2.4
14 Октября
Я торжественно открыла сезон затворничества.
Телефон молчит. Ни Кира, ни Костя, ни кто-то из команды не пишет. Оно и понятно — я сорвала съёмку, выставила всех на посмешище, да ещё и упала в торт размером с минивэн. Даже у Киры, кажется, кончились слова. Ну и похер.
Я питаюсь запасом маминых пельменей, рисую раз в три дня, в остальное время кукую в собственной чёрной мути. Открываю тетрадь с эскизами, таращусь в белый лист — и закрываю.
Пропускаю пары. Пропускаю всё. Мир плывёт мимо, а я варюсь в бульоне из стыда, злости и саможалости. И никто не стучится. Никто не выдёргивает.
Но и это, в общем-то, тоже... пофиг.
Захожу на канал конкурса. Новое видео — уже в сети. Превью с рестораном и свечами, всё чинно-благородно. Щёлкаю на плей.
Они всё-таки досняли. Смонтировали. Выложили. Без меня.
Музыка играет фоном, камера мягко скользит по залу. Костя в образе старика выглядит чертовски убедительно — руки чуть дрожат, глаза блестят, голос срывается на полуслове. Лена играет не хуже. Это не просто драма — это почти кино. Даже Ян в роли официанта вписался идеально. Молчит, но хватает одного взгляда.
Смотрю до конца. Титры. В графе «грим» — прочерк.
Ну, как бы и справедливо. Меня там не было, когда нужно было сопровождать съёмку.
Хотя это кольнуло. Ну да пошли все нахер.
Укрываюсь с головой в одеяло, как будто оно защитит меня от реальности. От мысли, что я им больше не нужна. Что они справляются без меня. Что никто даже не написал. Ну и ладно.
22 Октября
Курю на балконе, холод пробирается под футболку. Плевать. Дым горчит. Горло дерёт. Тоже плевать.
Телефон в другой руке.
Чекаю сайт с голосованием. Мы прошли, хотя много хейта за грим — типа все морщины сползают во второй части видоса. Но благодаря красавчику официанту девчонки прощают все грешки. Пф. Кто бы сомневался.
Случайно обновляю почту.
Письмо от YouTube.
Новая тема. Новый тур.
В телеграмме: «Просим всех подтвердить участие до пятницы. Сроки поджимают». Наверное, это лично для меня. Просто написали как бы всем.
Я игнорю, но чат оживает. Комментарии, реакции, смайлы, «ого», «интересно», «погнали». Все уже обсуждают, как и что делать. Меня как будто снова зовут в этот поезд.
А я стою босиком на балконе с сигаретой в пальцах. И раздраженно думаю: ну и нахер. Но... а что там за тема?
Ещё раз открываю письмо и бегло пробегаю глазами тему: «Тематический выпуск. Стилистика — по формату канала».
В голове всплывает Костин контент.
Скетчи.
Ситуационный юмор.
Пародии на повседневность: неудачные свидания, тупые переписки, сосед, который жрёт твою еду из холодильника. Иногда лёгкий абсурд, иногда бытовуха, доведённая до кринжа.
Всё на расслабоне, без лишнего пафоса.
Типичный «пацанский канал»: жизнь в квартире, доставка еды, факапы, ржач и немного флирта.
Хмыкаю, глядя в экран:
— Ну супер. Без меня обойдутся.
Смотрю в комнату, на пельмени, что валяются у компа. Ну... и у меня атмосфера уже подходящая.
23 Октября
10 утра, а во мне уже полбутылки виски. Так паяет, что алкоголь едва справляется. Я уже не помню, сколько не была в универе. Муха звонил, отчитывал за прогулы и сказал, что моя стипендия уже под вопросом. Намекал, что всё уладит — понимает же, что я должна время каналу уделять. И наш институт заодно там прорекламировать. Я скомкано отвечаю, выходит ни да, ни нет.
Задолбали. Сейчас у меня другая тема на повестке дня. Сколько всего я обдумала уже, сидя с сигаретой на балконе. Мы должны друг друга ненавидеть, а не эту хуйню устраивать. Я прокручиваю наш поцелуй в голове снова и снова. От желания его повторить я мокаю своё сознание в ещё одну порцию виски. Лучше не становится.
Сигарета дотлевает в пальцах. Дым лезет в глаза, но мне плевать. Балкон холодный, колени поджаты к груди, и я ловлю себя на мысли, что сейчас моё существо — просто комок нервов с тлеющей сигаретой и остатками виски в крови.
Я должна его ненавидеть. Он должен быть врагом. Он и есть враг. Только почему тогда каждый раз, когда вспоминаю «наши» моменты — сжимается где-то внутри и горит всё тело?
Затягиваюсь глубже, будто дым может прожечь эту глупость.
Пора вырубиться. Или добить остатки бутылки. Что легче.
...
Пельмени от мамы закончились. Время переходить на стратегический запас — консервированные ништяки. Сижу перед теликом, грызу огурцы из банки. Хрустят так, будто в квартире завёлся огромный хомяк. Вкусно.
Звонок. Мама.
Смотрю на экран, сердце сжимается. Не знаю, что ей сказать. Что у меня всё прекрасно? Что я не выхожу из квартиры уже давно и питаюсь огурцами из банки? Что я снова засовываю себя под плинтус?
Но палец сам смахивает «принять».
— Алло, мам...
Пауза. Потом её голос, мягкий, но с тревогой:
— Доченька, как ты? Я что-то волнуюсь...
Сжимаю рукав и выдыхаю:
— Всё нормально. Просто завал, немного устала.
— Ты ела сегодня? — спрашивает она, нежно, но по-серьёзному.
— Ела, мам. Всё хорошо.
Мы болтаем ещё немного — про погоду, про папу, который опять потерял ключи. Я смеюсь. Честно смеюсь. В сердце теплеет.
— Мам, спасибо. Мне это было нужно.
— Что именно? С тобой точно всё в порядке?
— Эээ, ничего, просто вырвалось. Всё в порядке, конечно, — оглядываю свою берлогу и выгибаю брови от осознания уровня бардака. Она бы меня веником вымела отсюда, как таракашку.
— Я тебя люблю, девочка моя.
— И я тебя, мам.
