Конфузы на палубе

Просыпаться в раю оказалось на удивление больно.

Я открыл глаза и сразу пожалел об этом. Солнце, которое вчера казалось таким ласковым и романтичным, сегодня превратилось в злобный лазерный луч, нацеленный прямо мне в зрачки. Голова гудела так, будто внутри поселилась группа барабанщиков, которые решили, что сейчас самое время для сольной партии. А во рту, кажется, умерла маленькая пушистая зверушка, и ее труп разлагался на моем языке.

— О, ты жив, — раздался голос откуда-то сбоку. Спокойный, свежий, полный жизни. Голос человека, который вчера пил воду с лаймом, а не совершал гастрономическое самоубийство коктейлями с тропическими названиями.

Я повернул голову — медленно, очень медленно, потому что любое резкое движение могло стать фатальным. Минхо сидел в кресле у окна, держа в руках чашку кофе, и выглядел невероятно. Короче, как обычно. На нем была белая футболка, волосы еще влажные после душа, и он смотрел на меня с выражением, которое я классифицировал как «я тебя предупреждал, но ты не слушал, и теперь я буду наслаждаться твоими страданиями».

— Я умер, — прохрипел я, чувствуя, что мой голос звучит как у лягушки, которую переехали грузовиком. — Это ад. Я в аду, и ты — мой личный демон, который пьет кофе и наслаждается моей агонией.

— Если это ад, то почему здесь океан, кофе и я? — философски заметил Минхо. — Скорее уж ты в аду, а я — ангел, который спустился тебя спасти. Но учитывая вчерашнее, возможно, я передумаю.

— Не напоминай, — простонал я, натягивая одеяло на голову. — Ничего не напоминай.

— Не напоминать о твоем ритуальном танце аборигенов? — голос Минхо был полон злорадства. — Или о том, как ты приземлился на пятую точку перед всей палубой? Или, может быть, о том, как ты украсил мою любимую рубашку содержимым своего желудка?

— Я сказал НЕ НАПОМИНАЙ! — я высунул голову из-под одеяла, чувствуя, что даже этот крик отдается болью в висках.

— А ты знаешь, что самое смешное? — Минхо поставил чашку и подошел к кровати. — Нил и Зак спросили у меня сегодня утром, как ты себя чувствуешь. Они передавали привет. И сказали, что вчера было «очень весело».

Я уставился на него с ужасом.

— Ты с ними виделся? Сегодня?

— Мы встретились, когда я ходил за кофе. Пока ты спал и, судя по звукам, общался с подушкой на неизвестном языке. Они очень милые ребята. Зак спросил, не хочешь ли ты сегодня присоединиться к ним на экскурсию по кораблю. Я сказал, что ты, возможно, будешь занят восстановлением связи с реальностью.

Я сел на кровати, и мир вокруг меня совершил полный оборот, как карусель, с которой я мечтал слезть еще вчера.

— Я не пойду ни на какую экскурсию, — заявил я, хотя даже это заявление вышло каким-то неуверенным. — Я останусь здесь. Буду лежать и умирать. Достойно. Как самурай.

— Самураи обычно не умирают от похмелья после четырех коктейлей, — заметил Минхо, протягивая мне стакан воды и две таблетки. — Выпей. И прими душ. Ты пахнешь как бар, который подожгли, а потом потушили ромом.

— Ты сегодня особенно добр, — буркнул я, глотая таблетки. — Прямо ангел во плоти.

— Я всегда добрый. Просто иногда ты этого не заслуживаешь.

Я кое-как дополз до душа и простоял под горячей водой минут двадцать, чувствуя, как водные потоки смывают с меня остатки вчерашнего позора. Вода стекала по телу, унося с собой запах перегара, стыда и тех самых коктейлей, которые казались мне такой хорошей идеей. Я смотрел на свое отражение в зеркале, и оно смотрело на меня с укором: красные глаза, помятое лицо, и гавайская рубашка, валяющаяся на полу, как флаг капитуляции.

— Ты идиот, — сказал я своему отражению.

— Согласен, — ответил Минхо из-за двери. — Торопись, через десять минут открывается шведский стол, и я не буду ждать.

— Ты не можешь уйти без меня! — заорал я, торопливо вытираясь.

— Могу. И даже знаю, что закажу: твою порцию креветок, пока ты будешь дрыхнуть.

Я вылетел из ванной через пять минут, натянув на себя первые попавшиеся шорты и футболку, и мы отправились на завтрак.

Шведский стол встретил меня ароматами, которые одновременно манили и угрожали. Мой желудок, который еще не до конца оправился от вчерашнего насилия, сжался при виде яичницы с беконом, но размяк при виде свежих фруктов и йогурта. Я наложил себе тарелку с максимальной осторожностью, как сапер, который разминирует поле.

— Смотри, — сказал Минхо, когда мы сели за столик. — Сегодня никаких водных процедур. Я хочу, чтобы мой завтрак остался на тарелке, а не на мне.

— Это был единичный случай! — огрызнулся я, откусывая кусочек ананаса.

— С тобой ничего не бывает единичным, — философски заметил Минхо. — Ты — сериал. С продолжением. И высоким рейтингом.

Я хотел обидеться, но не смог, потому что ананас был идеальным, и солнце светило в окно, и красивый муж сидел напротив, и вчерашний позор начал потихоньку стираться из памяти, уступая место ощущению, что я все-таки в раю.

