Часть 10. Мольба за гранью
Я отстранился, чуть не дыша, будто боялся разрушить тонкую границу между нами. Валерия оставалась неподвижной, её глаза всё ещё смотрели куда-то сквозь меня, но я уловил что-то новое в её взгляде — тень осознания, слабое мерцание, как будто на мгновение она вернулась из мрака. Её губы чуть приоткрылись, но слов не последовало. Я видел, как в уголках глаз блеснули слёзы, и это болезненно пронзило меня, словно каждый из этих блесков был отражением её страданий.
— Валерия, я не знаю, через что тебе приходится проходить... — прошептал я, не отводя взгляда. — Но ты больше не одна. Я рядом. Я не позволю им больше причинять тебе боль. Я сделаю всё, чтобы помочь тебе выбраться.
Она медленно моргнула, и её взгляд на секунду задержался на мне, более осмысленный, как будто она пыталась что-то понять, что-то уловить в моих словах, в моём голосе. Её губы снова чуть дрогнули, словно она хотела что-то сказать, но слова не находили пути.
— Зачем... — едва слышно прошептала она, её голос был слабым, едва различимым, но в нём было что-то, что заставило меня замереть.
— Потому что ты важна для меня, Валерия, — ответил я тихо, не отрывая взгляда от её лица. — И потому что ты не заслуживаешь этого. Никто не заслуживает такого.
Секунды тянулись, и я чувствовал, как её взгляд смягчался, будто ледяная оболочка, которую она воздвигла вокруг себя, начинала медленно таять. Но тут вдруг её лицо снова замкнулось, словно её захлестнула новая волна боли. Она сжалась, отвернулась к стене и, казалось, вновь погрузилась в себя, отгородившись от меня, как от всего мира.
— Они не остановятся, — тихо, но пронзительно прошептала она. — Они будут продолжать... пока... пока я не исчезну.
Эти слова резанули по живому. Я понимал, что то, через что ей пришлось пройти, оставило слишком глубокие раны. Она жила в постоянном страхе, окружённая мучителями, которым подчиняться было для неё словно неизбежностью.
Едва её голос затих, тишину нарушило тихое, но чёткое шептание:
— Прошу лишь одного... — её слова повисли в воздухе, разрывая его тягучей мольбой. — Похорони меня за плинтусом...
Я замер, не сразу понимая, что она говорит. Её голос был глухим, будто шёл откуда-то из глубины её сознания, и каждое слово звучало с болезненной ясностью. Валерия повторяла эту фразу снова и снова, словно в трансе, как если бы это была мантра, удерживающая её в реальности.
— Похорони меня за плинтусом, — голос её становился всё более отчаянным, но безэмоциональным, почти мёртвым. — Похорони меня за плинтусом...
Слова начали звучать всё громче, словно ей было необходимо, чтобы кто-то услышал её просьбу, чтобы я услышал её. Это не был крик — это было нечто куда более ужасающее. В её повторяющемся шепоте звучало что-то бесконечно обречённое, будто она уже смирилась со своей судьбой, будто умоляла меня избавить её от этих мучений.
— Валерия... — я осторожно коснулся её руки, но она, казалось, не замечала меня. Её глаза были стеклянными, неестественно широко раскрытыми, как у человека, запертого в собственном кошмаре.
— Похорони... меня... за плинтусом, — повторяла она без остановки, словно загипнотизированная этими словами.
Каждое повторение было как удар. Я понимал, что эти слова не просто мольба, а крик души, захлебнувшейся в отчаянии. Они словно олицетворяли её желание исчезнуть, сбежать в место, где никто и ничто больше не сможет её достать.