Конфузы на палубе

Проснулся я с ощущением, что вчерашний день был идеальным. Ну, почти идеальным. Если не считать судороги, которая, казалось, оставила после себя только приятную ноющую память в мышцах, и того факта, что я уснул в луже собственной слюны, оставив на подушке мокрое пятно размером с мою совесть.

Минхо уже не было в кровати. Я приподнялся на локтях, огляделся и увидел его на балконе — он сидел в кресле с чашкой кофе, смотрел на океан и снова выглядел так, будто рекламировал дорогую жизнь, на которую я случайно подписался пять лет назад.

— Ты сбежал, — хрипло сказал я, когда он вошел в каюту.

— Я не сбежал, — ответил он, ставя чашку на столик. — Я просто решил, что вид на океан лучше, чем вид на твою подушку, которую ты залил слюной.

— Я не заливал! — возмутился я, но рука сама потянулась к мокрому пятну, и я поспешно убрал ее.

— Не трогай, — сказал Минхо. — Я уже заказал новую наволочку.

— Ты заказал новую наволочку? — я уставился на него с ужасом. — Ты сказал горничной, что я...

— Я сказал, что мы пролили воду, — спокойно ответил он. — Хотя, учитывая твою репутацию на этом корабле, горничная, наверное, подумала, что это был коктейль.

— Моя репутация? — я сел на кровати, чувствуя, как уши начинают гореть. — Какая еще репутация?

— Репутация человека, который в первый же день устроил потоп в ресторане, исполнил ритуальный танец аборигенов на палубе, облевал мужа и чуть не упал за борт, — перечислил Минхо, загибая пальцы. — И это только первый день. Вчера ты добавил к этому коллекцию спор с бабками. Так что да, у тебя есть репутация. И она... громкая.

— Я хочу завтрак, — сказал я, натягивая одеяло на голову. — И чтобы никто на меня не смотрел.

— На тебя всегда смотрят, Джисон, — философски заметил Минхо. — Иногда с ужасом, иногда с восхищением, но никогда — равнодушно. Это твой талант.

— Ты говоришь это так, будто это комплимент, — пробормотал я из-под одеяла.

— Это и есть комплимент, — он стянул с меня одеяло и поцеловал в макушку. — Иди в душ. Сегодня у нас экскурсия на остров. Будет пляж, море и возможность для тебя опозориться в новом месте.

— Я больше не буду позориться! — заявил я, направляясь в душ. — Я буду вести себя как взрослый человек!

— Ты ведешь себя как взрослый человек уже пять лет, — усмехнулся Минхо. — И каждый день доказываешь, что это не так.

Я хотел ответить, но дверь душа уже закрылась, и я решил, что сегодня будет новый день. Новый день, в котором я буду идеальным. Спокойным. Уравновешенным. Таким, каким меня хотел видеть Минхо, когда подписывал со мной свидетельство о браке.

Мы спустились в ресторан, и я сразу почувствовал, что сегодня все будет иначе. Я был выспавшимся, трезвым, и даже моя рубашка (льняная, белая, подобранная Минхо) сидела идеально. Я чувствовал себя человеком, который умеет себя вести. Человеком, который не роняет стаканы и не спорит с бабками.

Мы взяли подносы и подошли к шведскому столу. Я выбирал еду с хирургической точностью: омлет, овощи, немного фруктов, никаких креветок, которые могли бы выскользнуть из тарелки, никаких соусов, которые могли бы пролиться.

— Ты сегодня аккуратен, — заметил Минхо, наблюдая, как я кладу кусочек ананаса на край тарелки.

— Я сегодня — образец самоконтроля, — гордо ответил я. — Смотри и учись.

Мы пошли к столику. Я нес свой поднос двумя руками, сосредоточенно глядя вперед, как сапер на минном поле. И все было хорошо. Почти. До тех пор, пока я не заметил, что за столиком у окна сидит она. Та самая бабка. В том же платье, с тем же жемчужным ожерельем, и смотрела она прямо на меня.

Я отвлекся ровно на секунду. На одну жалкую секунду.

Моя нога зацепилась за ножку стула, который стоял на пути, поднос дернулся, и омлет, который я так аккуратно выбирал, совершил полет в стиле «взлетная полоса». Он приземлился прямо на стол перед бабкой. Шлепок был такой громкий, что на нас обернулся весь ресторан.

Я замер. Бабка замерла. Омлет медленно сползал по скатерти, оставляя желтый след, и я чувствовал, как земля разверзается под моими ногами, готовая принять меня в свои объятия.

— Ну, — сказала бабка, и ее голос был таким холодным, что у меня замерзли яйца, которые, к счастью, остались на моей тарелке. — Опять вы.

— Я... — начал я, чувствуя, как краснею. — Это случайно.

— Вы специально? — спросила она, и в ее глазах горел огонь, который мог бы растопить антарктические льды.

— Нет! — заверещал я. — Клянусь! Я просто...

— Он просто пытался сделать ваш завтрак более разнообразным, — раздался голос Минхо за моей спиной, и я почувствовал, как его рука ложится мне на плечо. — Омлет, как известно, богат белком. Очень полезно для... поддержания тонуса.

Бабка перевела взгляд с меня на Минхо, и выражение ее лица стало еще более кислым.

— Ваш... друг, — она выделила слово «друг» так, что оно прозвучало как оскорбление, — явно не умеет себя вести в общественных местах.