— Кстати, — сказал Минхо, когда мы доедали. — Я тут посмотрел программу на сегодня. В два часа будет экскурсия на катерах. Можно посмотреть на дельфинов. Ты как, жить будешь к тому времени?

— Дельфины? — я оживился. — Настоящие?

— Нет, ряженые, — сухо ответил Минхо. — Конечно, настоящие. Это круиз, Джисон, а не цирк. Хотя с тобой иногда не поймешь.

— Я хочу на дельфинов! — я чуть не подпрыгнул на стуле, но вовремя вспомнил, что голова еще не до конца пришла в себя. — То есть... я бы сходил. Если ты тоже не против.

— Я не против, — Минхо отпил кофе. — При условии, что ты не будешь пытаться с ними разговаривать. Или нырять за ними. Или делать вид, что ты — их король.

— А вдруг я их король? — мечтательно сказал я. — Вдруг они меня признают?

— Они — дельфины, Джисон. У них есть мозг. Они никого с похмелья королем не признают.

В два часа мы стояли на нижней палубе в очереди на катера. Нил и Зак уже были там, и Нил радостно замахал мне рукой.

— Джисон! Ты жив! — воскликнул он, когда мы подошли. — Мы уже думали, что ты сегодня не выйдешь!

— Я жив, — скромно сказал я, чувствуя, как уши начинают гореть. — Просто решил, что вчера был день... эм... культурного обмена. Я знакомил вас с корейскими традициями празднования.

— Корейские традиции включают падения на задницу? — с интересом спросил Зак.

— Включают! — твердо сказал я. — Это древний обряд. Означает... эм... смирение перед стихиями.

— А обливание мужа коктейлями? — продолжал допрос Зак.

— Это символ... плодородия, — выкрутился я, чувствуя, что Минхо за моей спиной тихо смеется. — Очень древний обряд. Жрецы проводили.

— Жрецы, — повторил Минхо, и в его голосе было столько сарказма, что им можно было начистить столовое серебро. — Да, я был тем самым жрецом, которого облили. Очень аутентичный опыт.

Нил рассмеялся и похлопал меня по плечу.

— Ты классный, Джисон. С тобой не соскучишься.

— Это я уже понял за первые сутки, — добавил Минхо. — Осталось еще тринадцать дней. Интересно, что будет дальше.

Мы погрузились на катер — небольшое суденышко, которое должно было отвезти нас в открытое море, где, по словам гида, водились целые семьи дельфинов. Я устроился на носу, чувствуя, как ветер треплет волосы, и как солнце греет лицо, и как похмелье потихоньку отступает, сдавая позиции под натиском адреналина.

Минхо сел рядом, надел солнцезащитные очки и выглядел так, будто позировал для обложки National Geographic. Я поймал себя на мысли, что смотрю на него уже минуту, и отвернулся, чтобы не выдать себя.

— Ты чего пялишься? — спросил он, не глядя в мою сторону.

— Я не пялюсь. Я изучаю. Антропологическое наблюдение.

— Наблюдай за дельфинами. Они интереснее.

— Спорим, они не умеют так красиво носить очки?

Минхо повернул голову и посмотрел на меня поверх очков. Этот взгляд всегда действовал на меня безотказно, даже когда я был трезвым, выспавшимся и в здравом уме. А сейчас, после вчерашнего, я был мягким и податливым, как воск.

— Ты флиртуешь со мной, — констатировал он.

— Я констатирую факт, — ответил я, чувствуя, как краснею. — Ты красивый. Это не моя вина. Это твоя вина, что ты родился таким.

— Я не рождался красивым, — усмехнулся Минхо. — Это ты так меня видишь.

— Значит, у меня проблемы со зрением, — согласился я. — Нужно сходить к окулисту.

— Обязательно сходим. После круиза.

Катер набрал скорость, и ветер стал сильнее. Я зажмурился от удовольствия, чувствуя, как соленые брызги попадают на лицо. Это было именно то, что мне нужно: свобода, море, и муж рядом, пусть даже он и не перестает меня подкалывать.

— Смотри! — крикнул кто-то с кормы.

Я открыл глаза и увидел их. Дельфины. Целая стая выпрыгивала из воды, сверкая на солнце гладкими спинами. Они двигались синхронно, как будто кто-то дирижировал ими из-под воды, и это было настолько красиво, что у меня перехватило дыхание.

— Ого, — выдохнул я, чувствуя, как на глаза наворачиваются слезы. — Минхо, смотри! Они же настоящие!

— Я вижу, — его голос был мягче обычного, и он положил руку мне на плечо.

Дельфины подплыли ближе, и я, забыв обо всем на свете, перегнулся через борт, чтобы рассмотреть их получше.

— Они такие красивые! — крикнул я, вытягивая шею. — Привет! Приве-е-ет!

— Джисон, не наклоняйся так сильно, — предупредил Минхо.

— Я просто хочу помахать им! — я высунул руку, пытаясь дотянуться до воды, хотя до нее было еще метра полтора.

— Ты сейчас упадешь, — голос Минхо стал напряженным.

— Не упаду, я же не...

Я не успел договорить. Катер качнуло на волне, моя рука дернулась вперед, центр тяжести сместился, и я понял, что сейчас совершу еще один подвиг, который войдет в анналы этого круиза.