После звонка ещё долго сижу с телефоном в руке. Молча. Как-то легче стало. Не сильно. Но всё же.
24 Октября
Пара вечерних звонков от мамы сработали лучше любого мотивационного наставления. И я, буквально схватив себя за шкирку, вытаскиваю из кровати. По-другому — никак.
По холодному полу — в ванну. Умываюсь, смотрю на себя в зеркало. Волосы — как после урагана, носки разные, но я вроде ещё жива. А раз жива — могу и собрать себя заново.
Открываю шкаф. Ищу что-то, что не пахнет изоляцией и депрессией. Нашла худи, которое... ну, сойдёт за «нормальную одежду».
В универе всё вроде бы по-прежнему: сквозняки, запах кофе, кто-то матерится за мольбертом. Но я — как будто всё ещё немного в аквариуме. За стеклом. Не здесь.
Мира машет мне рукой, Олесь улыбается, даже пытается подкинуть какой-то дурацкий мем. Я пожимаю плечами. Кира кидает на меня косой взгляд — видно, злая. Ну да, я подставила её любимого Костю и чуть не запорола шанс на «писяттыщ». Но я её понимаю. Однако сил ничего объяснять нет. Перебесится.
— У меня депрессия, — говорю я устало, облокачиваясь на стол, когда Мира пытается поинтересоваться моим состоянием. — Не трогайте меня, пожалуйста.
Они с Олесем переглядываются, но замолкают. Кира фыркает:
— А могла бы хотя бы предупредить. А не испаряться. Мы тут думали, ты уже вернулась в родной город и вышла замуж.
Я чуть усмехаюсь. Но снова опускаю взгляд.
— Не вышла. И не вернулась. Просто... грустинка.
После пар являюсь на студию. Съёмка сегодня — я это вычитала мельком в чате, где всё бурлило с вечера. Ни сценария, ни деталей не знаю. Но план такой — появлюсь и кого надо, того и загримирую. Сама виновата, что выпала из жизни, теперь работаю по схеме «вошла и импровизирую».
В квартире, как всегда, суета: кто-то уже включает свет, кто-то ищет петлички, Костя листает какие-то распечатки, Ян, как обычно, держится особняком. Мне никто ничего не говорит — все заняты. И слава богу.
Я сажусь в угол, раскладываю кисти, откидываю волосы назад и делаю лицо «гримёр в деле — Подходите, распишу вас».
Мысленно я жду трёпки от Кости или Лены. Ведь если я приперлась — значит, участвую с ними, а если участвую — значит, они вправе выписать мне люлей за пьяные выходки с исчезновением.
Первым ко мне подходит Костя. Я уже напрягаюсь — жду тирады про ресторан, торты и «мы чуть не вылетели из конкурса». Но... нет. Он не заводится. Наоборот — вроде даже рад, что я пришла.
— Ну наконец-то, — говорит, оглядывая мой стол. — Никто, кроме тебя, не сделает мейк так, чтобы лицо не расползлось под софтом.
Я киваю, стараясь не выдать удивление. Видимо, это всё. Этого «никто, кроме тебя» ему вполне хватает. Ни упрёков, ни подколов. Приемлемо.
— Что мы снимаем? — спрашиваю, копаясь в кистях.
Костя поворачивается, делает вид, будто говорит шёпотом, но специально громко:
— Держись. У нас новый формат. Типа интервью.
— Ага, а я думала, у нас тема по каналу. Ты вроде скетчи снимаешь, не «В гостях у сказки».
— Вот именно! — он оживляется. — Это и будет скетч. Мокьюментари!
— Мокью... чего?
— Мокьюментари. Ну типа как «Реальные упыри» смотрела?
— Обожаю, — неожиданно улыбаюсь.
— Значит, смотри: я — ведущий, блогер. Типа снимаю реалити-интервью у настоящего вампира. А он сидит такой, мрачный, с бокалом «крови», и жалуется на жизнь. Что кровь испортилась, доноры нервные, ночами бесконечная бессонница, соседи сверху — оборотни. И что современным женщинам Эдварда Калина подавай! А он — реальный граф Дракула, без блеска, но с харизмой! Ну и всё в этом духе.
Я ржу, чуть не роняя кисть.
— И кто у нас вампир?
— Ян, конечно.
— Ага, кто ж ещё, — ворчу. — И снова грим на него.
— Ну... ты ж знаешь, кроме тебя никто не сделает идеальный «мёртвый, но сексуальный».
— Будет тебе «мёртвый». А сексуальный он и без грима... — это я вслух сказала?
Костя странно посмотрел, но потом сделал вид, что не услышал.
Нахожу чёрную подводку и бордовую помаду. — Начинайте бояться.
Когда Ян садится в кресло, и мы остаёмся в гримёрке одни, я будто зависаю. Руки держат палетку, но не двигаются. Он спокойно откидывается, слегка прикрывает глаза. Не говорит ни слова. Не шутит. Не пытается флиртовать.
Я не выдерживаю тишины.
— Значит, теперь ты вампир, — бурчу, на автомате открывая подводку.
— Почти как в жизни, — спокойно отвечает.
— Ты ж вроде с людей кровь не пьёшь. Только выжимаешь, — поддеваю, подступая ближе.
Он не отвечает, но уголки губ дрогнули.
Я начинаю наносить базу. Его кожа — всё та же: тёплая, гладкая, раздражающе знакомая.
— Не дёргайся, — ворчу, но сама чуть не выронила кисть.
— Я вообще не шевелюсь.
— Вот и продолжай. А то сделаю тебя слишком подуставшего вампира.
— Пусть. Главное, чтобы ты касалась, — бросает он слишком легко и открывает глаза.
Я резко выпрямляюсь, отвожу взгляд, беру другую кисть. Сердце бьётся слишком громко. Издевается, глыба.
— Рот закрой. И глаза тоже.
Он послушно подчиняется.
А я снова приближаюсь. И снова ненавижу, что знаю каждую линию его лица. Даже спустя столько времени.
— А теперь зубы, — говорю я, отступая к ящику и доставая вампирские накладки. — Обещай мне, что не дёрнешься.
Ян приоткрывает глаза, приподнимает бровь.