— Мой муж, — поправил Минхо, и его голос стал на полтона ниже. — И он умеет себя вести. Просто иногда его координация подводит. Как и у всех людей.

— У всех людей? — бабка фыркнула. — Я за всю свою жизнь не уронила ни одной тарелки.

— Поздравляю, — сказал Минхо, и я почувствовал в его голосе опасные нотки. — Вы, наверное, очень гордитесь этим достижением.

Бабка открыла рот, чтобы ответить, но в этот момент подошел официант с салфетками и начал убирать последствия моего позора. Я стоял, чувствуя, как горят щеки, и мечтал, чтобы меня съели дельфины.

— Мы больше не будем вам мешать, — сказал Минхо, слегка подталкивая меня к свободному столику в другом конце зала. — Приятного аппетита.

Когда мы сели, я спрятал лицо в ладонях.

— Это был конец, — простонал я. — Конец моей карьеры на этом корабле.

— Какая у тебя карьера? — Минхо разложил на столе свою еду, которую каким-то чудом удержал во время моего циркового номера.

— Я теперь буду известен как «тот парень, который кидается омлетом в старушек».

— В бабку, — поправил Минхо. — И ты не кидался, ты случайно уронил. Это разные вещи.

— Она думает, что я специально!

— А нам какое дело, что она думает? — Минхо откусил кусочек тоста. — Она не наша бабушка. Мы ее, скорее всего, больше не увидим.

— Увидим, — обреченно сказал я. — Она будет преследовать меня до конца круиза. Я чувствую.

— Тогда у нее будет много материала для жалоб, — усмехнулся Минхо. — Учитывая твою способность находить приключения.

Я поднял голову и посмотрел на него. Он сидел напротив, спокойный, уверенный, и смотрел на меня с той самой усмешкой, которая уже пять лет была моим якорем.

— Ты не смеешься, — заметил я.

— Я смеюсь внутренне, — признался он. — Но внешне сохраняю спокойствие, потому что знаю, что тебе и так стыдно.

— Спасибо, — буркнул я. — Ты очень добр.

— Я всегда добрый, — он подвинул ко мне свою тарелку с фруктами. — Ешь. Тебе нужно восстановить силы для следующих позоров. У нас еще целый день.

После завтрака мы отправились на экскурсию. Катер довез нас до небольшого острова с белым песком и бирюзовой водой, и я, забыв о утреннем унижении, выскочил на берег с криком: «Я — король этого пляжа!»

— Тише, — сказал Минхо, выходя следом. — Не пугай местных.

— Здесь нет местных! — я скинул футболку и побежал к воде, чувствуя, как песок хрустит под ногами. — Только мы и море!

Я влетел в воду с разбега, как это делают герои романтических комедий, и на секунду почувствовал себя свободным. Вода была теплой, солнце — ласковым, а жизнь — прекрасной.

— Ну как? — спросил Минхо, подходя к воде.

— Идеально! — я обернулся, чтобы крикнуть ему что-то еще, и в этот момент почувствовал, как моя нога наступает на что-то скользкое.

Мир перевернулся. Я ушел под воду с такой скоростью, что не успел даже вдохнуть. Вода хлынула в нос, в уши, в рот, и я барахтался на мелководье, пытаясь понять, где верх, а где низ.

Когда я вынырнул, кашляя и отплевываясь, Минхо стоял на берегу, держа в руках мою футболку, и смотрел на меня с выражением, которое я назвал «я устал, но мне все еще смешно».

— Ты в порядке? — спросил он.

— Я... — я попытался встать, но нога снова поскользнулась, и я рухнул обратно в воду. — Что здесь происходит?! Кто положил сюда эту скользкую дрянь?

— Это водоросли, Джисон, — терпеливо сказал Минхо. — Они живут в море. Это их дом.

— Они должны жить глубже! — возмутился я, выбираясь на берег на четвереньках, потому что стоять на ногах было небезопасно. — У них нет права лежать на мелководье и подставлять подножки честным туристам!

— Ты упал два раза за три минуты, — констатировал Минхо, когда я наконец-то выполз на песок. — Это новый рекорд.

— Это происки водорослей! — я отряхнулся, чувствуя, как песок прилипает к мокрой коже. — Они сговорились против меня.

— Да, — серьезно сказал Минхо. — Водоросли. Твои главные враги. Дельфины — друзья, водоросли — враги. Я запомню.

— Смейся, смейся, — буркнул я, натягивая футболку. — Посмотрим, как ты засмеешься, когда они подставят и тебя.

— Я не падаю на ровном месте, — напомнил Минхо.

— Падаешь! — возразил я. — Помнишь, как в прошлом году ты поскользнулся на кухне и разбил банку с огурцами?

— Это было не падение, это была контролируемая десатурация, — ответил Минхо, и я понял, что он придумал этот термин прямо сейчас, чтобы не выглядеть идиотом.

— Ты упал, — сказал я. — Как и все люди. Просто я падаю чаще.

— Ты падаешь чаще, чем все люди этого корабля, вместе взятые, — поправил Минхо. — Но это не важно. Главное, что ты встаешь.

— Это была попытка сделать комплимент?

— Это была констатация факта, — он протянул мне руку. — Пойдем, поищем место, где нет водорослей. И где ты не сможешь упасть.

Мы нашли участок пляжа, где песок был чистым, а вода — прозрачной, и я, наконец, смог войти в море без эксцессов. Я плавал, нырял, чувствовал себя рыбой, забыв о том, что всего два часа назад кидался омлетом в бабку и падал в водоросли.