Мое тело перевалилось через борт с грацией мешка с цементом. Я успел ухватиться за поручень, но ноги уже болтались в воздухе, и я висел над водой, глядя прямо в глаза дельфину, который, кажется, смотрел на меня с недоумением.

— ДЕРЖИ! — заорал Минхо, и я почувствовал, как его руки вцепились мне в пояс.

На катере началась паника. Кто-то кричал, кто-то пытался помочь, а я висел между небом и водой, чувствуя, как мои шорты медленно сползают под собственным весом.

— Только не это, — прошептал я, понимая, что если они сползут еще на пару сантиметров, то этот круиз запомнится мне еще и как «день, когда я показал дельфинам свою задницу».

— Джисон, перестань болтать ногами! — рявкнул Минхо, и я услышал в его голосе ту самую командирскую нотку, которая обычно действовала безотказно.

— Я не болтаю! Я пытаюсь зацепиться!

— Ты висишь на поручне, как тряпка!

— Это стиль! Экстремальный!

Нил и Зак подбежали с другой стороны и схватили меня за руки. Вчетвером мы как-то умудрились затащить меня обратно на катер. Я рухнул на палубу, тяжело дыша, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле, а шорты, слава всем богам, остались на месте.

— Ну, — сказал Минхо, стоя надо мной и глядя на меня сверху вниз. — Теперь ты поздоровался с дельфинами. Лично. Без посредников.

— Я хотел помахать, — жалобно сказал я, все еще лежа на спине.

— Ты чуть не искупался с ними.

— Это была бы уникальная фотосессия, — подал голос Зак, и в его голосе явно слышался смех. — «Джисон и дельфины: история любви».

— Я бы заплатил за это фото, — добавил Нил.

— Я бы заплатил за то, чтобы этого не было, — буркнул Минхо, протягивая мне руку и помогая встать.

Я поднялся на ноги, чувствуя, как все тело дрожит от адреналина. Дельфины, ничуть не испугавшись, продолжали прыгать вокруг катера, и один из них, самый наглый, вынырнул прямо у борта, будто спрашивая: «Ну что, чувак, ты как?»

— Он смеется надо мной, — сказал я, глядя на дельфина.

— Он просто знает, что ты идиот, — ответил Минхо. — Дельфины — умные существа.

— Я больше не буду наклоняться, — пообещал я, хотя мы оба знали, что это ложь.

Остаток экскурсии я просидел, вцепившись в поручни мертвой хваткой. Минхо стоял рядом, иногда комментируя происходящее.

— Смотри, этот дельфин похож на тебя, — сказал он в какой-то момент.

— Чем это? — насторожился я.

— Тоже выпрыгивает из воды без всякой причины и привлекает внимание.

— Я привлекаю внимание осознанно! — возразил я.

— Как и он, — Минхо кивнул на дельфина, который выпрыгнул из воды, сделал сальто и снова скрылся. — Тоже делает это, чтобы все смотрели.

— Я не делаю сальто!

— Вчера ты пытался.

Я задумался. Вчерашний танец действительно был похож на попытку сальто.

— Ладно, может быть, я немного похож на дельфина, — признал я. — Но только в лучших качествах.

— В лучших? — Минхо поднял бровь. — Ты имеешь в виду склонность к выпрыгиванию из воды в неподходящий момент?

— Я имею в виду обаяние и харизму!

— Дельфины — хищники, Джисон. Они едят рыбу. Ты тоже хищник? В смысле, кроме шведского стола?

— Я хищник! — обиделся я. — Я опасен!

— Ты опасен для моего спокойствия, — поправил Минхо. — И для моей одежды. Но хищник в тебе спит очень крепко. И, кажется, после вчерашнего его укачало.

Я хотел ответить чем-то уничтожающим, но в этот момент дельфин выпрыгнул прямо напротив меня, и я забыл, что хотел сказать.

— Минхо, смотри! — заорал я, тыча пальцем. — Он мне подмигнул!

— Это был не дельфин, это был спазм мышц, — устало сказал Минхо. — Но да, конечно, он тебе подмигнул. Ты теперь друг всех дельфинов.

— Я их король! — вспомнил я свою утреннюю теорию.

— Ты их король, который чуть не упал к ним в гости, — усмехнулся Минхо. — Они, наверное, думают: «О, этот снова пришел. С того корабля. Тот, который не умеет ходить».

— Они так не думают! — возмутился я.

— Откуда ты знаешь? Ты говоришь на дельфиньем?

— Я чувствую!

— Ты чувствуешь, — повторил Минхо, и я понял, что он снова выиграл этот раунд.

Когда мы вернулись на корабль, я чувствовал себя одновременно счастливым и униженным. Счастливым — потому что видел дельфинов. Униженным — потому что чуть не упал за борт, и это, кажется, видели все.

Нил и Зак попрощались с нами, пообещав, что вечером мы обязательно встретимся на ужине.

— Только без экстрима, — сказал Нил, подмигивая.

— Без обещаний, — ответил я.

После экскурсии я чувствовал себя героем, вернувшимся с поля боя. Ну, может быть, не героем, а скорее его оруженосцем, который случайно выжил, но суть была примерно та же. Я лежал на кровати, раскинув руки и ноги, и смотрел в потолок, который, к моему удовольствию, перестал вращаться.

