Часть 9. Невыносимая близость
Когда я наконец зашёл в палату, сердце сжалось от увиденного. Валерия сидела на кровати, лицом к стене, словно отгородившись от всего мира. Её худые плечи были опущены, голова склонилась, и распущенные волосы падали на лицо, почти скрывая его. Казалось, что она — тень самой себя, пустая оболочка, из которой вытянули все силы.
На ней были свежие повязки — плотные, аккуратно наложенные, но я знал, что за этими белыми слоями скрывается боль, не только физическая, но и глубокая, психологическая. Тишина давила на уши, словно сама комната дышала тем же мраком, что и она. Я медленно подошёл, стараясь не испугать её, не нарушить эту хрупкую иллюзию покоя, в котором она пыталась укрыться.
— Валерия, — осторожно позвал я.
Ни звука, ни малейшего движения. Она словно не заметила меня, словно я был одним из тех призраков, что окружали её теперь каждый день. Я присел на корточки рядом, и только тогда заметил, как слабое дрожание проходило по её телу. Она вся сжималась, словно ожидая удара.
— Лер, это я, Влад, — мягко продолжил я, стараясь, чтобы мой голос звучал как можно спокойнее. — Я нашёл кое-что, что может помочь тебе.
Её пальцы едва заметно дёрнулись. Я медленно протянул руку, надеясь, что она хотя бы посмотрит на меня, но её лицо так и осталось скрытым под густыми прядями волос. Я видел, как одна из повязок на её руке была слегка окрашена в тёмный оттенок, словно из-под неё проступала кровь. Страшно было даже представить, что скрывалось под этими слоями бинтов.
Я сделал глубокий вдох и наклонился ближе, чувствуя едва заметный запах медикаментов, смешанный с лёгким, почти металлическим привкусом, исходящим от повязок. В комнате было холодно, и её дрожь становилась всё сильнее, будто она находилась на грани истощения.
—Лер, посмотри на меня, — сказал я, стараясь не выдать собственный страх и гнев.
Секунды тянулись мучительно медленно, пока она не сделала едва заметное движение. Волосы сползли с её лица, и наконец я смог увидеть её глаза — полупрозрачные, тусклые, словно покрытые пеленой, они смотрели прямо сквозь меня, не фокусируясь ни на чём конкретном.
Но в глубине этих глаз я заметил что-то новое — тёмную, затаённую боль, словно некий призрак, который незримо держал её в своих цепях. Эти глаза видели слишком много, слишком больно. Она будто пыталась сказать что-то, но губы оставались плотно сжатыми, как будто слова были заперты где-то глубоко внутри.
— Я знаю, что тебе делают, — наконец произнёс я, слегка дрожащим голосом. — И я сделаю всё, чтобы это прекратить. Они больше не причинят тебе боли.
Её глаза на мгновение заискрились странным светом, и я увидел в них едва заметную искру жизни. Она приподняла голову, и мне показалось, что уголки её губ чуть дрогнули. Будто где-то глубоко внутри у неё появилась надежда, но она была настолько слабой и едва уловимой, что могла исчезнуть в любой момент.
Она тихо прошептала, голосом, который звучал почти как шорох ветра:
— Это не остановит их... Никто не сможет...
Её слова резанули меня как ножом.
Я попытался подавить дрожь, охватившую меня от её слов, и положил руку на её худое плечо, будто надеясь, что это хоть как-то может ей помочь.
—Я здесь, и я сделаю всё, чтобы тебе больше не было больно, — сказал я, стараясь вложить в эти слова всю уверенность, которую мог собрать. — Я не позволю им продолжать. Я не уйду, пока ты не будешь в безопасности. Ты мне можешь верить.
Она смотрела на меня, но её взгляд оставался полупрозрачным, почти пустым. Будто её уже давно не было здесь, будто её душа затерялась где-то в глубинах этих стен и не могла найти путь обратно. Её волосы, тёмные, слегка запутанные, падали на лицо, придавая ей вид хрупкого создания, едва дышащего в этом мире, и от этого сердце сжалось ещё сильнее.
Я не знал, сколько мы сидели так, в тишине, поглощённые безмолвной болью, что разделяла нас. Наконец, я решил поступить так, как давно хотел, но боялся. Никаких слов было не нужно, их бы она, наверное, всё равно не восприняла. Внутри меня что-то подсказывало, что только действие, тихое и нежное, может прорваться сквозь её барьеры.
Медленно, сдерживая бурю эмоций, я наклонился к ней ближе. На секунду я увидел, как её ресницы вздрогнули, но она не отстранилась. Поймав её безжизненный взгляд, я, почти не дыша, приблизил губы к её лицу. Это был едва уловимый жест — лёгкое касание её губ, почти неощутимое. Почти призрачное, как она сама.
Её губы были сухими и холодными, но я почувствовал, как из меня вырывается нечто большее — словно это прикосновение могло передать ей тепло, которого она была лишена так долго. Мгновение, не больше, но в этом поцелуе я пытался выразить всё: сожаление, боль, невыразимую привязанность и... любовь.