— Смотри! — крикнул я Минхо, который стоял на берегу по щиколотку в воде, потому что он был из тех людей, которые «не любят мочить голову». — Я умею плавать под водой!

— Я знаю, — ответил он. — Я видел.

Я нырнул и проплыл под водой несколько метров, чувствуя себя дельфином. Когда я вынырнул, я был далеко от берега, и Минхо смотрел на меня с легким беспокойством.

— Не заплывай далеко, — сказал он.

— Не волнуйся! — крикнул я. — Я же король этого пляжа!

В этот момент накатила волна. Обычная волна, ничего особенного. Но я, будучи королем пляжа, решил, что могу ее оседлать. Я подпрыгнул, пытаясь изобразить серфинг, но волна, видимо, не признала во мне короля. Она подхватила меня и швырнула обратно на берег с такой силой, что я пролетел по песку на спине, как морж, которого выбросило на сушу.

Я лежал на песке, раскинув руки и ноги, и смотрел в небо. Надо мной навис Минхо.

— Ты пытался оседлать волну? — спросил он, и в его голосе было столько веселья, что я даже не обиделся.

— Я думал, это хорошая идея, — прохрипел я.

— Волна была высотой двадцать сантиметров, — сказал Минхо. — Ее нельзя оседлать. Ее можно только перешагнуть.

— Я перешагнул, — сказал я. — А потом она меня перешагнула.

Минхо не выдержал и рассмеялся. Громко, открыто, так, что его смех разнесся по всему пляжу.

— Ты — единственный человек на свете, — сказал он, вытирая слезы, — который может потерпеть поражение от волны высотой сантиметров двадцать.

— Это была коварная волна, — настаивал я. — У нее были злые намерения.

— У волны не может быть намерений, Джисон. Это вода.

— У этой были, — я сел, отряхивая песок. — Она хотела меня унизить.

— Ей это удалось, — Минхо протянул мне руку и помог встать. — Но ты жив. И это главное.

После пляжа мы вернулись на корабль, и я был голоден, как стая волков (впрочем, как обычно). Минхо предложил пообедать в кафе на верхней палубе, где было меньше людей, чем в ресторане, и я, конечно, согласился.

Мы взяли сэндвичи и напитки и сели за столик у борта. Я смотрел на море, жевал сэндвич и чувствовал, как жизнь налаживается. Утренний позор с омлетом начал забываться, пляжные унижения казались смешными, и я уже думал, что сегодняшний день можно считать удачным.

— Ты спокоен, — заметил Минхо.

— Я дзен, — ответил я. — Я — скала. Ничто не может меня вывести из равновесия.

— Даже бабка?

— Даже она, — я откусил кусочек сэндвича и посмотрел на горизонт.

В этот момент на палубе появилась группа людей. Они громко разговаривали, смеялись, и я, естественно, повернул голову, чтобы посмотреть, кто там. И увидел ее. Бабка. Она шла в окружении двух таких же дам, и, судя по жестам, рассказывала им о том, как какой-то «невоспитанный молодой человек» испортил ей завтрак.

Я замер с сэндвичем у рта.

— Не смотри на нее, — тихо сказал Минхо. — Не привлекай внимание.

— Слишком поздно, — прошептал я, потому что бабка повернула голову и наши взгляды встретились.

Она остановилась. Ее спутницы тоже остановились. Повисла тишина, в которой я мог слышать, как бьется мое сердце.

— Это он, — сказала бабка своим спутницам, и ее голос был таким, будто она увидела привидение. — Тот самый.

— Какой тот самый? — спросила одна из дам, высокая и тощая, похожая на цаплю.

— Который кинул в меня омлет, — бабка ткнула в меня пальцем.

— Я не кидал! — выпалил я, чувствуя, что краснею. — Я уронил!

— Уронил? — переспросила бабка-цапля, и в ее голосе было столько недоверия, будто я признался в убийстве. — Вы уронили омлет на мою подругу?

— Это был несчастный случай, — сказал я, чувствуя, что ситуация выходит из-под контроля.

— Несчастный случай? — бабка подошла ближе, и я понял, что она не собирается отступать. — Вы вчера заняли мой столик, а сегодня кидаетесь в меня едой. Это не несчастные случаи, это система!

— Какая система? — возмутился я, вставая. — Вы думаете, я специально вас преследую?

— Я не знаю, что у вас в голове! — бабка повысила голос. — Может, вы считаете, что весь мир принадлежит вам? Может, вам кажется, что вы можете делать что хотите?

— Миссис, — раздался голос Минхо, и он тоже встал. — Давайте сохранять спокойствие.

— Не указывайте мне! — бабка повернулась к нему. — Ваш... ваш спутник ведет себя неподобающе!

— Мой муж ведет себя как человек, который случайно уронил еду, — спокойно сказал Минхо. — Что, как мне кажется, случалось с каждым хотя бы раз в жизни.

— Со мной не случалось! — отрезала бабка.

— Вы уникальный человек, — сказал Минхо, и в его голосе появилась та самая опасная нотка. — Но это не дает вам права обвинять моего мужа в том, чего он не делал.

— Он испортил мой завтрак!

— Омлет можно заменить, — Минхо жестом подозвал официанта. — Пожалуйста, принесите даме омлет. За наш счет.

— Я не хочу омлет! — взвизгнула бабка.