— Я голоден, — объявил я, когда Минхо вышел из душа, пахнущий гелем и морской свежестью.

— Неужели? — он вытер волосы полотенцем и бросил на меня взгляд, в котором читалось: «После того, как ты чуть не упал за борт и чуть не потерял штаны, тебя волнует только еда?». — Как неожиданно.

— Организм требует восстановления, — я приподнялся на локтях. — Я потратил много калорий, вися над водой.

— Ты висел над водой три минуты, — напомнил Минхо. — И то, потому что я тебя держал.

— Это было интенсивное кардио, — не сдавался я. — Плюс стресс. Плюс дельфины. Плюс твои насмешки. Все это требует заправки качественным топливом.

— Топливом? — Минхо надел свежую рубашку — на этот раз светло-серую, и я снова поймал себя на мысли, что он выглядит как мечта, от которой отказываешься просыпаться. — Ты имеешь в виду креветки?

— Креветки, устрицы, тот сыр с плесенью, который ты не даешь мне есть, потому что от него пахнет носками...

— От него пахнет благородной плесенью, — поправил Минхо, закатывая рукава. — А ты путаешь благородство с моими носками, что, в общем-то, показательно.

— Я путаю благородство с вещами, которые пахнут так, будто их нашли в древней гробнице, — парировал я, сползая с кровати. — Но сегодня я ем этот сыр. Сегодня я ем все. Сегодня я — черная дыра шведского стола.

— Сегодня ты наденешь нормальные штаны, — сказал Минхо, кивая на мои шорты, в которых я ходил с утра. — Потому что вчерашний вечер показал, что моя репутация и так пострадала достаточно.

— А что не так с моими шортами? — я посмотрел на себя. Они были чистыми, удобными, и, что немаловажно, в них было легко убегать от дельфинов. Или к дельфинам. Смотря по обстоятельствам.

— В них ты выглядишь как человек, который собирается не на ужин, а на разгрузку фуры с цементом, — сказал Минхо, открывая шкаф и доставая оттуда мои льняные штаны цвета хаки и простую белую рубашку. — Надень это.

— Это слишком официально! — запротестовал я. — Мы на круизе, а не на приеме у британской королевы!

— После вчерашнего твоего танца я уже не уверен, что королева тебя примет, — усмехнулся Минхо. — Но для ужина этого достаточно. Надевай.

Я надел. Потому что, во-первых, спорить с Минхо, когда он использует свой «адвокатский голос», было себе дороже. А во-вторых, потому что в зеркале я выглядел чертовски хорошо, и это было приятно. Белая рубашка делала меня похожим на человека, который умеет себя вести в обществе. Льняные штаны подчеркивали то, что нужно подчеркивать. Я даже волосы пригладил, хотя они тут же встали дыбом, потому что мои волосы, как и я, не признавали дисциплину.

— Сойдет, — сказал Минхо, осматривая меня с ног до головы. — Если не открывать рот, можно подумать, что ты воспитан.

— Я воспитан! — возмутился я. — Я очень воспитан! Я умею пользоваться вилкой и ножом!

— И стаканом? — уточнил Минхо.

— Это был единичный случай!

— С тобой все — единичный случай, Джисон. Ты весь — единичный случай.

Я показал ему язык, но в зеркале это выглядело не так устрашающе, как хотелось бы. Скорее как дружелюбный сурикат.

Мы вышли из каюты, и я сразу почувствовал, как настроение поднимается. Коридоры корабля были украшены мягким светом, где-то играла приятная музыка, и пахло морем и чем-то вкусным из ресторанов. Я взял Минхо под руку, потому что во-первых, это было романтично, а во-вторых, палуба все еще была коварна, и мне нужна была опора.

— Ты держишься за меня, потому что боишься упасть? — догадался Минхо, но руку не убрал.

— Я держусь за тебя, потому что ты — самое надежное, что есть в моей жизни, — пафосно сказал я. — Ну, и потому что если я упаду, то утяну тебя за собой.

— Адвокатская солидарность, — усмехнулся он. — Не в одиночку тонуть.

— Именно!

Мы зашли в ресторан, и я сразу понял, что сегодня будет особенный вечер. Столы были накрыты белыми скатертями, повсюду горели свечи, и даже официанты выглядели как-то торжественнее. Шведский стол ломился от яств, и мой внутренний обжора сделал стойку, как охотничья собака, учуявшая дичь.

— Я возьму тебе что-нибудь? — спросил Минхо, когда мы нашли свободный столик у окна. — Чтобы ты не устроил новую катастрофу.

— Я сам могу взять! — обиделся я. — Я не ребенок!

— После того, как ты чуть не упал за борт, я отношусь к тебе как к ребенку, — сказал Минхо. — Сиди. Я принесу. Что хочешь?

Я задумался. Хотелось всего. Но в голове четко вырисовался план.

— Креветки. Устрицы. Тот сыр с плесенью. И возьми мне пасту с морепродуктами. И салат. И еще...

— Стоп, — Минхо поднял руку. — Я возьму базовый набор. Если будешь вести себя хорошо, сходишь за добавкой сам.

— Я всегда веду себя хорошо! — возмутился я, но Минхо уже направился к шведскому столу, и я остался один, смотреть на закат, который разливался за окном оранжево-розовым вареньем.

