Глава 18
Прекрасно просыпаться на прохладной кровати, без звона будильника, без спешки опоздать на работу, и завтракать свежими тостами с беконом и ломтями сыра, наслаждаться терпким вкусом кофе. Получив заряд бодрости на ближайшие часы, порхать по солнечной аллее, прислушиваясь к свисту певчих дроздов, затерявшихся в зелёной кроне. И чувство спокойствия подхватывает, несёт вперёд, пробуждая вдохновение.
Всё придуманное выше не относилось к реальности. Лоушерский август — непредсказуемый месяц: вчера солнце пекло, сегодня тучи набежали, а завтра трубы сотрясаются от стекающей воды прошедшего дождя. А Эйден, запертый в четырёх стенах, мог только сидеть и лежать, смотреть на сменяющуюся погоду за полупрозрачными шторами. Одна из больших радостей — мягкий свет, падающий на страницы книг, заменяющий неприятные лампы, режущие белым огнём. А Эйден читал много; в основном просил учебники, но иногда посетители приносили что-нибудь на свой вкус. С обеденного часа он зачитывался новинкой года от британки, миссис Клайн, а вечером собирался обратить внимание на талмуд в красной обложке, принесённый Ленни. Может, ничего из этого не пригодилось бы, если бы врачи разрешили оставить ноутбук в палате.
С ноутбуком, между прочим, произошла занимательная история. До дня «икс» — дня сдачи тестов для поступления в колледж — оставалось три дня с момента госпитализации. Пережив несколько операций, о которых и вспоминать страшно (хотя Эйден-то почти ничего и не помнил, кроме эйфории от десятка капельниц, сохранявшим ему жизнь и притупляя боль), ему предстояло месяц-другой провести в больнице Динси, пока кости не срастутся. И двадцать первого числа Эйден, разбудив телефонным звонком Андреа, попросил срочно привезти ноутбук. На сайте колледжа запустили таймер, было важно начать сдачу вступительного экзамена вовремя. Врач пытался остановить безобразие, но в упорстве он уступал Халдерам... И в конце концов, пусть и под наблюдением, но тесты были написаны. Эйдену почти не пришлось останавливаться, думать или вспоминать; ответы печатались быстро, легко и зачастую верно, что вызвало у Кейси восторг: «Не зря ты старался!». Заткнув мысли о перспективе отправиться в Эрвайс прямо сейчас, он переключил внимание на книги: кто-то классику подкидывал, кто-то, зная тайные пристрастия, добротные и слезливые романы, но Кейси переплюнул их, притащив остросюжетный триллер.
— А то мне не хватило остроты, — сказал Эйден, глянув на аннотацию.
Но книгу прочитал — и не без удовольствия. Воспринимать подобное, лёжа в тишине, понимая, что самые большие проблемы позади, оказалось приятнее, да и дух захватывало (а не выбивало).
То, что касалось новостей, Эйдена не особенно интересовало: кое-какие сообщения он получал по SMS от Андреа и адвоката, услуги которого оплатили родители, а некоторые — лично при встрече от мисс Ливенделл. Шейла не пыталась защитить Викрида, напротив, очень плохо отзывалась о его поступке и поддакивала своим же предположениям, что ему не избежать тюремного заключения. Но Эйден подмечал её печальный взгляд. Знакомый ему. Тревога и беспомощность, ощущение, что сделал недостаточно для того, кто смотрел в лицо незавидному будущему и ждал наказания.
Эйден чувствовал, что неправильно оправдывать Викрида в чём-либо. Шейла же, испытывая остатки прежней любви, не смела желать зла. Но также в её ожиданиях не числилось превращение бывшего в убийцу — к всеобщему облегчению, несостоявшегося. Противоречия в эмоциях пугали её.
Они говорили о вине, испытывать которую им не положено. Эйден тоже нуждался в отпущении того, что терзало душу. Он не раз извинялся перед теми, кого невольно сделал участником собственной неосторожности; никто и не считал его виноватым. Однако, скинуть груз разрушающих эмоций одними словами пока не удалось...
Шейла потеряла работу в Канербергской больнице: отделалась испугом и штрафом, признавшись, что знала и скрывала информацию о Деби, но, по её словам, это лучше, чем лишиться лицензии. Она решила попытать счастье в Динси, пройти переаттестацию, так что год предвещал ей увлекательное путешествие по курсам; возвращение в Канерберг не имело смысла, поэтому, прихватив чемодан, скиталась по гостиницам в поисках новой жизни и квартиры. «Хватит с меня Викридов» — со вздохом облегчения закончился её рассказ.
