«Точка невозврата»

Пролог
Олимпийские игры — это всегда история. История крови, пота и слез, замешанных на мечтах, которые либо сбываются, либо разбиваются вдребезги о лед. Для одних это вершина карьеры, для других — начало конца, а для третьих — просто работа, которую нужно сделать лучше всех.
Для близнецов Сольди это была неизбежность.
Каспер и Кьяра родились с коньками на ногах. Буквально. Их мать, Екатерина Соколова, встала на лед через три месяца после родов, потому что не могла иначе. Отец, Дмитрий Сольди, шутил, что впервые услышал сердцебиение детей через фонендоскоп, приложенный к животу Кати, прямо во время проката произвольной программы на чемпионате Европы.
Русские гены дали им жесткость и дисциплину. Итальянская кровь отца — страсть и умение проживать каждый момент так, будто он последний. В двадцать лет они уже не были просто фигуристами. Они были легендой в своем узком кругу, наследниками династии, которую родители строили два десятилетия.
И теперь Олимпиада.
Пекин принимал мир, готовый замерзнуть ради спорта.

Самолет авиакомпании Alitalia разрезал плотные слои облаков, унося делегацию итальянских фигуристов на восток. В салоне бизнес-класса царила та особая тишина, которая бывает только перед большими стартами: никто не хотел говорить вслух о том, что у всех на уме.
Кьяра Сольди сидела у иллюминатора, уткнувшись лбом в прохладное стекло. За ним простиралось бескрайнее белое полотно облаков, подсвеченное холодным зимним солнцем. Она не спала уже больше суток. Адреналин гнал кровь по венам быстрее, чем кофеин, которым она злоупотребляла последние недели.
— Если ты продолжешь гипнотизировать иллюминатор, он треснет, — раздалось слева.
Каспер вытянул свои длинные ноги в проход, насколько это позволяло кресло. Он был точной копией сестры, только в мужском варианте: те же острые скулы, тот же упрямый подбородок, те же глаза — серые, с холодным стальным отливом, доставшиеся от матери. Русские скулы, итальянский разрез глаз — гремучая смесь.
— Я медитирую, — не поворачивая головы, ответила Кьяра.
— Ты пялишься в одну точку и кусаешь губу. Ты делаешь так перед каждым прыжком, который боишься не докрутить.
Кьяра наконец оторвалась от стекла и посмотрела на брата. В его глазах плясали чертики. Он единственный в мире мог читать ее как открытую книгу, и это бесило.
— Я не боюсь. Я просчитываю траекторию.
— Ага. И траекторию моего четверного тулупа тоже, да? — усмехнулся Каспер, поправляя наушники, висящие на шее.
Их мать, Екатерина, сидела через проход, уткнувшись в планшет с пометками по программам. Высокая, подтянутая женщина с собранными в тугой пучок светлыми волосами, в которых уже пробивалась седина. Она даже в полете не переставала работать. Отец, Дмитрий, дремал в кресле позади них, накрыв лицо медицинской маской для сна. Во сне он хмурился, словно даже там продолжал спорить с судьями.
— Каспер, не отвлекай сестру, — не поднимая глаз, сказала Екатерина. Голос у нее был низкий, с едва уловимой хрипотцой и заметным русским акцентом, который она так и не смогла искоренить за двадцать два года  жизни в Италии. — Кьяра, выпей воды. В самолете кожа сохнет, потом грим ляжет плохо. На показательных выступлениях все должно быть идеально.
— Мам, до показательных еще две недели, — вздохнула Кьяра, но послушно взяла бутылку.
— Две недели пролетят как один день, — отрезала мать.
Каспер фыркнул и отвернулся к своему планшету, где на паузе застыла запись короткой программы его главного конкурента — американца русского происхождения, который в этом сезоне штамповал четверные как семечки.
В салоне было еще несколько человек из итальянской федерации. Маттео Риччи, вечно взъерошенный тренер по хореографии, что-то втолковывал молодой фигуристке-парнице, которая ехала на свою первую Олимпиаду и от волнения грызла ногти. Рядом с ними сидела судейская бригада — пожилые мужчина и женщина, которые говорили только о технических бригадах и новых правилах оценки ребер.
Кьяра снова отвернулась к окну.