Я сидел, блаженно улыбаясь раю, где еда сама себя не ест, но почти. Начал напевать, как вдруг челюсти свело от скрипучего голоса:

— Молодой человек. Вы заняли мой столик.

Передо мной стояла Бабка с большой буквы «Б». В платье дороже моей любимой гавайки и с жемчугом, который охраняли личные драконы.

— Я всегда здесь сижу. Весь круиз. Это мое место.

— Простите, — говорю вежливо, хотя мама не учила меня терпеть такое. — Мы сели первыми. Таблички с вашим именем тут нет.

— Менеджер знает!

— Менеджер, может, и знает, — чувствую, как во мне просыпается тот самый дух противоречия, из-за которого Минхо меня душит, — но он не оставил на стуле вашу сумку. Или вас.

Бабка побагровела. Я испугался, что у ее сейчас схватит удар и Минхо меня убьет.

— Молодежь совесть потеряла! В штанах...

— В льняных штанах, — поправил я. Это был важный факт.

— С вашими... — она скользнула взглядом по моему лицу, рубашке и кольцу, и ее перекосило. — С вашими...

— С моим мужем? — уточнил я, чувствуя сталь в голосе. — Который сейчас вернется и спросит, почему я выгляжу так, будто собрался кого-то убить?

Она попятилась и ушла, цокая каблуками по моей гордости.

Вернулся Минхо с подносом, где еды было как на атомной подлодке.

— Ты выглядишь так, будто выиграл суд.

— Я выиграл битву с бабкой, — гордо сказал я. — Она хотела столик.

— Ты подрался с бабкой?

— Я отстоял свои права! Она посмотрела на кольцо, типа «с вашими гейскими штучками».

Минхо усмехнулся той опасной улыбкой судьи-убийцы:

— Жаль, что менеджер не пришел. Я бы объяснил ей про дискриминацию в международных водах.

— Ты ужасный человек, — рассмеялся я. — Готов уничтожить бабку юридически.

— Я готов защищать своего мужа, — поправил он. — Но ты справился сам. Я горжусь.

У меня аж щеки запылали. Пришлось переводить в шутку:

— Конечно, справился. Я вообще смелый. Я однажды паука в ванной убил.

— Ты убежал и позвал меня. Это было два года назад.

— Я вырос! Теперь я не только убегаю от пауков, но и спорю с бабками. Прогресс.

— Прогресс, — согласился Минхо. — Насмешки над тобой — мое хобби, и оно приносит больше удовольствия, чем адвокатура.

— Ты ужасный муж.

— Ты говоришь это каждый день.

— И каждый раз я прав!

Чокнулись. Но расслабляться было рано. Когда мы вышли, из-за угла вынырнула та самая бабка с менеджером.

— Вот эти... эти... — тыкала она в нас пальцем.

Минхо шепнул: «Смотри, как это делается» — и сделал шаг вперед.

— Добрый вечер, — голос спокойный, как океан перед цунами. — Мой муж занял столик, который вы не забронировали, на котором не было ваших вещей и который доступен любому пассажиру?

Бабка открыла рот, но Минхо добил:

— Уверен, менеджер предложит вам другой вид. И комплимент от корабля. Мы здесь для отдыха, а не для споров, верно?

Менеджер закивал, боясь за шею, и уволок бабку.

— Ты уничтожил ее словами, — выдохнул я.

— Я просто напомнил про правила, — скромно сказал Минхо. — Адвокат и монстр — это синонимы.

После ужина я чувствовал себя героем. Ну, может быть, не героем, а скорее человеком, который только что выиграл суд против бабки с жемчужным ожерельем, и теперь мог позволить себе расслабиться. Мы вернулись в каюту, и я, не дойдя двух шагов до кровати, рухнул на нее лицом вниз, раскинув руки и ноги.

— Я велик, — сказал я в подушку. — Сегодня я был велик.

— Ты был великолепен, — ответил Минхо, и я услышал, как щелкнул замок двери. — В смысле, в той части, где не упал за борт.

— И в той части, где я победил бабку! — я перевернулся на спину и уставился в потолок, который сегодня не вращался, и это было прогрессом. — Я отстоял наши права, Минхо. Наши! Я был как... как ты. Только без юридического образования.

— Ты был как я? — Минхо подошел к кровати и посмотрел на меня сверху вниз с выражением, которое я не мог распознать. — Ты хочешь сказать, что был холодным, расчетливым и циничным?

— Я хочу сказать, что был красивым и убедительным, — поправил я. — Как ты. Только без цинизма.

— Во мне нет цинизма, — возразил Минхо, садясь на край кровати. — Во мне есть профессиональная объективность.

— Которая иногда выглядит как цинизм, — парировал я.

Мы молчали несколько секунд. Я смотрел на него, он смотрел на меня, и между нами пробежало то самое напряжение, которое я знал уже пять лет. То, которое появлялось, когда мы оба понимали, что день закончился, и можно наконец-то перестать притворяться взрослыми людьми.

— Знаешь, — сказал Минхо, и его голос стал ниже. — Ты сегодня был действительно смелым.

— Только сегодня? — я приподнял бровь.

— Сегодня особенно, — он провел пальцем по моей щеке, и я почувствовал, как по телу разливается тепло. — Ты встал на защиту наших прав. Перед бабкой. Которая могла тебя съесть.

