Часть 16
–Никита! – идиллию нарушил звонкий голос, его переливы просили о помощи.
Парень обернулся, задевая близь сидящую Римму. Именно это незаметное касание окончательно вывело девушку из мыслей, заставляя вернуться в реальность. Никита увидел Катю, которая запыхавшись, явно после бега, продвигалась к другу, обходя низкие кладбищенские оградки. За длинноволосой, чуть поодаль, шли Миа и Диан, то и дело, поглядывая на девушку перед собой. Катя открыла калитку, чуть подо пнув её носком кроссовка, подошла к рыжеволосому парню, и громким шепотом начала:
– Я не понимаю, что этим детям от меня надо, – девушка взглянула за спины Риммы и Никиты, – Я спокойно решила пройтись по окрестностям, переварить случившееся. А эти жуткие малолетки всюду ходят за мной попятам.
– Не надо так говорить о Кляйнах, – Римма прервала темноволосую. В её тоне различались не раздражение или угроза, а нечто поучительное. Краузе словно говорила «не делай поспешных выводов».
– Ох, знаешь, у меня есть все основания называть их жуткими, – тут Катя наклонилась ближе к Римме, – Они ходят за мной попятам, смотрят своими глазищами, и двигаются синхронно. Как в ужастиках!
– Думаю, у них есть на это отличное оправдание, – Краузе снова вернула в голос прежнюю раздражительность. Римма глянула на Кляйнов, остановившихся у ограды, и выразительно посмотрела на Катю, намекая на то, чтобы та замолчала.
Никита, до этого момента тихо наблюдавший за диалогом подал голос:
– Наверное, нам уже стоит возвращаться к беседке, – он провёл ладонью по волосам, оглядывая всех призраков, – ещё около получаса и на улице совсем стемнеет.
– Никит, ты иди, я хочу кое о чём поговорить с Катей, – Римма посмотрела на девушку с прищуром, – И Мию с Дианом тоже проводи.
– Хорошо, – согласился парень уже подходя к «жутким детям», – Ребят, здесь где–то яблони были, может, покажете?
Близнецы удостоили Никиту лишь кивком, а потом одновременно потянули его за рукава рубашки, одетой поверх футболки, в противоположном направлении от беседки. Девушки проводили призраков взглядами. Краузе поднялась с насиженного места, и приглашающим жестом показала Кате на выход из оградки. Они ещё какое–то время тихо передвигались по кладбищенской тропке, как тишина снова прервалась:
– Так о чём ты хотела поговорить? Не думаю, что у нас могут быть общие темы для обсуждения.
– Я решила, что тебе будет интересно узнать побольше о Диане и Мие.
– И с чего бы это? – фыркнула Катя.
– Думаешь, я не видела твою задумчивую моську, когда Кляйны извинялись перед тобой? Конечно, вопрос был риторическим, и Катя молчала ещё с минуту, прежде чем высказать мысли, которые пришли ей в голову тогда в беседке.
– Не могу понять, что должно было произойти, чтобы такие маленькие дети погибли в психиатрической больнице? – девушка развела руками, будто не находила в собственных ладонях папок с отчётами о произошедшем, – Насколько я знаю, «Больница для душевнобольных имени Святого Петра» это заведение только для взрослых. Разве нет?
– Ты права, только для совершеннолетних. Просто в их истории этот факт ничего не играет, – ответила Римма, – Могу рассказать тебе, но хорошего там, мягко говоря, мало.
Катя ответила коротким кивком, останавливая Крузе на небольшой полянке, где ни могильных плит, ни крестов почему–то не стояло. Они разместились у берёзы, которая шумела своими листьями, меж зеленью которых, время от времени, словно золотые отблески покачивались серёжки. Так, облокотившись о кору, на которой природа чёрным по белому метила линии, Римма начала свой рассказ:
– На самом деле Диан с Мией не плохие дети, просто зашуганные. Им всего по девять лет, а они повидали таких вещей, которых некоторые и за столетнюю жизнь не натерпятся, – Крузе отщипнула несколько травинок, начиная потихоньку разрывать их на мелкие кусочки (этим она занималась на протяжении всего монолога).