— А что вы хотите? — спросил Минхо, и его голос стал ледяным. — Компенсацию морального вреда? У нас есть видеозаписи с камер корабля. Я могу запросить их и доказать, что мой муж не кидал в вас еду, а просто споткнулся. После этого мы можем подать встречный иск за клевету. Вы знаете, какое наказание за клевету в международных водах?

Бабка побледнела. Ее спутницы попятились.

— Вы... вы не посмеете, — прошептала она.

— Я адвокат, — сказал Минхо, и в его голосе не было сомнений. — Я посмею.

Бабка посмотрела на него, потом на меня, потом на своих подруг. Цапля что-то шепнула ей на ухо, и бабка, фыркнув, развернулась и ушла, уводя с собой свою свиту.

Я стоял с открытым ртом.

— Ты... — начал я, когда они скрылись за дверью.

— Я просто объяснил ситуацию, — Минхо сел обратно, будто ничего не произошло. — Доедай сэндвич.

— Ты пригрозил бабке судом! — я сел напротив, чувствуя, как внутри все дрожит от восхищения.

— Я пригрозил бабке судом за клевету, — поправил Минхо. — Это законно.

— Ты — монстр, — сказал я, чувствуя, как на глаза наворачиваются слезы от смеха. — Ты — прекрасный, ужасный монстр.

Вечером мы решили остаться в каюте и заказать ужин в номер. Я чувствовал, что сегодняшний день был слишком насыщенным, и мой организм требовал передышки. Минхо, кажется, тоже устал от моих приключений, потому что он даже не предложил пойти в ресторан.

— Закажи что-нибудь спокойное, — сказал он, листая меню. — Без соусов. Без супов. Без всего, что может пролиться.

— Я могу есть суп! — возмутился я. — Я не ребенок!

— Ты уронил омлет сегодня утром, — напомнил Минхо. — Ты упал в водоросли. Ты проиграл битву с волной. Ты чуть не довел бабку до инфаркта. Я не рискну с супом.

— Это была не моя вина!

— Это всегда не твоя вина, — усмехнулся Минхо. — Это вина гравитации, водорослей, волны и бабки. Но не твоя.

— Именно! — я взял меню. — Закажи мне пасту. Пасту я могу есть без происшествий.

— Пасту, — повторил Минхо, поднимая трубку. — Хорошо. Но если ты обольешь себя соусом, я буду считать это четвертым позором за день.

— Не оболью, — уверенно сказал я.

Через двадцать минут нам принесли ужин. Паста выглядела аппетитно, и я, накрутив ее на вилку, уже собирался отправить в рот, когда качнуло корабль. Снова просто обычная качка, ничего особенного. Но моя рука, которая сегодня и так натерпелась, дернулась, и паста, гордо развеваясь, как флаг, полетела прямо мне на рубашку.

Белая рубашка. Моя белая рубашка. Та, которую выбрал Минхо.

Соус растекся по ткани, оставляя ярко-красное пятно в районе груди, и я смотрел на это пятно с чувством, что мир рушится.

— Ну, — сказал Минхо, откладывая вилку. — Четвертый.

— Это не считается! — заорал я. — Это корабль качнуло!

— Корабль качает постоянно, Джисон, — терпеливо сказал Минхо. — Ты живешь на корабле.

— Но он качнул специально! — я вскочил, чувствуя, что краснею. — Он против меня!

— Корабль?

— Да! Корабль! Водоросли! Волны! Все против меня!

Минхо смотрел на меня, и я видел, как его губы дрожат от сдерживаемого смеха.

— Ты стоишь в каюте, — сказал он, — в рубашке, залитой томатным соусом, и обвиняешь корабль в заговоре.

— Это заговор! — настаивал я. — Я чувствую!

— Иди переодевайся, — сказал Минхо, и его голос дрогнул. — И, пожалуйста, не надевай белую рубашку до конца круиза.

— Я больше никогда не надену белую рубашку! — объявил я, направляясь в ванную. — Белые рубашки — это враги!

— Кто еще твой враг? — крикнул мне вслед Минхо.

— Все! — крикнул я из ванной. — Весь мир!

Когда я вышел в чистой футболке, Минхо уже переложил мою пасту в новую тарелку и поставил ее на столик с таким видом, будто ничего не произошло.

— Садись, — сказал он. — Ешь. Аккуратно.

— Я всегда ем аккуратно, — буркнул я, садясь.

— Ты только что облил себя соусом.

— Это была паста, а не соус.

— Это была паста с соусом, — поправил Минхо. — И она приземлилась на твою рубашку. Это четвертый позор за день.

— Я не считаю!

— Я считаю, — он отправил в рот кусочек своего стейка. — И это рекорд. Ты побил свой собственный рекорд.

— Какой был прошлый?

— Три. В день, когда ты упал с лестницы, разбил мою любимую кружку и облил меня кофе.

— Это был хороший день, — мечтательно сказал я, вспоминая.

— Для меня — не очень, — усмехнулся Минхо. — Но для тебя, наверное, да.

Мы ели в тишине, и я чувствовал, как усталость наваливается на меня. Четыре позора. Четыре. Даже для меня это было многовато.

— Знаешь, — сказал я, когда доел пасту. — Сегодня был тяжелый день.

— Тяжелый? — Минхо поднял бровь. — Ты провел его на пляже, в море, поел, поспал...

— Я провел его в борьбе с силами зла, — поправил я. — С бабкой, с водорослями, с волной, с пастой. Это изматывает.