— Она не могла меня съесть, — фыркнул я. — Я больше.

— Ты больше, — согласился Минхо, и его палец скользнул по моей шее, спускаясь к воротнику рубашки. — И смелее. И красивее.

— О, теперь ты говоришь комплименты? — я прищурился, чувствуя, как сердце начинает биться чаще. — Что случилось? Ты съел что-то не то?

— Я просто говорю правду, — его пальцы начали расстегивать пуговицы на моей рубашке, и я понял, что сегодняшний вечер идет по сценарию, который мне очень нравился.

— Адвокат всегда говорит правду? — спросил я, помогая ему стянуть с себя рубашку.

— Адвокат всегда говорит то, что нужно сказать в данный момент, — ответил Минхо, и его губы коснулись моей ключицы. — И сейчас мне нужно сказать, что я хочу тебя.

— Это не слова, — выдохнул я, чувствуя, как его поцелуи спускаются ниже. — Это действие.

— Я могу и словами, — он поднял голову, и в его глазах горел тот самый огонь, который я знал так хорошо. — Я хочу тебя, Джисон. Сейчас. Здесь. В этой каюте, где нет котов, нет работы, нет никого, кроме нас.

— Это было очень романтично, — сказал я, чувствуя, как внутри все замирает. — Особенно про котов.

— Я знаю, — он усмехнулся и стянул с меня штаны одним движением, от которого у меня перехватило дыхание.

Я лежал перед ним в одних боксерах, чувствуя, как тело откликается на каждый его взгляд. Минхо смотрел на меня так, будто я был делом, которое он выигрывал, — сосредоточенно, страстно и с полной уверенностью в результате.

— Ты слишком одет, — заметил я, кивая на его рубашку.

— Это легко исправить, — он расстегнул пуговицы, и я смотрел, как открывается его грудь, его плечи, его живот, и думал о том, что даже после пяти лет это зрелище заставляло меня забывать, как дышать.

— Ты слишком красивый, — вырвалось у меня, и я тут же пожалел, потому что Минхо улыбнулся той улыбкой, которая означала, что сейчас начнется.

— Только сейчас заметил? — он снял рубашку и бросил ее на стул, где уже висела моя. — А я думал, ты заметил это еще пять лет назад.

— Я заметил, — признал я. — Просто думал, что это пройдет.

— Не прошло?

— Не прошло, — выдохнул я, когда он навис надо мной, опираясь на руки.

— Хорошо, — прошептал он, и его губы накрыли мои.

Поцелуй был долгим, медленным, таким, каким бывает только между людьми, которые знают друг друга наизусть. Я запустил пальцы в его волосы, чувствуя, как они скользят между пальцами, и притянул его ближе. Минхо зарычал — тихо, низко, и этот звук прошел сквозь меня, заставляя выгнуться навстречу.

— Сегодня я хочу чувствовать тебя, — сказал он, отрываясь от моих губ. — Каждую часть.

— Ты всегда хочешь чувствовать каждую часть, — ответил я, чувствуя, как его руки скользят по моим бокам, спускаясь к бедрам.

— Сегодня особенно, — он стянул с меня боксеры, и я остался совершенно обнаженным, чувствуя, как воздух в каюте становится прохладным, а его взгляд — горячим.

— Ты смотришь на меня как на дело, — заметил я, пытаясь сохранить остатки самоиронии.

— Ты мое самое любимое дело, — ответил Минхо, и я понял, что сегодня он настроен на романтику, а это всегда было опасно, потому что от его серьезных слов у меня плавились мозги.

Он наклонился и поцеловал меня в живот, и я вздрогнул, потому что его губы были мягкими, а язык — влажным, и он знал каждое мое чувствительное место. Я смотрел, как он спускается ниже, и чувствовал, как внутри нарастает напряжение.

— Минхо... — начал я, но он уже взял меня в рот, и все слова исчезли, оставив только низкий, протяжный стон.

Это было хорошо. Это было так хорошо, что я забыл, как меня зовут. Я вцепился в простыни, чувствуя, как его язык работает вдоль ствола, как губы сжимаются вокруг головки, как рука сжимает основание, дразня, не давая кончить слишком быстро.

— Ты сегодня особенно чувствительный, — заметил Минхо, отрываясь от меня, и в его голосе слышалась усмешка.

— Это потому что я пережил стресс, — выдохнул я. — Бабка. Дельфины. Ты. Это все стресс.

— Стресс? — он поднял бровь, и его пальцы скользнули ниже, между моих ягодиц. — А это?

— Это... это тоже стресс, — простонал я, когда его палец проник внутрь, медленно, осторожно, но так уверенно, что я почувствовал, как все тело расслабляется, подчиняясь.

— Хороший стресс? — спросил Минхо, добавляя второй палец.

— Лучший, — выдохнул я, закрывая глаза.

Он работал медленно, растягивая меня, подготавливая, и я чувствовал, как внутри нарастает жар. Каждое его движение было точным, выверенным, как в зале суда — без спешки, но с полной уверенностью в результате. Я двигался навстречу его пальцам, чувствуя, как они находят то самое место, от которого у меня темнеет в глазах.

— Минхо, — прошептал я. — Хватит. Я готов.