— Я что, похож на идиота?
— Очень, — киваю и встаю напротив. — Сейчас буду вставлять. Будет неприятно.
— Как и всё между нами, — бормочет он и хочет что-то добавить.
Но я останавливаю его движением руки, поднося палец к его губам.
— Цыть, и подчиняйся... — шепчу я, вглядываясь в его лицо. — Рот... на за-мок. И не с места.
Ян слегка прищуривается, но послушно раскрывает рот и закрывает глаза, щурясь от лампы.
Вот и славно.
Мои пальцы касаются его подбородка — тёплая кожа, ровное дыхание, слишком близко, слишком привычно. Сердце бухает громко.
Я смотрю на его губы, на закрытые глаза.
Он дышит ровно, спокойно, слишком доверчиво — как будто не чувствует, что я сейчас на грани.
Прикусываю губу. Руки дрожат.
И в следующий миг — всё.
Наклоняюсь.
Касаюсь его губами. Своими.
Это не поцелуй. Это вспышка. Разряд.
Молнии внутри меня, будто кто-то включил электричество на полную мощность.
Он вздрагивает слегка, но не отстраняется.
Я чувствую, как его пальцы чуть сжимаются на подлокотниках кресла.
Но он — не двигается.
Как и просила.
Я взбираюсь на него прямо в гримёрном кресле, коленями упираюсь по бокам, ловлю равновесие.
Фиксирую его руки на подлокотниках, прижимаю крепко. Не для игры.
Чтобы не дёрнулся. Не остановил. Не ушёл.
Мои губы впиваются в его, как будто хочу выжать с них всё —
всю кровь, всю память, всю вину.
Как из спелой ягоды — до последней капли сока.
До стука сердца в зубах.
До дрожи в пальцах.
До полной потери себя.
Я отстраняюсь на сантиметр, не больше.
Дышу так громко, так прерывисто, что воздух будто дрожит между нашими губами.
Каждый вдох — как ток. Каждый выдох — как мольба.
Он не шевелится. Только глаза прикрыл, в них такая знакомая поволока. Грудная клетка ходит вверх-вниз.
А я смотрю на него — в упор, с мокрыми ресницами и ядом по венам.
Сердце вот-вот — и выскочит. Или остановится. Или я не знаю... хочу ещё, наклоняюсь...
В дверь громко стучат, и прежде чем я успеваю даже подумать — она распахивается.
Лена вваливается в гримёрку с какой-то фразой на полуслове, но замирает.
Я быстро отстраняюсь.
Ян остаётся сидеть, взгляд его медленно поднимается на Лену, чётко читается недовольство.
Затем он как ни в чём не бывало — ровный, холодный.
А у меня всё лицо пылает, губы припухли, дыхание не восстановилось.
Лена хлопает глазами.
На секунду её лицо кривит не просто удивление — ревность. Чистая. Концентрированная.
Я вижу, как кулаки сжимаются, как зрачки дёргаются между нами.
— Ой, сорри, — бурчит, с явно фальшивой улыбкой. — Не знала, что тут... занято.
— Уже свободно, — спокойно говорит Ян, вставая с кресла и ставя меня на ноги.
И мимо Лены выходит, даже не бросив взгляд.
Она остаётся стоять. И смотрит теперь только на меня.
И я понимаю — эта сцена только началась.
— Ты не участвуешь в съёмке... — говорю, выпрямляясь и старательно не встречаясь с ней взглядом. — Хочешь просто макияж? Могу сделать
вечерний...
Поправляю волосы, тяну рукава, будто так можно стереть с себя весь этот момент.
Лена медленно прикрывает за собой дверь.
— Не надо, — отвечает тонко, сдержанно. — Я просто... искала Яна.
— Нуууу... он уже ушёл, — отвечаю, поднимая взгляд.
— Вижу.
Пауза. Её губы дёргаются, как будто она что-то собирается сказать. Может — «сука». Может — «молодец». Но ничего не говорит. Только смотрит.
— Окей, — киваю, отводя глаза. — Но тогда мне... нужно закончить. Наш вампир остался без клыков.
Беру протезы с тумбочки, обхожу кресло, стараясь не касаться ни Лениного взгляда, ни собственных мыслей.
— Прости, — добавляю тихо, уже не поняла кому. То ли себе, то ли ей.
— Всё в порядке, — отвечает Лена ровно.
Слишком ровно.
Я возвращаюсь к делу. Работа — спасение. Особенно когда всё остальное вокруг горит, пульс в горле, и в груди не то сумбур, не то пожар.
Я подзываю его на площадке, не отвожу взгляда:
— Стой. Тут свет лучше.
Он останавливается. Все заняты своими делами — на нас почти не смотрят. Чувствую, как Лена прожигает мне спину.
Подхожу впритык, но без суеты. На мне маска спокойствия.
— Открой рот.
Пальцы работают чётко, без дрожи. Фиксирую накладки, проверяю посадку.
— Улыбнись.
Он чуть щерится, клыки блестят.
— Вот, идеально, — сухо говорю.
Руки опускаются. Всё сделано. Всё ровно. Профессионально.
Но его взгляд... колючий, тяжёлый. Я чувствую его затылком, когда ухожу.
Поднимаю палец вверх Владосу — сигнал, что всё готово. Он кивает, сразу начинает запускать камеру, переговаривается с Костей.
Я молча разворачиваюсь и выскальзываю с площадки. В гримёрке тихо. Пусто. Слава богу.
Захлопываю за собой дверь и, не раздумывая, опускаюсь на стул.
Выдыхаю. Раз. Два. Закрываю глаза.
— Всё. Всё, Эва, ты справилась. Молодец. Профессионал, блядь, — шепчу в ладони, потом усмехаюсь и проводом приглаживаю волосы.
Только сердце всё ещё молотит, как будто сцена не закончилась.
Эва, ты что творишь?! — Кира влетает в гримёрку так, будто двери не существует. — Мне Лена всё сказала! Ты хочешь нас тут всех развалить?!
Я застыла, даже не успела отреагировать.
Кира? Наезжает? Серьёзно?
— Прости, ты... сейчас на кого орёшь? — медленно выпрямляюсь. — Ты с ума сошла?