Если со Скоттом всё предельно ясно, то жизнь Деби пока скрывалась в тумане. Эйден на досуге обсуждал этот пункт истории с лейтенантом Мьюрезом по видеосвязи: тому казалось очевидным отправить девушку в исправительное учреждение для несовершеннолетних, более ничего с ней сделать не могли, слишком молода. Но окончательное решение за судьёй, встреча с которым не за горами. Точнее, Эйдену не позволили покинуть палату, так что все заботы взяли на себя родственники и наёмные сотрудники из-под крыла юриспруденции.
Как Эйден и полагал, всё встало на свои места. Он проводил дни, с кислой миной поедая овощи (ни жирного, ни сладкого...), листал страницы и беспробудно спал, надеясь, что уже завтра гематомы чудесным образом исчезнут, а косточки встанут на место.
В ожидании, полном витаминных уколов и лечебных процедур, пролетела неделя.
И как-то раз, когда до сентября рукой подать, дверь распахнулась. К счастью, не из-за врача, а гостя, которого Эйден встречал с широкой улыбкой. Кейси, сжимая конверт, закинул рюкзак в угол (маленькая починенная гардения на прежнем месте) и смело чмокнул любимого.
— Андреа занята на работе, но кое-что она мне передала.
Эйден схватил письмо, помеченное печатью филологического факультета. Затаив дыхание, он надорвал край и вытащил сложенное белое письмо.
— Страшновато...
С одной стороны, если его не зачислили, то не велика беда — мнения Андреа и, внезапно, Кейси, сошлись в одном — Эйден не успел бы выздороветь даже к донабору студентов в октябре, и ничего страшного, перенеси он сдачу экзамена на следующий год: к тому дню и денег поднакопит, и уверенности со знаниями наберётся.
А если же фамилия оказалась в списке поступивших на первый курс, несмотря на приписку в анкете о невозможности сидеть в аудитории с будущими потенциальными однокурсниками, то изучать материал придётся в сжатые сроки, чтобы не пропустить сессию и уехать в Эрвайс в январе, надеясь на крепкие нервы, чтобы избежать поездки в больницу уже не с физическими травмами, а с недосыпом и стрессом.
От обоих вариантов будто скручивало в узел.
Тревожные пальцы измяли края бумаги. Кейси предложил самому зачитать ответ, но Эйден, собравшись с силами (и думая о излишней тревоге, как если бы получил конверт с судебным приговором), счёл это своей обязанностью. Он развернул сложенный лист махом, чуть не порвав его надвое, бегло пробежался взглядом по строкам, задержавшись на последних предложениях.
— Что ж... — Протяжный вздох, за которым последовала улыбка. — К зиме буду паковать чемодан.
Кейси кинулся ему на шею, радуясь счастью Эйдена как своему. А Эйден, уткнувшись носом в джинсовку, вдруг поник: его старания в учёбе затмил страх одиночества, с которым он столкнётся вдали от дома. Последние дни были наполнены встречами и душевными беседами, и забыть про них на несколько лет — непростое решение.
Но он предпочёл оставить давно заготовленный разговор на день, когда пойти на попятную будет невозможно.
***
И настала вторая неделя сентября. Первые числа выпали на выходные, поэтому пару дней отвели в прощание. Разумеется, не с Эйденом, а с теми, кто покидал Лоушер — временно или навсегда. Сначала явились работники кафе, которым предстояло выкинуть из головы блаженный отдых после рабочей смены и подготовиться к наполнению разумному и порой скучному. Среди них и Ленни, накидавший несколько советов на будущее для Эйдена (последний иногда забывал, что был помладше приятеля). Коллектив в придачу отдал тетради и ручки — не купленные специально, а, наверняка, до сих пор не пригодившиеся, но для свежеиспечённого студента полезные. Новости о произошедшем на границе Лоушера всех горожан подняли на уши, так что неудивительно, что многих волновали нелепые слухи и домыслы. Андреа наслушалась их в баре. Да, когда Ленни собрал вещи и уехал, она взяла обязанности угощать посетителей напитками. И Эйден не знал, состоялся ли у них разговор с глазу на глаз.
— Погоди, — отдёрнул он Ленни, когда тот последним выходил за дверь. — А что с Андреа? Ну... ты ей рассказал о своих чувствах? Что она ответила?
Ленни скорчил жалостливое лицо и молча ушёл, оставив в неведении. Следом за ним ушёл Кейси — конечно, не из города и не безвозвратно, но учёба отнимала бесценное время на встречи. Так что Эйден, вспоминая июльские каникулы в Канерберге, отдавался музыке и новому увлечению — книгам, ранее не находившим места в воображаемом списке дел.