— Я знаю, — ответил он, убирая пальцы, и я услышал, как открывается тюбик с лубрикантом. — Но я хочу, чтобы ты был готов полностью.

— Я готов полностью уже пять лет! — возмутился я, открывая глаза.

Минхо усмехнулся, и я увидел, как он наносит смазку на себя, и от этого зрелища у меня пересохло во рту. Он был красивым. Он был таким красивым, что это было несправедливо.

— Смотри на меня, — сказал он, нависая надо мной, и я посмотрел в его глаза, чувствуя, как головка упирается во вход.

— Я всегда смотрю на тебя, — ответил я, и он вошел.

Медленно. Так медленно, что я чувствовал каждый миллиметр, каждый сантиметр, каждое движение, которое раздвигало меня изнутри. Я выдохнул, пытаясь расслабиться, и Минхо замер, давая мне время привыкнуть.

— Ты как всегда тесный, — прошептал он, и в его голосе было что-то первобытное.

— Ты как всегда большой, — ответил я, и это была правда. Даже после пяти лет я никогда не мог привыкнуть к тому, как он заполняет меня, как растягивает, как заставляет чувствовать себя полностью захваченным.

Минхо начал двигаться. Медленно, глубоко, и я чувствовал каждое его движение, каждое касание, каждый вздох. Я обхватил его ногами, притягивая ближе, и он застонал, уткнувшись лицом в мою шею.

— Ты сводишь меня с ума, — прошептал он, ускоряясь.

— Я знаю, — выдохнул я, чувствуя, как внутри нарастает волна. — Это моя работа.

Он засмеялся — тихо, хрипло, и этот смех вибрацией прошел сквозь меня, заставляя сжать внутренние мышцы.

— О, — выдохнул Минхо, замедляясь. — Так мы играем?

— Мы всегда играем, — ответил я, и снова сжался.

Минхо зарычал и вошел резче, глубже, и я вскрикнул, чувствуя, как он находит то самое место, от которого у меня плывет сознание.

— Вот так? — спросил он, снова ударяя в ту же точку.

— Да, — простонал я. — Да, так.

Он ускорился, и я чувствовал, как все тело становится единым нервом, единым ощущением, единым желанием. Я был близко. Я был так близко, что мог почти попробовать оргазм на вкус.

— Минхо, я сейчас... — начал я, но в этот момент моя нога, которая лежала на его плече, дернулась от перенапряжения, и я с ужасом почувствовал, как начинает сводить судорогой икру.

— А-а-а! — заорал я, но это был не тот стон, который ожидал услышать Минхо.

Он замер.

— Что? — спросил он, и в его голосе смешались тревога и раздражение. — Что случилось?

— Судорога! — завопил я, хватаясь за ногу. — У меня судорога! Икра! Свело!

Минхо замер во мне, и я чувствовал, как его плечи начинают трястись от смеха.

— Ты серьезно? — спросил он, и в его голосе было столько веселья, что мне захотелось провалиться сквозь кровать.

— Не смейся! — заорал я, пытаясь разогнуть ногу. — Мне больно!

— Ты только что заорал в самый ответственный момент, — Минхо медленно вышел из меня, и я почувствовал, как пустота внутри становится невыносимой. — Не потому что я сделал что-то не так, а потому что у тебя судорога.

— Я сказал, не смейся! — я попытался сесть, но нога болела так, что я рухнул обратно на подушки, чувствуя себя полным идиотом.

— Я не смеюсь, — сказал Минхо, но его плечи тряслись, и он даже не пытался это скрыть. — Я просто... наслаждаюсь моментом.

— Ты наслаждаешься моей болью!

— Я наслаждаюсь тем, что ты — единственный человек на свете, у которого случается судорога в самый неподходящий момент, — он наклонился и взял мою ногу в руки, начиная массировать икру. — Расслабься. Дыши.

— Я дышу! — простонал я, чувствуя, как его пальцы разминают мышцу, и боль постепенно уходит. — Это все из-за тебя!

— Из-за меня? — он поднял бровь, продолжая массаж. — Это я свел твою ногу судорогой?

— Ты слишком сильно меня согнул! — обвинил я. — Это травматично!

— Джисон, я тебя сгибал ровно настолько, насколько ты позволял, — он усмехнулся. — И вообще, это ты решил, что поза с ногой на плече — это хорошая идея.

— Это была отличная идея! — возразил я, чувствуя, как судорога отпускает. — Просто мои мышцы не были готовы к такому уровню... эм... физической активности.

— Твои мышцы не были готовы к тому, что ты наконец-то начнешь заниматься спортом, — парировал Минхо. — Ладно, как нога?

— Нормально, — буркнул я. — Можешь продолжать.

— Могу? — он прищурился. — Ты уверен? Потому что если сейчас начнется судорога в другой ноге, я запишу это в свой меморандум и буду использовать против тебя при каждом удобном случае.

— Не начнется! — заверил я. — Я готов. Я выдержанный. Я...

— Ты идиот, — перебил Минхо, но наклонился и поцеловал меня, и в этом поцелуе было всё: и смех, и нежность, и желание, которое никуда не делось.

— Твой идиот, — поправил я, когда он отстранился.

— Мой, — согласился он. — Теперь перевернись.

— Что? — я моргнул.

— На живот. Я не хочу, чтобы ты снова согнул ногу и прервал процесс.