— Не делай вид, что не понимаешь, — у неё глаза блестят. — Шуры-муры, драма, поцелуи в гримёрке — ты вообще в себе? У нас конкурс, Эва! Люди пашут, выжимают из себя идеи, а ты устраиваешь какой-то... любовный сериал! Тебе конкурс для этого нужен? Чтобы снова устраивать
драму?
— Стоп! — я поднимаю руки. — Что именно тебе Лена это рассказала?
— Неважно! — перебивает. — Важно, что ты можешь запороть всё! Если начнутся конфликты между нами всеми, если атмосфера развалится — мы все проиграем. Тебе это надо?
— А ты думаешь, я это специально? Думаешь, я планировала?
— А я думаю, ты слишком заигралась, Эв. Слишком.
Она стоит передо мной — злая, колючая, но... в глазах какая-то обида. Ничего не понимаю.
— Думаю, тебе плевать на всех, кроме себя! — почти шепчет, но от этого только страшнее.
Молчание. Я сжимаю зубы.
— Знаешь что, Кира? Я не обязана перед тобой оправдываться. Я не ребёнок. И ты мне не нянька.
Она отшатывается, будто я ударила её.
— Значит, так? — тише, но всё ещё яростно.
— Так.
— Тогда и разбирайся сама, — бросает она и выходит, захлопнув за собой дверь.
Я остаюсь одна. Опять.
Оставшись опять наедине, я еле сдерживаюсь от слёз из-за выпитого коктейля чувств.
Кто бы говорил... Сама-то с Костей уже, наверное, закрутила. Смотрит на него, как на пирожок с корицей. И ничего — никому не мешает. Повезло просто, что Лена выбрала Яна. А могла ведь...
Блядский рот, что я творю.
Сползаю по стене вниз, прислоняюсь затылком к холодной кафельной плитке. Пол скрипит где-то за дверью, но мне всё равно. Пусть хоть свет рухнет — я не шевельнусь. Только глаза вверх.
Я же обещала себе, что всё. Что не повторится. Что это было... ошибка. Один вечер. Один приступ дури.
А теперь я снова здесь, посреди этой дурацкой студии, с дрожащими руками и мешаниной в голове.
Просто сижу. Смотрю в потолок. Молчу.
Взять себя в руки, боец!
В ванной плескаю холодной водой в лицо, приглаживаю волосы, подкрашиваю губы. Гляжу в зеркало — будто ничего и не было. Ни поцелуев, ни упрёков, ни Кириного крика. Только я, собранная. Холодная. Профессионал.
До конца съёмок — ни мышцы не дрогнуло. Я делаю свою работу: поправляю грим, подаю кисточки, сверяю скетчи, шепчу Владу про свет. Всё чётко, без заминок.
Лена сияет на площадке — играет жертву вампира. Ян — сосредоточен, но я ловлю, как его взгляд на миг цепляется за меня. Как-то хмуро. И... с упрёком?
Плевать. Я не могу угодить всем. И не собираюсь.
Съёмки длятся почти целых два дня — плотных, суматошных, как марафон. Днём я примерная студентка: сижу на парах, делаю вид, что конспектирую, поддакиваю преподавателям, вживаюсь в роль отличницы.
А вечером — переключаюсь. Костя просил помочь и с роликами вне конкурса. Соглашаюсь. И в нашей студии я уже профи: подбираю образы, счищаю тон с шеи, наклеиваю бороды, смешиваю кровь, спасаю реквизит суперклеем, глотаю кофе кружками.
Я — как две разные Эвы. Но ни та, ни другая — не расслабляется.
1 Ноября
Пока ролик был в продакшене, я могла наконец немного выдохнуть. Ни дедлайнов, ни студийных ссор, ни Яна с его взглядами. Только я, сигареты и бутылка джина в моей берлоге.
Даже дома я не даю рукам покоя.
На столе — кисти, палитра с мазками, еле живая чашка с холодным чаем и огромное полотно. Я начала новую работу. Двуликого демона.
Одна половина — почти ангельское лицо, нежное, мягкое. Вторая — резкая, искажённая, вся в тени и шрамах. Я пока не знаю, кто он. Но руки сами ведут кисть, красный смешивается с чёрным, а линии становятся всё резче.
Из чата узнаю — проблемы с сайтом голосований. Конкурс, говорят, выстрелил сильнее, чем ожидали. Слишком много трафика, серверы не выдерживают, люди жалуются, что не могут проголосовать.
Организаторы официально объявили: пауза. Пару недель на фиксы.
Отлично. Просто идеально.
Теперь у меня есть ещё больше времени, чтобы сойти с ума в своей мастерской.
Оставляю кисти — пусть сохнут, они уже и так все в чёрной гуаши, как мои мысли. Живот урчит грозно. Ну что ж, сегодня будет праздник живота — винегрет. По маминому фирменному рецепту!
Вылавливаю в кладовке уставшие, но ещё бодрые свёклу, морковку и картошку. Есть горошек, даже ещё одна баночка солёных огурцов нашлась. Великолепно.
Закидываю всё в кастрюлю, щедро кидаю соль, ставлю на огонь. Слушаю, как вода начинает потихоньку булькать — просто, по-домашнему, уютно. Как в старые добрые. Как на маминой кухне перед Новым годом.
Стук в дверь. Я подскакиваю на месте, чуть зацепив кастрюлю.
— Кто там? — кричу, прижимая полотенце к рукам.
— Костя! — звучит бодро с другой стороны.
Чё? Брови ползут вверх. Открываю.
Передо мной — Ян.
— Серьёзно? — начинаю, но он перебивает, спокойно:
— Ты бы меня не впустила.
Он прав. Я бы не впустила. И сейчас не особо хочу. Но дверь уже открыта, и запах винегрета тянется в коридор.
— Ты что-то готовишь? — интересуется, когда мы оба слышим шипение на плите.
— Чёрт! — срывается с губ, и я бегом лечу на кухню, едва не поскользнувшись на коврике.
Вода на плите уже шипит, крышка подпрыгивает от давления, а винегретная композиция грозит превратиться в суп апокалипсиса. Срываю кастрюлю с конфорки, обдаваясь паром, и, чертыхаясь, ставлю её в раковину.