Она чувствовала этот зуд. Зуд в коньках. Ей хотелось уже встать на лед, вдохнуть этот холодный воздух арены, услышать, как лед режется под лезвиями. В Милане они оставили пустую квартиру, закрытый тренажерный зал и гору немытой посуды. Здесь начиналось всё.
Или заканчивалось.
Автобус с делегацией въехал на территорию Олимпийской деревни под аккомпанемент щелчков фотоаппаратов и криков волонтеров, размахивающих флажками. Пекин встречал их серым, затянутым смогом небом и суетой, от которой у Кьяры сразу зашумело в голове.
— Добро пожаловать в муравейник, — прокомментировал Каспер, выходя первым и щурясь от вспышек.
Кьяра натянула капюшон толстовки с логотипом итальянской сборной и поправила маску на лице. Ковидные ограничения еще никто не отменял, и деревня напоминала хорошо отлаженную машину: все в масках, все в перчатках, все движутся по стрелочкам.
Их сопровождал официальный представитель федерации — Марко, молодой парень с вечным графиком в руках и нервным тиком в глазу. Он тараторил на смеси итальянского и английского, пытаясь объяснить, где столовая, где медицинский центр, а где главный каток, куда их допустят только через два часа после сдачи отрицательных тестов.
Родители взяли организацию в свои руки. Дмитрий, проснувшийся окончательно, зычным голосом раздавал указания носильщикам, путая итальянские слова с русскими матами, отчего волонтеры краснели и начинали двигаться быстрее. Екатерина молча сканировала взглядом толпу, высматривая знакомые лица.
— Русские уже здесь, — тихо сказала она, проходя мимо Кьяры.
Кьяра проследила за взглядом матери. Вдалеке, у входа в жилой корпус, действительно толпилась группа в красных куртках. Русские фигуристы. Их главные соперники. Но Кьяра смотрела не на них. Ее взгляд выхватил из толпы другую фигуру.
Американец.
Он стоял чуть поодаль от своей делегации, прислонившись плечом к стеклянной двери, и лениво листал телефон. Высокий, худощавый, с растрепанными блондинистыми  волосами и расслабленной позой человека, которому всё по барабану. На его куртке красовалась эмблема US Figure Skating, а на шее болтались наушники, из которых долбил такой бас, что было слышно за пять метров.
Илья Малинин.
Кьяра узнала его мгновенно. Не потому что следила за американской школой (она следила за всеми), а потому что Каспер за ужином проклинал этого парня последние полгода.
«Четверной аксель, подумаешь. Делать ему нечего, выпендривается. Посмотрим, как он на Олимпиаде докрутит, когда руки затрясутся».
Каспер терпеть не мог Малинина. Не как человека — они даже знакомы не были, — а как явление. Слишком молодой, слишком талантливый, слишком уверенный в себе. Американец с русскими корнями, который ворвался в элиту мужского катания и начал там переворачивать всё вверх дном.
Будто почувствовав взгляд, Илья поднял голову от телефона.
На секунду их глаза встретились сквозь мельтешащую толпу. Кьяра не отвела взгляд — это было бы слабостью. Он тоже не отвел. В его взгляде не было узнавания. Только ленивое любопытство, смешанное с легкой насмешкой, словно он спрашивал: «И кто это тут на меня пялится?»
Каспер, заметивший, куда смотрит сестра, напрягся.
— Только не говори, что ты тоже подсела на его четверные. Фанатка?
— Я смотрю на врага, — холодно ответила Кьяра, наконец отворачиваясь. — Чтобы знать его в лицо, когда он будет стоять ниже нас на пьедестале.
Каспер хмыкнул, но в глазах мелькнуло что-то похожее на гордость.
— Вот теперь я тебя узнаю.
***
Первый день в Пекине прошел в тумане акклиматизации, бесконечных тестов и формальных собраний. Кьяра ненавидела это ощущение — когда тело здесь, а внутренний часовой механизм всё еще где-то над Атлантикой.
Она лежала на кровати в их с братом двухкомнатом блоке (родители поселились этажом выше) и смотрела в белый потолок. Часы показывали половину второго ночи по местному, но спать не хотелось совершенно.
Каспер давно отрубился. Он всегда умел отключаться по команде, словно в нем стоял тумблер. Кьяра завидовала этой способности.
В наушниках играла мелодия их произвольной программы — «Лунная соната» в современной обработке, мрачная, глубокая, тягучая. Она прокручивала в голове дорожку шагов, чувствуя, как ступни сами собой повторяют движения под одеялом.