— Я не согну! — возмутился я, но перевернулся, потому что, во-первых, он был прав, а во-вторых, позиция лежа на животе была безопаснее с точки зрения моих капризных мышц.

Минхо пристроился сзади, и я почувствовал, как его руки скользят по моей спине, спускаясь к ягодицам.

— Ты как кот, — сказал он, раздвигая меня. — Мягкий, пушистый и постоянно попадаешь в неприятности.

— Я не попадаю в неприятности, — пробормотал я, утыкаясь лицом в подушку. — Неприятности сами меня находят.

— Разница несущественная, — он вошел, и я выдохнул, чувствуя, как он заполняет меня снова.

В этой позе было что-то особенное. Я чувствовал каждое его движение, каждый толчок, каждый вздох, который он выдыхал мне в затылок. Минхо двигался медленно, глубоко, и я таял под ним, чувствуя, как напряжение нарастает снова.

— Вот так, — прошептал он, ускоряясь. — Не спеши. У нас вся ночь.

— У нас вся круиз, — поправил я, и он усмехнулся.

— Вся круиз, — согласился он, и его рука скользнула под меня, сжимая мой член, и я застонал, чувствуя, как два источника удовольствия сливаются в один.

Я был близко. Я был так близко, что мог чувствовать, как оргазм подкатывает, нарастает, готовится взорваться. Я сжимал простыни, кусал подушку, пытался сдерживаться, но Минхо знал меня слишком хорошо.

— Давай, — прошептал он. — Кончай.

И я кончил. Все тело выгнулось, глаза закатились, и я почувствовал, как волна удовольствия накрывает меня с головой, унося в какое-то невесомое пространство, где не было ничего, кроме нас.

— О, — выдохнул я, чувствуя, как Минхо продолжает двигаться, догоняя свою разрядку.

— О? — переспросил он, и его голос был напряженным. — Это все, что ты можешь сказать?

— О да, — уточнил я, и он засмеялся, но смех перешел в стон, и я почувствовал, как он кончает, замирая во мне, прижимаясь всем телом, утыкаясь лицом в мои волосы.

Мы лежали так несколько минут, тяжело дыша, чувствуя, как пульс постепенно замедляется, как пот остывает на коже, как мир возвращается на свои места.

— Знаешь, — сказал Минхо, когда его дыхание восстановилось. — Даже с судорогой это было хорошо.

— Ты издеваешься? — я повернул голову, чтобы видеть его лицо.

— Немного, — он поцеловал меня в плечо. — Но в основном говорю правду.

— Я мог бы кончить без судороги, — обиженно сказал я. — Если бы ты не согнул меня так сильно.

— Я тебя не сгибал, — терпеливо повторил Минхо. — Ты сам согнулся. И вообще, кто из нас актив?

— Ты актив! — возмутился я. — Значит, ты отвечаешь за эргономику процесса!

— Эргономику? — Минхо приподнялся на локте и посмотрел на меня с выражением, которое я классифицировал как «ты идиот, но я тебя люблю». — Ты предлагаешь мне составить инструкцию по технике безопасности для секса?

— А почему бы и нет? — я развернулся к нему лицом. — Ты же адвокат. Ты все умеешь оформлять документально.

— В следующий раз я принесу в постель ноутбук и составлю договор, — пообещал Минхо. — С пунктами: «Актив обязуется следить за тем, чтобы ноги пассива не были согнуты под углом более 90 градусов», «Пассив обязуется сообщать о любых признаках судороги заранее, а не в момент наивысшего напряжения»...

— Заткнись! — я толкнул его в плечо, но он не сдвинулся с места.

— ...и пункт особой важности, — продолжал Минхо, не обращая внимания. — «В случае повторного происшествия пассив обязуется компенсировать активу моральный ущерб в виде дополнительной недели в круизе».

— Это шантаж! — заорал я, но уже смеясь.

— Это юридическая практика, — поправил он, и я не выдержал, расхохотавшись.

Мы лежали рядом, глядя в потолок, и я чувствовал, как тело расслабляется, как мышцы перестают дрожать, как сон подкрадывается незаметно.

— Минхо, — сказал я, когда тишина стала слишком уютной.

— Ммм?

— Я люблю тебя. Даже когда ты превращаешь секс в судебное заседание.

— А я люблю тебя, — ответил он, — даже когда у тебя случаются судороги в самый неподходящий момент.

— Это был всего один раз!

— Один раз за сегодня, — поправил он. — У нас еще две недели.

— Ты думаешь, у меня снова будет судорога?

— Я думаю, что с тобой может случиться все что угодно, — он повернулся и поцеловал меня в лоб. — И я буду рядом, чтобы посмеяться над этим.

— Ты ужасный муж, — сказал я, закрывая глаза.

— Не сомневаюсь, — прошептал Минхо, и я почувствовал, как он натягивает на нас одеяло, как его рука обвивает мою талию, как его дыхание становится ровным и спокойным.

Я уснул с улыбкой, думая о том, что даже когда я позорюсь — а я позорюсь постоянно, — Минхо остается рядом. Смеется, подкалывает, но не уходит. И это было главным.

За окном шумел океан, каюта покачивалась в такт волнам, и я чувствовал себя в безопасности. Потому что я был с ним. А он был со мной. И даже судороги не могли это испортить.