— Изматывает, — согласился Минхо. — Особенно когда ты сам — главная сила зла.

— Я не зло, — возразил я. — Я — добро. Просто неловкое добро.

— Неловкое добро, — повторил Минхо, и я увидел, как он улыбается. — Это хорошее определение. Я запишу.

— Записывай, — я откинулся на спинку стула. — Я сегодня заслужил.

После ужина мы сидели на балконе, смотрели на океан и слушали, как волны бьются о борт корабля. Минхо обнимал меня за плечи, и я чувствовал себя в безопасности, даже несмотря на то, что сегодняшний день был полон унижений.

— Минхо, — сказал я, когда звезды стали особенно яркими.

— Ммм?

— Ты не жалеешь, что связался со мной?

Он повернул голову и посмотрел на меня. В его глазах отражались звезды и огни корабля.

— Ни разу, — сказал он. — Даже когда ты обливаешь меня коктейлями. Даже когда ты падаешь за борт. Даже когда ты споришь с бабками. Ни разу.

— Правда?

— Правда, — он поцеловал меня в висок. — Потому что с тобой никогда не скучно. И потому что ты — мой. Со всеми твоими позорами, падениями и томатным соусом на белых рубашках.

— Я больше не буду надевать белые рубашки, — пообещал я.

— Надевай, — сказал Минхо. — Я куплю новые. У меня их много. И у нас еще целая круиз, чтобы их испортить.

Я засмеялся, чувствуя, как на душе становится легко.

— Завтра будет новый день, — сказал я. — И я обязательно опозорюсь снова.

— Знаю, — ответил Минхо, и в его голосе не было осуждения. Только любовь. — И я буду рядом, чтобы посмеяться над этим.

— Ты ужасный муж, — сказал я, закрывая глаза.

— Я знаю, — ответил он, прижимая меня ближе. — И ты меня любишь.

— Люблю, — прошептал я, проваливаясь в сон под шум океана и под защитой его рук.

Я спал и видел сон. В этом сне я был королем дельфинов, восседал на троне из водорослей (которые, кстати, больше не были моими врагами, а стали моими покорными слугами), и бабка с жемчужным ожерельем подносила мне омлет на серебряном подносе. Все было правильно. Все было на своих местах. Я протягивал руку, чтобы взять королевскую вилку, и тут...

Что-то мягкое и теплое коснулось моей шеи. Потом мочки уха. Потом уголка губ.

— Мммм, — промычал я, не открывая глаз. — Дельфины, я занят.

— Я не дельфин, — раздался голос Минхо, низкий и хриплый со сна, и этот голос прошел сквозь меня, как электрический разряд.

Я открыл один глаз. Минхо лежал рядом, опираясь на локоть, и смотрел на меня сверху вниз. Его волосы были растрепаны, глаза еще сонные, но в них уже горел тот самый огонь, который я знал слишком хорошо. На нем не было футболки, и солнечный свет, проникающий сквозь шторы, рисовал полосы на его плечах, груди, руках.

— Ты чего не спишь? — прохрипел я, чувствуя, как его пальцы скользят по моему животу под футболкой.

— Не могу, — ответил он, и его губы коснулись моей ключицы. — Ты слишком громко дышишь.

— Я дышу как все нормальные люди, — возразил я, но мой голос уже звучал не так уверенно.

— Нет, — Минхо прикусил кожу на моем плече, и я вздрогнул. — Ты дышишь так, что я просыпаюсь и понимаю, что хочу тебя.

— Это какая-то новая жалоба? — я попытался сохранить остатки самоиронии, но его рука уже спустилась ниже, и все мысли вылетели из головы. — Жалоба на громкое дыхание?

— Это не жалоба, — он поцеловал меня в губы, медленно, глубоко, так, что у меня перехватило дыхание. — Это заявление о намерениях.

— И какие у вас намерения, мистер адвокат? — спросил я, когда он отстранился.

— Раздеть вас, — сказал он, стягивая с меня футболку, — и заняться с вами действиями, которые обычно не обсуждаются в зале суда.

Я засмеялся, но смех перешел в стон, когда его рот накрыл мой сосок. Минхо знал, что делал. Он всегда знал. Его язык кружил вокруг, зубы слегка прикусывали, и я чувствовал, как кровь отливает от головы и приливает туда, куда нужно.

— Минхо, — выдохнул я, запуская пальцы в его волосы. — Ты сегодня особенно активный.

— Я сегодня выспался, — ответил он, переходя на другой сосок. — В отличие от тебя, который всю ночь разговаривал во сне.

— О чем? — я попытался сосредоточиться.

— О дельфинах, — усмехнулся Минхо. — И о бабке. И о том, что ты король водорослей.

— Это был важный сон! — возмутился я, но он уже спустился ниже, стягивая с меня боксеры, и я забыл, что хотел сказать.

Он взял меня в рот, и я выгнулся на кровати, вцепившись в простыни. Это было хорошо. Это было так хорошо, что я чувствовал, как оргазм подбирается уже через минуту, но Минхо, как всегда, знал мои пределы. Он отстранился, когда я был уже на грани, и я застонал от разочарования.

— Ты издеваешься? — простонал я.

— Немного, — он поднялся и посмотрел на меня сверху вниз. Я лежал перед ним совершенно обнаженный, возбужденный, растрепанный, и чувствовал себя так, будто меня только что допрашивали самыми приятными методами.