Не выдержав, она села на кровати.
К черту.
Если она не выйдет на лед прямо сейчас, то сойдет с ума.
В Олимпийской деревне был отдельный тренировочный каток, работающий круглосуточно. Конечно, в два ночи там никого не будет. Идеально.
Кьяра натянула спортивный костюм, сунула коньки в рюкзак и на цыпочках выскользнула из комнаты.

Ночной Пекин гудел за стенами арены приглушенно, как далекий трансформатор. Внутри было пусто и стерильно. Кьяра прошла через пост охраны, показав аккредитацию, и направилась в раздевалку.
Эхо ее шагов металось под высокими потолками.
Каток встретил ее холодом и синим светом дежурных ламп. Лед был идеально ровным, свежезалитым, он матово поблескивал в полумраке. Кьяра выдохнула. Здесь, на льду, всё было просто. Не нужно думать о соперниках, о родителях, о том, что вся Италия ждет от них медалей.
Только ты и лед.
Она переоделась, зашнуровала коньки привычным движением, которое повторила миллион раз в своей жизни, и вышла на лед.
Первые скольжения были осторожными, пробными. Лед слушался, поддавался, принимал ее. Кьяра закрыла глаза и просто каталась по кругу, разгоняя кровь, чувствуя, как уходит напряжение.
Потом начала накручивать элементы. Дорожка шагов. Вращение. Двойной аксель. Тройной лутц.
Она вошла в кураж. В такие моменты время исчезало. Оставались только музыка в наушниках и лед под ногами.
Она не слышала, как открылась дверь.
Она не слышала шагов.
Она услышала только голос.
— Неплохо. Для полуночного самоубийства.
Кьяра резко затормозила, подняв тучу ледяной крошки. Сердце ухнуло куда-то вниз, а потом забилось где-то в горле.
У бортика, опершись на него локтями, стоял Илья Малинин. Без куртки, в обычной черной толстовке с капюшоном, накинутым на голову, несмотря на то, что в помещении было прохладно. Коньки на ногах. Он явно тоже пришел кататься.
— Ты как здесь оказался? — выдохнула Кьяра, чувствуя, как внутри закипает раздражение. Это был ее каток. Ее время.
Илья пожал плечами, чуть приподняв уголки губ в усмешке.
— Двери открываются с обеих сторон. Или ты думала, у тебя эксклюзивные права на ночной лед?
— Я думала, у людей с четырьмя оборотами в прыжке хватает ума спать по ночам, — парировала Кьяра, выпрямляясь и скрещивая руки на груди. Она ненавидела, когда ее заставали врасплох.
Илья хмыкнул и, оттолкнувшись, выехал на лед. Его движения были плавными, кошачьими, расслабленными до неприличия. Он проехал мимо нее по широкой дуге, остановился в центре и лениво почесал нос.
— А я думал, у итальянок хватает ума не перетруждаться перед стартом. Беречь нервы. Лечь пораньше. Помедитировать.
— Я не медитирую, — отрезала Кьяра. — Я работаю.
— Вижу, — он окинул ее взглядом, от коньков до макушки, и в этом взгляде не было ничего, кроме оценивающей наглости. — Работаешь над тем, чтобы в произвольной не упасть с тройного риттбергера?
Кьяра дернулась, как от пощечины. Риттбергер был ее слабым местом в этом сезоне, и тот факт, что этот американец, который в упор ее не знает, ткнул в это пальцем, взбесил до скрежета зубов.
— Следишь за моими прокатами, Малинин? — голос ее стал тихим и опасным. — Боишься, что сестра твоего главного конкурента отвлечет тебя от борьбы?
Илья засмеялся. Коротко, беззлобно, но с той же ленивой насмешкой.
— О, так ты сестра Каспера Сольди? — он приложил руку к груди в притворном удивлении. — Теперь понятно, почему у тебя такой... боевой настрой. Гены. Только знаешь что, Кьяра?
Она вздрогнула. Он знал ее имя.
— Твой брат, конечно, хорош, — продолжил
Илья, объезжая ее по кругу, как акула вокруг добычи. — Но на этом льду всем будет не до ваших семейных амбиций. Тут каждый сам за себя.