Шестого сентября, проснувшись, позавтракав пресной кашей и подсластив её спелой грушей, Эйден откинулся на подушку и отрешённо уставился на настенный календарь. За два прошедших дня его зажала скука: гулять не разрешали, ноутбук в «Магнолии», а навещали его только медсёстры. В особо плохие дни в расписании ставили часы процедур, после которых оставалось пластом лежать и посапывать.
Сегодня он дочитывал роман, но мыслями находился далеко отсюда: на заседании в Канерберге. Держа телефон под боком, следил за сообщениями от Андреа, выступавшей там свидетелем (а адвокат — представителем).
С её слов, в зале собрались все ключевые фигуры. Дела с пометкой «Халдер» объединили в одно, и Эйдену очень хотелось присутствовать там, где решалось будущее переступивших закон. Не из злорадства, а в желании понять их мотивы; напали-то они на человека, в целом, безобидного.
На допросе, устроенном чуть ли не на следующее утро после операций и в палате (вынужденная мера, разозлившая врачей), Эйден постарался в подробностях описать свою историю, с мая по август, не упуская даже мелкие детали. Высказал несколько догадок об отравлении, о подкинутой скрытой прослушке и подмене денег Ноланом, наведывавшимся к Уэлтисам, скорее всего, после фестиваля, не забыл упомянуть спятившего Викрида и занимательный разговор в машине. После полиция не заваливалась к нему, не делилась подробностями от свидетелей и обвиняемых; впрочем, больной голове отдых и незнание только на пользу пошли.
Андреа строчила детали всего, что творилось в ходе судебных разбирательств. А творилось с её слов (и слов адвоката по видеозвонку ближе к ночи) нечто жуткое.
Эйден недоумевал, как за столь короткое время Лоушерские офицеры провели расследование, допросили свыше десятка людей (не считая обвиняемых) и соединили крупицы информации в чётко выстроенную линию хода событий с некоторыми отступлениями. Кто же знал, что банальный грабёж пьяного (и отравленного) перерастёт в масштабную криминальную схему...
До вечера телефон Эйдена разрывали сообщения, а тот чуть ли ногти не кусал; то, о чём писала Андреа, ему не понравилось.
Сначала Скотт Викрид обвинил Халдеров в недобросовестной работе в «Магнолии», и, когда его нападки сочли неуместными, дал ход конём, выпалив, что Эйден плохо обошёлся с его сестрой. Тогда-то Эйден ужаснулся, насколько Викрид скользкий тип — тот не чувствовал раскаяния, за весь процесс не принёс извинений, зато ему было по душе рьяно выгораживать Деби.
И у него получилось добиться мягкого наказания для неё: два года в исправительном учреждении и год под домашним арестом.
Что касалось остальных...
Нолан с двумя приятелями, участвовавшим в избиении у бара, просидят за решёткой восемь лет, выйдя на свободу уже на четвёртом десятке жизни. Эйден с грустью подумал о его несчастном брате Кевине, искренне переживая за него. Ему же ни с кем не хотелось ссориться, и гораздо легче он перенёс бы решение суда, не зная о Сарзи. Жить, понимая, что пусть не напрямую, но повлиял на горе в чужой семье, — трагедия, от которой не отмахнуться.
А Скотт получил по заслугам; давние махинации с прикрытием важных персон и взятки, накинутые сверху на последние обвинения, усугубили приговор. Лишение значка и свыше двадцати лет в тюрьме — и по залу разнёсся вопль миссис Викрид, рыдавшей перед неумолимым судьёй.
Финальной завитушкой стала заявленная денежная компенсация для Халдера и Уэлтиса: часть от полицейского участка Канерберга и часть от выплат из кошелька семей с осуждёнными сыновьями. Но Эйден не радовался; его переполняли разочарование, грусть и мнимое успокоение, и он боялся взвалившихся чувств, способных вырасти в преграду для нормальной жизни.
Мрачнеющее небо над уставшими деревьями тоже нагнетало тревогу. И, может, одна история закончилась счастливым финалом, но другая только-только зарождалась, внедрялась в сердце — то, которое неосязаемо — и норовила вспыхнуть. Фейерверком или сжигающим пламенем — время покажет.
***
Как долго тянулись недели, если лежать в четырёх стенах, зарывшись в книжные вселенные, слушая на повторе один и тот же плейлист, спрашивая других, когда его выпустят в открытый мир. Даже Лоушер не казался таким скучным, как больница Динси. Лишь к концу сентября Эйден смог выбраться во внутренний двор. Он и не думал, что хождение по земле ему принесёт столько вдохновения; даже день отбросил пасмурные краски.