— Ароматный апокалипсис, — раздаётся за спиной. Ян, конечно же, уже в квартире. Стоит, привалившись к косяку, и смотрит как ни в чём не бывало.
— Не входи с обувью! — бурчу, не оборачиваясь. — И чего тебе?
— Я хотел поговорить про твою работу в студии... ребята переживают, что ты уйдёшь с команды.
— Прям переживают? Менять участников правилами не запрещено. Я всё почитала, — становлюсь резать винегрет.
— Прям переживают, — подтверждает Ян, проходя чуть ближе. — Особенно Костя. Он сказал, что без твоего грима мы выглядим как детсадовская постановка.
— Ха, ну, хоть кто-то это заметил, — хмыкаю, пробуя салат на соль. — Но менять участников, как я уже говорила, не запрещено. Я правила читала. Я могу свалить хоть завтра, и никто мне слова не скажет.
— Но ты не хочешь свалить завтра, — спокойно отвечает он и смотрит прямо на меня. — Прошу тебя, вернись в полноценный график. Это очень
важно для меня.
Я замолкаю, ложка зависает над миской.
Я закатываю глаза.
— А мне какое дело, что для тебя важно?
Грубо? Да. Но разговоры в таком духе меня утомляют. Ян чувствует это, помогает мне с посудой, складывает грязные приборы в раковину, моет и складывает тарелки.
Это немного разряжает обстановку, будто бы мы вместе, а это обычная семейная сценка на кухне.
— Два года назад отец хотел, чтобы я поехал учиться за границу. Всё было расписано: университет, стажировка, партнёрство в его бизнесе.
— Звучит как классика, — тихо киваю.
— Ага. Только я отказался. — Он сказал, что я дерьмовый сын. Что я выбрал рабскую жизнь и дешёвую самодеятельность вместо будущего. Был скандал. Я съехал. С тех пор мы не общаемся.
Он поворачивается ко мне, вытирая руки.
— И теперь я в этом проекте. Потому что хочу показать — я не ошибся. Хочу, чтобы это сработало. И я очень не хочу, чтобы ты уходила.
Я не знаю, что сказать. Просто смотрю на него.
А он — на меня. Честно, без наигранности.
— Разве блогерство — это твоё? — спрашиваю я, щурясь, будто пытаюсь рассмотреть в нём что-то скрытое.
— А почему нет? — он не сразу встречает мой взгляд, ставит на сушилку тарелку, протерев её. — Это тоже творчество. И я в нём... ну, неплох.
Я фыркаю.
— Ты хочешь сказать, что мечтал об этом с детства? Монтажи, актёрское мастерство, розыгрыши, интеграции?
Он улыбается, чуть устало.
— Нет. Я хотел работать в рекламе. Делать что-то, что заставляет меня быть счастливым. Блог — просто платформа для дальнейшего старта.
— Чтобы собрать начальный капитал, ну и заодно показать себя. Как старт. Понимаешь, о чём я?
Он ставит очередную тарелку на сушилку, и я вдруг ловлю себя на мысли: он бы и вправду мог продать лысому шампунь с расчёской. Причём так убедительно, что тот ещё бы и спасибо сказал.
Я смотрю на него. На аккуратно закатанные рукава свитера, на руку, вытирающую стол, на лицо — сосредоточенное, чуть нахмуренное.
Чёрт... так уютно. От этих откровений про отца мне даже немного неловко. И сейчас мы будто не бывшие враги, не участники странного шоу с драмами. Не те, кто когда-то разрушили друг друга.
А просто...
Он и я. Вечер. Винегрет. И кухня, где пахнет чем-то домашним.
И в этот момент мне становится страшно.
Потому что вдруг очень хочется, чтобы этот вечер не заканчивался.
— Ладно, я понимаю и буду с вами до конца. Обещаю. Да и мне деньги тоже не помешают. Так что это не из-за тебя.
Он кивает и согревает меня улыбкой.
— Ты будешь? — я киваю на готовую большую миску с салатом.
— Извини, у меня нет времени. Ещё работа есть.
— В офисе? Уже поздновато...
— Я работаю переводчиком, так что кое-что беру на дом. Мне нужно идти, извини.
— Ладно...
Вот и закончился момент. Стоило мне только дать то, что ему нужно. Вздыхаю.
Он уже обувается, натягивает куртку, застёгивает молнию.
Я молча перекладываю салат в чистую пластиковую тару, кладу ложку, прикрываю крышкой.
И на выходе, когда он уже открывает дверь, протягиваю ему в руки.
— На.
Он удивлённо смотрит.
— Это что?
— Винегрет. Не отравишься.
— Ты всегда такая заботливая к врагам?
Я закатываю глаза.
— Просто не люблю выбрасывать еду.
— Понял, — усмехается он, — буду есть, думая, что это из жалости.
— Думай как хочешь, — фыркаю.
Он уже почти выходит, но вдруг поворачивает голову.
— Спасибо.
И уходит.
А я стою в дверях, смотрю на пустой коридор — и никак не могу понять, почему внутри так по-дурацки тепло.
Мда уж...
Насыпаю себе тарелку винегрета, стучу ложкой по краю и бреду в комнату. Сажусь прямо на пол, поджав одну ногу, в другой — миска. Пялюсь на недописанный холст. Двуликий демон смотрит на меня пустыми глазницами. Один глаз — будто ангельское пристанище, другой — будто
портал в ад.
— Ну и что ты хочешь мне сказать, дружок?
Ответ, как всегда, — нет.
5 Ноября
Являюсь в универ. Муха ловит меня в коридоре между парами. Я на автомате тянусь к наушникам — в надежде прикинуться «не слышу, не вижу», но поздно.
— Эва, — голос Мухи
звучит, будто скребёт по стеклу. — Пять минут. Кабинет.
Я киваю, як добропорядочный злодей, и плетусь за ним.
В кабинете пахнет кофейной гущей и терпкими бумагами. Валерий Петрович берёт в руки моё досье, театрально вздыхает и, как будто говорит не мне, а в пространство:
— Ты, Эва, у нас талант. Это ясно. Но ты же понимаешь — художественная академия не приют для душевных бурь. Здесь нужна дисциплина.