— Я ненавижу тебя, — сказал я без злости.

— Нет, не ненавидишь, — он усмехнулся, и вдруг его выражение лица изменилось. Стало более... задумчивым. — Джисон.

— Что? — я насторожился, потому что такой тон обычно означал, что сейчас будет что-то важное.

— Давно ты был активом?

Я моргнул. Вопрос повис в воздухе, и я почувствовал, как щеки начинают гореть.

— Что? — переспросил я, думая, что ослышался.

— Активом, — повторил Минхо, и в его глазах появилась та самая хитринка, которая обычно предвещала либо подколку, либо что-то очень приятное. — Сверху. Ну, ты понял.

— Я понял, что ты сказал, — я сел на кровати, чувствуя, как кровь приливает к лицу. — Я просто... зачем ты спрашиваешь?

— Потому что я подумал, — Минхо придвинулся ближе, и его голос стал ниже, — что сегодня можешь быть ты.

У меня пересохло во рту. Он предлагал это нечасто. Не потому, что я был плох (хотя, возможно, и поэтому тоже), а потому, что... ну, потому что Минхо был Минхо. Он любил контроль. Он любил быть главным. Он любил, когда я был под ним, с ним, вокруг него. И вдруг он предлагал мне...

— Ты серьезно? — спросил я, чувствуя, как внутри все переворачивается от воодушевления и страха одновременно.

— Абсолютно, — он поцеловал меня в уголок губ. — Ты сегодня заслужил. Вчера ты пережил четыре позора. Сегодня тебе нужна компенсация.

— Компенсация в виде разрешения быть сверху? — я не верил своим ушам.

— В виде премии за хорошее поведение, — поправил он. — Хотя твое поведение сложно назвать хорошим. Скорее, за выживание.

— Я выжил! — я уже чувствовал, как воодушевление разливается по телу. — Я пережил бабку, водоросли и волну! Я заслужил награду!

— Тогда не упусти момент, — Минхо лег на спину, подложив руки под голову, и посмотрел на меня с выражением, которое я назвал «ну, давай, удиви меня».

Я замер. Пять лет. Пять лет я почти всегда был пассивом. Не потому, что меня это не устраивало (меня это очень даже устраивало), а потому, что так сложилось. Минхо был активным по натуре, а я... ну, я был тем, кто любит, когда им управляют. Но иногда, иногда я вспоминал, как это было — быть сверху. И у меня начинало трястись коленки от волнения.

— Ты уверен? — спросил я, чувствуя, как внутри просыпается мандраж.

— Джисон, — Минхо вздохнул тем вздохом, который означал «я уже пожалел, но обратной дороги нет». — Если ты сейчас начнешь сомневаться, я передумаю.

— Не надо! — я подскочил к нему, чувствуя, как воодушевление побеждает страх. — Я готов! Я справлюсь!

— Спорим, у тебя будет судорога? — усмехнулся Минхо.

— Не будет! — уверенно сказал я, хотя сам не был в этом уверен.

Я навис над ним, чувствуя себя неуклюжим и огромным. Минхо подо мной выглядел... по-другому. Обычно он был тем, кто нависал, кто контролировал, кто задавал ритм. А теперь он лежал, смотрел на меня снизу вверх, и в его глазах было что-то новое. Доверие. И насмешка. Но в основном доверие.

— Ты собираешься что-то делать? — спросил он через десять секунд, в течение которых я просто смотрел на него, пытаясь понять, с чего начать.

— Я планирую, — сказал я, чувствуя, что краснею. — Стратегия важна.

— Твоя стратегия — это пять лет лежать подо мной и стонать, — напомнил Минхо. — У тебя есть теоретическая база?

— У меня есть практический опыт! — возмутился я. — Просто... давно.

— Давно — это сколько?

— Неважно! — я наклонился и поцеловал его, чтобы заткнуть, и это сработало. Минхо замолчал, его руки обвили мою шею, и я почувствовал, как его тело расслабляется подо мной.

Это было странно. Целовать его, когда он был снизу. Чувствовать, как его язык отвечает, но не доминирует. Я провел руками по его груди, по животу, чувствуя, как мышцы напрягаются под пальцами, и подумал, что это, наверное, так же странно для него, как и для меня.

— Лубрикант в тумбочке, — сказал Минхо, когда я отстранился.

— Я знаю, — я потянулся к тумбочке, чувствуя, как дрожат руки. — Я не первый день замужем.

— Ты первый день замужем в этой роли, — усмехнулся он.

Я достал тюбик и посмотрел на Минхо. Он лежал, расслабленный, готовый, и смотрел на меня с тем самым выражением, которое я видел миллион раз, но всегда с другой стороны.

— Если я сделаю что-то не так, скажи, — попросил я, выдавливая гель на пальцы.

— Ты не сделаешь ничего не так, — ответил он, и в его голосе не было насмешки. — Просто делай.

Я скользнул пальцами между его ягодиц, чувствуя, как он вздрагивает. Минхо редко был в этой позиции. Настолько редко, что я мог пересчитать по пальцам своих рук все разы за пять лет. И каждый раз я волновался так, будто это был первый.

— Расслабься, — сказал я, повторяя его собственные слова, которые он говорил мне сотни раз.

— Я расслаблен, — ответил он, но его голос был напряженным.

Я ввел палец медленно, чувствуя, как он сжимается вокруг меня. Минхо выдохнул, и я замер.