Северный ветер подхватывал литые бронзой листья и рассыпал их по увядающему покрову мелкой травы. Эйден подобрал несколько, рассматривал витые узоры и капли воды, оставшиеся после ночного дождя, вдыхал запах сырого асфальта. Он думал, что другие пациенты сочтут его дураком, но те тоже предпочли отдаться природной красоте и её величию, собирая и опавшие листья, и веточки...
Следующее утро Эйден провёл с электронными учебниками факультета и учебными видео. Многие материалы он проглатывал легко, а где-то впадал в ступор, понимая, что ему не помешал бы совет. Пока ни со студентами, ни с профессорами ему не посчастливилось познакомиться напрямую, из-за чего стремление влиться в учебные будни переминалось в средних значениях. Текст для изучения перевода совсем вогнал в тоску, и, отложив телефон, Эйден отвлёкся... и проснулся уже через пару часов от ощутимого присутствия. Ничьих пристальных глаз, как в редких кошмарах с участием ополоумевшего Викрида, не увидел, зато к его одеялу припал головой Кейси; юноша бесшумно дремал, подложив руки. В вазочке собранных осенних даров, оставленной на тумбе, пополнение — ряженые в красное ветви.
«Выходные, наконец-то». Эйден провёл пальцами по дрожащим длинным ресницам, убрал за ухо пряди каштановых волос. От прикосновений Кейси и проснулся, потянулся.
— Прости... — Он зевнул. — Давно сплю?
— Не знаю. Я-то только глаза разлепил.
Обменявшись нежностями, они вышли погулять во двор. Судя по пустой площадке, всех согнали на обед.
Кейси заприметил скамейку-качели. И они её захватили.
— А что за ветку ты принёс? — поинтересовался Эйден.
— От бересклеты. Куст такой красный, около школы растёт. Не замечал?
Эйден покачал головой; несмотря на одно место учёбы, его тогда не заботили никакие растения, кроме тех, которые не стыдно собрать в пышный букет. Но эти мысли в прошлом.
— Как учёба?
— В целом, нормально. Но немного скучно, хотя свободного времени намного больше — задают на дом мало.
— Вы с Кевином разве не играете в зале? Веселья хоть отбавляй.
Кейси призадумался. Эйден счёл его поникшее лицо за усталость, но в действительности, тот пока ни разу не улыбнулся; а это дурное предзнаменование.
— Кевин на днях ушёл из школы.
«Вот оно что...» — печальный настрой объясним.
— Он с родителями уехал из Лоушера. Забрали все вещи. Барабаны продали.
Не успел Эйден сообразить ответ, как Кейси прижался к нему, будто и не хотел ничего слышать; просто нуждался в молчаливом утешении. Он не плакал, не поддавался отчаянию. Однако меланхоличное спокойствие выражало куда более глубокую боль, и Эйден, понимая, что ни советом, ни подарком не поможет, заключил Кейси в объятия, оставил неспешные поцелуи на белом шраме над расслабленной бровью, в уголках затуманенных глаз и на покрасневшем кончике носа.
Не хотелось думать, что «Ту-К'ей» больше никогда не соберёт зал в «Магнолии». Не хотелось оставлять Кейси наедине с чувством утраты близкого друга и товарища в музыке; никто сейчас не предсказал бы будущее для него и Кевина, только ступивших в большой мир. Сколько надежд и планов пришлось отложить в дальний ящик?
Не только в отношении дуэта... скоро и на любовь выпадут испытания. Надрывной обречённостью отзывался приближающийся миг разлуки.
***
< еду домой
Коротким сообщением Эйден оповестил Андреа, что уже завтра она скинет обязанности бармена на его плечи.
«Какое счастье — возвращаться домой!» — редкая мысль для сбежавших из-под контроля взрослых. Но иногда она приветственно махала невидимой рукой, зазывая вернуться в маленький уютный уголок города. Эйден с отросшими волосами и пышущим здоровьем лицом (и потерявшим немного в весе) прихватил заветную справку о выписке и в то же утро прыгнул в такси.
Забытое чувство предвкушения не просто закралось, а билось в такт сердцу. Удивительный момент: никогда прежде Эйден не мчался домой так, как в настигнувший октябрьский день. И ничего в Лоушере не поменялось — те же белые дома, редкие соседи, витое волнами море. Но взгляд на выглядывающий над шифером голый холм, песчаные тропы с прибитой дождём пылью и ветхие строения стал мягче, утратив тень пренебрежения.