Я ловлю себя на мысли, что уже устала от всех этих «талантов». От похвалы сквозь прищур. Вчера Ян, сегодня этот...
От фразы: «Ты способная, но...»
— Я понимаю, — выдыхаю. — Постараюсь вернуть ритм. Просто были... обстоятельства.
Он смотрит поверх очков. — Постарайся, Эва. Потому что если ты слетишь со стипендии — тебя уже ничего не удержит от полёта в неизвестность. Столько пропусков — дальше только вылет! А я не хочу тебя терять как художника. Ты мне дорога.
Я смотрю на Муху и моргаю. Один раз. Второй. Странный мужик.
— Я вас поняла и буду исправляться. Это всё? — спрашиваю я осторожно, как будто за углом меня ждёт вторая часть выговора.
— Всё, — он кивает, складывая руки на столе. — Можешь идти.
Я выхожу, будто из парилки. За дверью щёлкаю пальцами в воздух: не сон ли это был. Нет, вроде не сплю. Просто... реально странный этот дядька. Строгий, но, похоже, не совсем черствый. И я действительно отделалась предупреждением.
Захожу в аудиторию. Воздух тут пахнет мокрой акварелью, бумагой и чем-то мучным — кто-то явно принёс булку в портфеле. Моя любимая затхлость художки, как обнимашки старого пледа.
Олесь зевает прямо над планшетом, в наушниках. Мира грызёт карандаш и что-то правит в своём наброске. Мира уже на месте, машет мне,
будто сто лет не виделись:
— О, наша пропажа вернулась!
— Да-да, — я плюхаюсь рядом. — Можно табличку: «не трогать, восстанавливается».
— Ага, — кивает Олесь, — как батарея на солнце: тихо лежит, но вроде тёплая.
Смотрю на Киру — та явно опять чем-то недовольна. Лицо спокойное, но глаза бегают. Пытается казаться занятой, но её кисть зависла над листом, а губы чуть поджаты.
— Чего такая деловая? — тихо спрашиваю, наклоняясь к ней.
— Да так... — отмахивается. — Просто думаю, как сделать фон не унылым.
— Угу, — фыркаю. — И совсем ни при чём тут телефон, который тысячу раз в минуту вибрирует?
Она закатывает глаза:
— Ну прости, у меня тоже есть личная жизнь, если ты не против.
— Как романтично, — бурчу я, возвращаясь к своему планшету. Но взгляд то и дело соскальзывает обратно. Что-то у неё на уме. И явно не пейзаж.
Олесь и Мира, конечно, всё просекли. Про нашу ссору. Они не идиоты. Ведут себя аккуратно — как будто ходят по льду, который может треснуть от кривого взгляда.
— У нас предложение, — говорит Мира после пары, присаживаясь на край моего стола. — Сегодня бар. Наш старый, уютный, с музыкой. Нам всем нужно... ну, разрядиться.
— И немного напиться, — добавляет Олесь, подмигивая.
— А как же наша Королева Тишины? — Кира, слыша это, нарочито не поднимает глаз.
— Возьмём с собой. Заставим веселиться. Даже если придётся тягать на руках, — говорит Мира и хлопает меня по плечу.
Я закатываю глаза, но внутри щёлкает: может, правда стоит? Пора уже вынырнуть из-под одеяла и попробовать помириться. Хотя не думаю, что всё будет так просто.
В баре поначалу всё, правда, как в плохой пьесе: мы сидим, пьём пиво, ковыряем закуски и обмениваемся репликами, будто случайные попутчики. Вопросы ни о чём, паузы слишком длинные, смех — вежливый. Мира лениво листает меню, Олесь комментирует плейлист, Кира делает вид, что залипла в телефон.
— Ну чё, как жизнь? — спрашивает Олесь, и даже он звучит, как будто делает одолжение.
— Как говно, — честно говорю я, и отпиваю из бокала.
Все фыркают, наконец-то честно.
— О, начинается! — Мира поднимает бокал. — За то, чтобы жизнь хотя бы иногда была не говном!
— За то, чтобы мы хоть иногда были не мудаками, — добавляет Олесь.
— А я... за то, чтобы никто не умирал от передоза драмой, — говорит Кира и кидает в меня салфеткой.
Я улыбаюсь, не злюсь.
И с этого момента — уже не так неловко. Начинает что-то клеиться. Как старая пластинка, что скрипнула, но всё-таки заиграла.
Я выпиваю пиво, и это меня ещё больше расслабляет. Ребята рассказывают о своих походах на выставки и халтуру. Они не донимают меня вопросами, стараются понять моё состояние без слов.
И мне становится досадно, что я не могу поделиться тем, что внутри. А они не могут толком понять, что со мной происходит. Это как стеклянная стена. Мы видим друг друга, слышим, но не ощущаем близости.
Смотрю на дно своего бокала и слушаю, как Олесь с Мирой решили выбраться на какой-то концерт. И как они там здорово погуляли. Понятно, где они пропадали...
Я качаю головой, будто с укором, но без злости. Просто... наблюдаю. Они рассказывают, как на том концерте было: шум, свет, какой-то псих с розовой гитарой, горячий сидр в пластиковых стаканах. Мира говорит, что чуть не ослепла от софитов, Олесь шутит, что оглох от её визга.
А я смотрю на них — счастливых, лёгких, искренне радующихся какой-то мелочи. И мне вдруг становится ещё более горько. Не от зависти — от контраста.
Я допиваю остатки пива. Оно уже тёплое, чуть горчит.
— Вы молодцы, что выбрались, — говорю. Голос у меня нормальный, не дрожит. Я стараюсь.
Они кивают. Мира тянет руку, сжимает мою пальцами — легко, ненавязчиво. Без слов.
И этого жеста мне почему-то хватает, чтобы не свалиться обратно в темноту.
— Такие счастливые, — улыбаюсь я, смотря на Олеся и Миру. Их взаимные взгляды, эти случайные прикосновения, вспышки тепла между ними
— Всё настоящее. Настолько, что даже у меня внутри что-то дрожит.
— Ну а ты? — поворачиваюсь к Кире. — Может, наконец, поделишься, что там у вас с Костей?