— Все нормально? — спросил я.

— Все нормально, — он закрыл глаза. — Продолжай.

Я добавил второй палец, и это было странно — быть тем, кто готовит, кто растягивает, кто смотрит, как лицо Минхо меняется от напряжения к удовольствию. Я двигался медленно, осторожно, боясь сделать больно, и чувствовал, как он постепенно расслабляется.

— Ты слишком осторожен, — сказал Минхо, открывая глаза. — Я не сломаюсь.

— Я не хочу сделать больно.

— Не сделаешь, — его рука накрыла мою. — Я доверяю тебе.

От этих слов у меня внутри что-то перевернулось. Я наклонился и поцеловал его, и в этом поцелуе было все: и волнение, и благодарность, и любовь, которая за пять лет только стала глубже.

Когда я убрал пальцы, Минхо смотрел на меня, и в его глазах был вызов.

— Ну, — сказал он. — Давай. Покажи, на что ты способен.

Я нанес смазку на член, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Я навис над ним, пристроился, и медленно, очень медленно, начал входить.

Я вошел. Или мне так показалось. Потому что через секунду Минхо издал звук, который нельзя было назвать ни стоном удовольствия, ни криком боли. Это было что-то среднее между смехом и ужасом.

— Джисон, — сказал он, и его голос дрожал от сдерживаемого смеха. — Ты не туда.

— Как? — я замер, чувствуя, как внутри меня все обрывается.

— Ты пытаешься войти не туда, — повторил Минхо, и теперь я точно услышал, что он смеется. — Сместись на пару сантиметров вниз.

Я посмотрел вниз и понял, что он прав. Мой член упирался в его промежность, скользя мимо цели, и я, в своем волнении, даже не заметил этого.

— О, — сказал я, чувствуя, как краска стыда заливает лицо. — О.

— О, — передразнил Минхо. — И все?

— Я... я немного волнуюсь! — я поправился, чувствуя, как уши горят. — Это волнительный момент!

— Волнительный, — согласился Минхо. — Особенно когда твой партнер пытается войти не в то отверстие.

— Это была ошибка! — я наконец-то попал, куда нужно, и Минхо выдохнул. — Просто ошибка!

— Одна ошибка, — сказал он, и в его голосе появилась знакомая усмешка. — Посмотрим, сколько их будет.

— Ни одной больше! — пообещал я, начиная двигаться.

Я двигался. Медленно, неуверенно, пытаясь поймать ритм, который Минхо обычно задавал так легко. Но что-то шло не так. Мои движения были резкими, потом слишком медленными, потом снова резкими, и я чувствовал, как Минхо подо мной напрягается.

— Джисон, — сказал он через минуту. — Ты сейчас танцуешь или трахаешься?

— Я пытаюсь! — выдохнул я, чувствуя, что теряю концентрацию.

— Ты двигаешься так, будто у тебя в голове играет разная музыка, — он положил руки мне на бедра, пытаясь задать темп. — Вот так. Медленнее. Глубже. Не дергайся.

— Я не дергаюсь!

— Ты дергаешься, как заяц, — усмехнулся Минхо. — Расслабься. Ты не на соревнованиях.

— Я хочу сделать хорошо! — я замер, чувствуя, что мое тело не слушается, что все мои движения выглядят неуклюжими, и что Минхо, кажется, не получает того удовольствия, которого заслуживает.

— Ты делаешь хорошо, — сказал он, и его голос стал мягче. — Просто перестань думать. Делай, как чувствуешь.

— А если я чувствую неправильно?

— Ты не можешь чувствовать неправильно, — он притянул меня ближе, и я уткнулся лицом в его шею. — Это же ты. Ты всегда чувствуешь правильно.

Я выдохнул, чувствуя, как напряжение отпускает. Я перестал думать. Перестал пытаться повторить его движения. Я просто двигался так, как хотелось мне, и вдруг все стало на свои места.

— Вот так, — прошептал Минхо, и его голос стал ниже. — Вот так, Джисон.

Я ускорился, чувствуя, как его тело подо мной становится податливым, как его дыхание сбивается, как его пальцы впиваются в мои плечи.

— Да, — выдохнул он. — Да.

Я был близко. Я чувствовал, как внутри нарастает волна, как все тело становится единым нервом, как мир сужается до точки, где есть только мы. Я двигался быстрее, глубже, и чувствовал, как Минхо подо мной напрягается, готовясь кончить.

— Сейчас, — прошептал он. — Еще немного.

И в этот момент моя нога — та самая, которая вчера свела судорогой в самый ответственный момент — снова дернулась. Я почувствовал, как мышца начинает скручиваться, и понял, что история повторяется.

— Нет, — простонал я, замедляясь. — Только не сейчас.

— Что? — Минхо открыл глаза.

— Судорога, — прохрипел я, чувствуя, как икра превращается в камень. — Опять.

— Джисон, — Минхо закрыл лицо рукой, и я понял, что он смеется. — Ты серьезно?

— Это не смешно! — я попытался выпрямить ногу, но от этого движения чуть не вывалился из него, и мы оба замерли в нелепой позе, которая не была удобной ни для кого.

— Это очень смешно, — сказал Минхо, и его плечи тряслись. — Ты только что, в третий раз за пять минут, умудрился превратить секс в комедию.

— Я не специально! — я попытался сесть, чтобы помассировать ногу, но запутался в простынях и рухнул на кровать рядом с ним, чувствуя себя полным идиотом.