– Их мать была медсестрой в этой психушке, – Римма махнула головой в сторону здания, – Она была молоденькой, такой тихой мышкой, ответственно делающей свою работу, пока она не забеременела близнецами. И не поверишь от кого. От главврача, этого старого ублюдка. Я уверена, что он просто изнасиловал её, зная, что новенькая медсестричка ничего не сможет сделать. Даже не помню, как её звали, хотя она приносила мне завтраки около двух месяцев. Глупо, наверное, но она рассказывала о том, что её семья в сложном положении и им нужны деньги.
– Думаешь, тот главврач использовал её под предлогом вознаграждения? – спросила Катя, полностью увлечённая рассказом.
– Этот мужик был на редкость противным, гадким существом. Так что я в этом уверена, – Римма продолжила, – Ту девушку уволили ещё до родов. Когда Кляйнам исполнилось шесть лет, папаша приписал их к больничным койкам. А теперь подумай, какой стала их жизнь среди конченых психопатов. Помню, до того как к нашим рядам присоединились Вернер с Мальцхиром, Диану с Мией приходилось отнюдь не просто. Мало того, что их бил отец, некоторые больные, которых не запирали на постоянной основе в палате, могли издеваться над близнецами. Возможно, их даже использовали для удовлетворения своих потребностей. Ну, ты понимаешь, о чём я, – в этот момент Римма кинула остатки травинок, резко выдыхая.
– И никто им не помог? – послышался вопрос где–то справа от Краузе.
– Пока не приехали Марк и Женя. Они хоть и не были знакомы, но быстро сдружились, а там за остальными дело не стало. Парни частенько заступались за Кляйнов, да и мне помогали ни раз. Как видишь, я не очень–то могу постоять за себя, – сказала Римма, поднимая правую руку в воздухе и вертя ей вокруг своей оси. Бледная кожа не скрывала запутанные нити вен под собой, которые ещё ярче проглядывали в тех местах, куда падало солнце. Кости облеплялись мышцами, предоставляя смотрящему глубокие впадинки.
– Никита бы так не сказал, – уточнила Катя, улавливая очередной ироничный смешок от Риммы. Краузе снова начала думать о своём, бесцельно переводя взгляд с облаков на линию горизонта. А Катя вновь поёжилась от холода, когда ветер с новой силой пронёсся над головами девушек. Ей казалось, что она никогда не сможет привыкнуть к атмосфере, царившей здесь. Словно в морозильной камере, даже летний пейзаж, выглядел неживой бездушной картинкой. И вроде птицы пели, небо над головой было голубым, но всё это было искусственным. История жизни близнецов добавляла холодных оттенков в мысли Кати. Теперь девушка чувствовала, как мурашки пробегают по спине не только от дуновений ветра или касания рук. Сознание словно царапало острым скальпелем и кололо тонкой иглой. Катя оглядывала мир, развернувшийся перед её глазами, и вспоминала то, что было перед ней живой ещё сутки назад. Этот сумасшедший контраст мог вызывать очередную истерику, но теперь только ресницы становились влажными от так и не покатившихся по щекам слёз. Катя понимала, что только отъявленный глупец добровольно променяет жизнь на это: на этот ледяной ветер, на вечное ощущение неопределённости; на то, чтобы быть обречённым находиться в этом мире. Ей думалось: Здесь ты не чувствуешь себя собой, здесь ты словно часть интерьера. Даже чувства, которые я ощущаю, становятся чем–то ненастоящим, словно вовсе не я их чувствую, словно меня и нет вовсе. От этого хочется бежать, не оглядываясь, как можно дальше. Теперь в Кате тускло горела надежда на то, чтобы они нашли этот путь побега. Ад по Данте был для девушки лучше, чем эта тюрьма. Тюрьма без решёток, без камер. Тюрьма, где есть всё, но нет ничего.