Она тут же делает драматичную паузу, откидывается на спинку стула, хватаясь за сердце, как оперная дива, и театрально выдыхает:
— У-у-у, детка, это такая история...
— Не выкручивайся! — поддеваю я. — Мы тоже хотим романтичных подробностей. Или хотя бы скандальных.
Кира пьяно улыбается, в глазах огоньки и горечь.
— Я расскажу, — обещает, — но только если ты потом тоже всё выложишь. Про Яна.
— Ну ё-моё... — я мну салфетку, закатываю глаза. — Ладно. Но только если это останется внутри бара.
— Клянусь кистями Моны Лизы, — говорит Кира, ставя руку на грудь.
Мира и Олесь захихикали.
Кира допивает остатки коктейля, ставит бокал на стол и, откидываясь на спинку стула, запускает пальцы в волосы.
— Короче. Всё началось, когда он попросил меня помочь с раскадровкой одной сцены. Ну я пришла... одна, в студии темно, только лампа светит, он такой сосредоточенный, рисует и... блин, так смотрит. Я реально почувствовала себя героиней какого-то фильма.
Мира закатывает глаза:
— Классика. Свет, тени, страсть и он в свитшоте.
— Нет, серьёзно! — смеётся Кира. — Он такой: «Мне сложно без тебя. Поможешь?». — Ну естественно я помогла! И от этих его комплиментов, какой я классный спец, и что без меня не будет команды. Да я чуть не растеклась по креслу. А потом, когда закончили — вот так просто — берёт мою руку и говорит, что ему со мной спокойно. И вот... всё. Но я не знаю, что между нами конкретно. Потому что он вроде со мной, а вроде постоянно на каких-то тусовках с бабами и пацанами. Говорит, это деловые встречи, просто такая традиция. Он же не дядька в костюме, чтобы в офисе важные дела решать. А я хочу верить, но сложно терпеть всех этих... что возле него.
— Ого, — тяну я. — А он тебе в чувствах признался? Или как?
Кира мнётся:
— Ну... почти. Он не из тех, кто говорит напрямую. Но знаешь, когда человек смотрит на тебя как на уютный плед в лютый холод — ты всё понимаешь. Вот и я поняла.
— Ты влюблена? — спрашивает Мира.
Кира улыбается, уже мягко:
— Думаю, да. И мне с ним хорошо. Без напряга. Без игр.
Я сжимаю бокал в руке, грею пальцами стекло. Радуюсь за неё. Правда. Но где-то в глубине что-то шевелится. Может, зависть. Может... тоска.
Как-то всё безобидно, даже слишком.
— Так он тебе и не предложил вообще ничего? Ну, официально? — я требую подробностей и лыблюсь как дурында.
Кира крутит в пальцах соломинку от коктейля и делает вид, будто это самый скучный вопрос в мире.
— Ну... вроде как-то спрашивал, вместе ли мы. А потом мы поссорились. Но вроде я тогда согласилась, и мы вместе. Но и, короче, всё сложно, — тянет она, глядя вбок. — То есть, он сказал, что я ему нравлюсь, я сказала, что он мне тоже. И мы тогда поцеловались. Дважды. Один раз трезвые. Это считается?
— Считается! — Олесь и Мира в унисон, причём Мира уже хлопает в ладоши.
— Поздравляем, — усмехаюсь я. — Это же твоя первая более менее нормальная история без "он просто ушёл в рейс и не вернулся".
— Эй! — смеётся Кира, — У меня была и нормальная!
— У тебя был гитарист с аллергией на отношения, бармен-фотограф и ещё кто-то, кто жил с мамой и котом-агрессором.
— Ну вот, теперь блогер. Продвигаемся! — гордо говорит она и чокается с Мирой.
Мы все смеёмся. Лёгкость возвращается.
Я мимовольно про себя тихонько сравниваю наши истории. И в сравнении с этими лёгкими попытками построить отношения — без приказов и унижения — мой первый любовный опыт кажется драматичной чернюшней какой-то.
Кидаю взгляд в окно — там холодный дождь барабанит. Символично.
Когда очередь доходит до меня, я ломаюсь. И правда, после рассказа Киры моя история кажется жутким кошмаром 18+, со всеми ограничениями, что только можно.
— Ну, Эв, твоя очередь, — подмигивает Олесь, — только не увиливай.
— Да, — Кира прищуривается. — Мы тут душу вывернули.
Я делаю большой глоток пива. Не помогает.
— Моя история... — начинаю я, потом замираю. — Моя история — это как если бы кто-то написал фанфик по триллеру и добавил туда любовную линию, а потом забыл удалить сцены с пытками.
— О-о-о, интрига, — шепчет Мира.
— Ну серьёзно. Там всё было: романтика, драма, предательство, месть, поцелуи, психоз, и снова поцелуи...
— Жесть, — хмурится Олесь. — Это ты про Яна?
— Ага.
— Подожди... тот Ян? Из съёмочной команды?
— Тот самый.
Я смотрю на их лица — на смену веселью приходит осторожное внимание.
— Короче, — выдыхаю я, — мы когда-то были вместе. В лицее. Всё было сложно. Очень. И мы оба сделали много дерьма. А потом расстались.
Жёстко. С криками. С болью. А теперь... он снова рядом. На расстоянии вытянутой руки. И я не знаю, что с этим делать.
— Блядь... — шепчет Кира. — Эва...
— Не надо жалости, — поднимаю руку. — Я не в тлене. Просто... иногда, после такого, не хочется рассказывать свою историю. Особенно когда рядом сидит счастливая парочка и девчушка, которую просто любят. Моя версия — это "не повторяйте дома".
Мы молчим.
Затем Мира прищуривается, опирается локтями о стол и чуть наклоняется ко мне:
— Ты что, серьёзно думаешь, я на это кивну и скажу "ну окей"? — голос у неё мягкий, но въедливый. — Ты выдала тизер к фильму, а я хочу знать, что там в середине.
— Да ну, — мямлю я, — там не интересно, просто больно...
— Тем более. — Кира ловит мой взгляд. — Я видела, как ты в гримёрке сидела после тех съёмок. И как Ян на тебя смотрит — тоже видела. Так что, или ты выкладываешь больше, или я лезу сама и фантазирую. И предупреждаю: у меня очень богатое воображение.