— Ты так много говоришь для человека, который ни разу не брал Олимпийское золото, — Кьяра развернулась на месте, встречая его взгляд. Лед скрипнул под коньком. — Или у тебя уже есть? Я что-то пропустила?
Илья остановился напротив нее. Расстояние между ними было метров пять, но воздух, казалось, потрескивал от напряжения.
— Еще нет, — просто сказал он. — Но возьму.
Самоуверенность, с которой это было сказано, выбивала почву из-под ног. Он не хвастался. Он констатировал факт. Как говорят «завтра будет среда».
Кьяра нашлась не сразу. Она просто смотрела на него в синем полумраке пустого катка, на этого парня, который осмелился ворваться в ее личное пространство и диктовать свои правила.
— Ты всегда такой самоуверенный? — наконец спросила она.
— Нет, — Илья чуть склонил голову набок, и тень от капюшона скрыла половину его лица. — Иногда я еще хуже.
Кьяра не выдержала и фыркнула. Просто потому что это было слишком. Слишком нагло, слишком глупо, слишком... по-дурацки.
— Ты ненормальный.
— А ты пашешь в два часа ночи, — парировал он. — Кто из нас ненормальнее?
Повисла тишина. Только гул ламп и шорох льда, когда кто-то из них переступал с ноги на ногу.
Илья вдруг сделал шаг к ней. Один. Потом второй. Кьяра напряглась, но не отступила.
— Я видел твою короткую программу на этапе Гран-при во Франции, — сказал он тише. — Вход на тройной флип. Ты делаешь лишний замах рукой. Судьи снижают за это баллы.
— Я в курсе, что делают судьи, — процедила Кьяра.
— Исправь, — пожал плечами Илья. — И будет тебе счастье.
Он развернулся и поехал к бортику, где оставил бутылку с водой.
Кьяра смотрела ему в спину, чувствуя, как внутри бушует ураган из злости, недоумения и чего-то еще, чему она не хотела давать названия.
— Зачем ты мне это говоришь? — выкрикнула она вдогонку.
Илья обернулся на ходу, продолжая двигаться спиной вперед.
— Чтобы было интереснее. Скучно выигрывать, когда соперники сыпятся на ровном месте. Особенно такие красивые.
И прежде чем Кьяра успела ответить, он перемахнул через борт и скрылся в проходе, ведущем в раздевалки.
Кьяра осталась одна посреди синего льда.
Сердце колотилось где-то в ушах.
— Придурок, — выдохнула она в пустоту, но в голосе не было уверенности.
Она еще долго каталась в ту ночь, пытаясь выкинуть из головы его слова, его взгляд, его проклятую усмешку. Но флип, который она отрепетировала тысячу раз, вдруг стал получаться чище.
***
— Ты где шлялась ночью? — Каспер встретил ее в коридоре с чашкой кофе и подозрительно прищуренным взглядом.
— Каталась, — Кьяра прошла мимо него в душ, стараясь не встречаться глазами. — Не спалось.
— Ага, — протянул брат. — А я слышал, что американец тоже где-то пропадал ночью. Малинин. Не сталкивались?
Кьяра замерла на пороге ванной.
— С чего бы нам сталкиваться?
Каспер пожал плечами, но взгляд его остался тяжелым.
— Просто будь осторожна. Он не просто соперник. Он... другой. Слишком легко ему всё дается. Такие опасны.
— Для тебя, — Кьяра наконец обернулась и посмотрела брату прямо в глаза. — Он опасен для тебя. А я сама кого хочешь сделаю. Не забывай.
Каспер усмехнулся, но напряжение в его плечах немного спало.
— Ладно. Иди мойся. Через час первая официальная тренировка. Мама уже разослала план на день. Опять будет гонять нас до седьмого пота.
— А когда было иначе? — Кьяра скрылась в ванной, закрыв за собой дверь.
Она прислонилась спиной к холодному кафелю и закрыла глаза.
Перед внутренним взором снова стоял Илья. Его насмешливый взгляд, его слова о ее флипе, его «скучно выигрывать, когда соперники сыпятся».
И эта фраза про красоту.
— Черт, — выдохнула Кьяра, открывая воду.
Она не имела права отвлекаться. Впереди Олимпиада. Впереди борьба. Впереди золото, о котором она мечтала всю жизнь.
Но где-то в глубине души, там, куда она боялась заглядывать, шевельнулось любопытство.
А что, если он снова придет сегодня ночью?