой плащ, разорвал его на длинные полосы и наложил тугую повязку. Его движения были быстрыми и точными, без единого лишнего прикосновения. Потом он развернулся к ней спиной, присел на корточки.
— Забирайтесь.
Это не было предложением. Это был приказ. Мизуки, бледная, с заплаканным лицом, молча и не глядя на него, обвила руками его шею. Он поднял её легко, как перо, и пошёл вниз, к дороге, ведущей к замку.
Они вернулись глубокой ночью, когда ворота уже были заперты на тяжёлые засовы, а на стенах горели факелы. Их впустили через калитку для слуг. Отец ждал её в зале для аудиенций. Прибыли они слишком поздно, и причину опоздания — собственную глупость — уже не скроешь. Но худшее наказание для Мизуки случилось уже сейчас: молчаливая, леденящая тишина Ясухиро, несущего её по пустым коридорам, была страшнее любых отцовских слов. Ведь он был прав, а она повела себя как маленькая, глупая девочка, чего она так не хотела признавать.