— Ты специально, — Минхо повернулся на бок и посмотрел на меня. — Ты делаешь это специально, чтобы я никогда не расслаблялся.

— Я делаю это, потому что мои мышцы меня ненавидят! — я массировал икру, чувствуя, как боль постепенно отступает. — Или потому что я волнуюсь. Или потому что вселенная против меня.

— Или потому что ты не разогрелся перед тренировкой, — сказал Минхо, и его рука легла поверх моей, помогая массировать.

— Секс — это не тренировка!

— Для тебя — да, — он усмехнулся. — Потому что после него у тебя всегда судороги.

— Не всегда! — возмутился я, хотя мы оба знали, что это было не так.

Минхо молчал несколько секунд, массируя мою ногу, и я чувствовал, как его пальцы работают с той же тщательностью, с которой он готовил документы к суду.

— Нога прошла? — спросил он.

— Кажется, да, — я пошевелил стопой. — Работает.

— Хорошо, — он убрал руку и посмотрел на меня. — Тогда продолжим.

— Ты еще хочешь? — удивился я.

— Я хочу, чтобы ты кончил, — сказал он, и в его голосе была та самая командирская нотка, которая не терпела возражений. — Но теперь я сверху.

— Почему?

— Потому что если у тебя снова начнется судорога, я не выдержу, — он уже нависал надо мной, и я чувствовал, как его член упирается в мой живот. — И потому что я хочу видеть твое лицо, когда ты будешь кончать.

— Ты романтик, — выдохнул я.

— Я практик, — поправил он, вводя в себя мой член одним плавным движением, и я забыл, как дышать.

Это было знакомо. Это было правильно. Минхо двигался сверху, задавая ритм, и я чувствовал, как все становится на свои места. Он знал мое тело лучше, чем я сам. Он знал, когда ускориться, когда замедлиться, когда наклониться и поцеловать меня так, что у меня темнеет в глазах.

Я начал подмахивать снизу, помогая ему, и он застонал, ускоряясь. Я чувствовал, как оргазм нарастает снова, на этот раз неумолимо, как волна, которая не собирается отступать.

— Минхо, — прошептал я. — Я сейчас.

— Давай, — ответил он, его рука сжала свой член, и я кончил внутрь.

Волна накрыла меня с головой. Я выгнулся, вцепившись в его плечи, чувствуя, как каждое нервное окончание взрывается удовольствием. Минхо продолжал двигаться, догоняя свою разрядку, и я чувствовал, как он кончает через секунду, пачкая мой живот, прижимаясь всем телом, утыкаясь лицом в мою шею.

Мы лежали так несколько минут, тяжело дыша, чувствуя, как пульс постепенно замедляется, как пот остывает на коже.

— Ну, — сказал Минхо, когда его дыхание восстановилось. — Ты опозорился три раза.

— Я считаю только два, — возразил я, чувствуя, как улыбка расползается по лицу. — Первый — не туда, второй — ритм, третий — судорога, но она не считается, это не моя вина.

— Три, — повторил Минхо. — Ты побил свой утренний рекорд.

— Это был разогрев, — сказал я. — Основное выступление прошло успешно.

— Основное выступление провел я, — напомнил Минхо.

— Но идея была моя, — я повернулся к нему лицом. — Я предложил быть активом.

— Я предложил, — поправил Минхо. — Ты просто согласился и чуть не промахнулся.

— Я не промахнулся, я... тестировал почву.

— Ты тестировал почву своим членом? — Минхо поднял бровь.

— Это профессиональный термин, — сказал я, стараясь сохранить серьезное лицо. — В сельском хозяйстве.

Минхо смотрел на меня несколько секунд, и я видел, как его губы дрожат от сдерживаемого смеха.

— Люблю, — он поцеловал меня в макушку. — Даже когда ты пытаешься войти не туда.

— Это было один раз!

— Один раз за сегодня, — напомнил Минхо. — У нас еще много дней.

— Ты думаешь, я снова буду активом?

— Я думаю, что если ты захочешь, я не откажу, — он провел пальцами по моей спине. — Но в следующий раз мы начнем с инструктажа по технике безопасности.

— Ты составишь инструкцию? — я поднял голову и посмотрел на него.

— Уже составил, — серьезно сказал Минхо. — Пункт первый: актив обязан убедиться, что он входит именно туда, куда нужно. Пункт второй: актив не имеет права дергаться, как заяц. Пункт третий: актив обязан делать разминку перед началом, чтобы избежать судорог.

— Ты ужасный муж, — сказал я, чувствуя, как смех поднимается изнутри.

— Я знаю, — ответил Минхо. — Но ты меня любишь.

— Люблю, — прошептал я, закрывая глаза.

За окном шумел океан, каюта покачивалась в такт волнам, и я чувствовал, как сон снова затягивает меня в свои объятия.

— Минхо, — сказал я, уже проваливаясь.

— Ммм?

— Спасибо, что разрешил быть сверху.

— Не за что, — он прижал меня ближе. — Ты был неплох. Для новичка.

— Я не новичок!

— Ты новичок, — настаивал он. — Но у тебя есть потенциал.

— Я буду тренироваться, — пообещал я.

— Тренируйся, — усмехнулся Минхо. — Но без судорог.

— Без судорог, — повторил я, проваливаясь в темноту.

Последнее, что я почувствовал, — его губы на своем лбу, и его шепот:

— Поспи еще, мой неуклюжий актив.