— Не сомневаюсь, — фыркаю я и зарываюсь в капюшон. — Ладно... но если я начну, вы точно не будете смотреть на меня так же.
— Я уже не смотрю, — заявляет Кира. — Я давно в режиме: "моя подруга — магистр катастроф". Так что давай, удиви.
Я залипаю в край стакана и понимаю — отступать уже некуда. Ну окей. Сейчас расскажу, как я по пьяни дерзила и он меня чуть не изнасиловал, как вся школа меня унижала, как он меня влюбил и сломал, про Париж, про Илью и побои. Черт, Илья...
Сердце с болью пропустило удар. Вспомнилось моё предательство. Эту часть сократим.
— Ладно, — вздыхаю. — Только пиво мне ещё одно, и всё будет.
Официант приносит пиво, закуски, и ставит заказанные Кирой шоты на стол. Я молча беру один... потом второй — и заливаю их подряд, как будто глотаю две таблетки от всего сразу. Просто — хлоп, хлоп. Затем хватаю кусок кальмара, жую... и выдыхаю в потолок:
— Ух...
Получается громко. С чувством. Со всей болью бытия.
— Эва... ты в порядке? — Олесь в шоке от подготовки.
— Никогда лучше, — ухмыляюсь я, хватая ещё один кальмар. — Хотели подробностей? Ну тогда слушайте.
...
... Рано утром, чувствуя тяжесть предстоящего дня, я отправляюсь в школу. Переезды с родителями стали настоящим кошмаром. Я не просила их устраивать мне такую жизнь — не мечтала о постоянных перемещениях. Всё, что я хочу, — это стабильность, друзья и возможность сосредоточиться на учёбе...
...
И дальше вываливаю им всё, что происходило в первой части нашей истории: про лицей, Яна, ошейник, унижения, Илью и медленное погружение во тьму, а затем глоток свежего воздуха после мести.
Между друзьями повисла гробовая тишина.
Мой рассказ занял где-то часа два. Друзья слушали меня с открытыми ртами. Кажется, даже официант тоже приобщился. Мы делали короткие перерывы на туалет, но я говорила почти без остановки.
— Ну вот, теперь вы всё знаете... — Меня уже развезло, и я перешла с алкоголя на водичку.
Олесь первый нарушает тишину:
— Эм... ты... ты серьёзно?.. — Он откидывается на спинку дивана, будто пытается вдохнуть всё, что только что услышал. — Это... капец. Это ж сериал какой-то.
— Реально трэш-драма с рейтингом 18+, — бурчит Мира, но уже не с упрёком, а с восхищением. — Ты вытащила это одна и не сошла с ума?
— Спорный вопрос, — хмыкаю я, прикладываясь к стакану с водой.
Кира сидит притихшая, гладит мою руку под столом. Глаза её блестят — то ли от алкоголя, то ли от эмоций.
— Эв... — выдыхает она. — Прости, что я тогда наорала в гримёрке. Я просто... не знала.
— Никто не знал, — перебиваю я мягко. — Я и не хотела, чтобы знали.
Пауза. Все переваривают.
— Я так горжусь тобой, — вдруг говорит Мира. — Ты могла сломаться, но вместо этого сняла ролики, прошла кастинг, держишь блог, учишься, гримируешь... И ещё успеваешь быть загадочной и охренительно стильной. Ты супергеройка.
— Пожалуйста, без плаща и трико, — фыркаю я, — максимум — халат и бигуди.
Смех облегчённо прокатывается по столику.
Олесь поднимает бокал:
— За Эву. Чтобы в жизни её было больше любви, чем крови.
Мы неуклюже обнимаемся и чокаемся. И я впервые за долгое время чувствую не только поддержку... а и глубокое понимание. Моя стая — со мной. И Кира теперь снова мой союзник, и это главное!
Мы делаем перерыв и курим. А когда все возвращаются — кто с чистыми руками, кто с обновлённым макияжем, кто с новой порцией пива — никто не возвращается к теме «того самого». Это ценно.
Никаких щипающих за душу «А ты его всё ещё...?», никакого «Вы теперь вместе?», «А что дальше?». Только подмигивания, тосты, шутки, хруст кальмаров и стук бокалов.
— Ладно, — протягивает Кира, устраиваясь поудобнее, — вернёмся к искусству. Кто идёт в пятницу на ту выставку? Там обещают кучу абсурда и одну голую бабку из воска.
— Только если она будет в акварельной технике, — хмыкает Олесь.
— Только если она будет мне по колено, — добавляет Мира.
И всё — тема переключена. Легко, тонко, по-дружески.
20 Ноября
Я наконец-то вплетаюсь в ноябрь. Возвращаюсь в обычный ритм: пары, кисти, грим, видео для канала. Режим «я — человек» снова активен. Активно занимаюсь универом и своими пропусками. Муха вроде доволен.
С ребятами у нас свой тур по арт-просторам города. В пятницу идём на одну выставку, у Олеся с Мирой уже есть внутренние ставки — «сколько экспонатов будут с голыми телами». Мы стоим возле скульптуры, что напоминает расплавленный чайник на каблуках, и обсуждаем — концепт это или просто кто-то пошутил над руками скульптора. После выставки — барчик. Но я не пью, довольствуюсь соком и дискуссиями про увиденное.
После культурного обмена зависаем у меня на кухне — кто-то сидит с ногами на стуле, кто-то прихлёбывает чай из кружки, в которой недавно хранились кисти. Разговариваем о будущем, планах, проектах. Мира зачитывает отрывки из своей дипломной работы, Олесь шутит, что с таким текстом она либо получит грант, либо пожизненный бан в академии. Кира плетёт гирлянду из фантиков на подоконнике и говорит, что это тоже инсталляция. Я киваю — пусть будет инсталляция.
Иногда мы играем в «Диксит», иногда просто молчим вместе под лоуфай. Осень выдалась серая, ломкая, влажная. Но в ней есть что-то уютное, почти домашнее. Как старое пальто, которое идеально садится по фигуре.
Я снова рисую. Не для оценок, не для конкурса, не для блога — просто потому что руки просят. Иногда получается ерунда, иногда — что-то, от чего откликается в груди. Я не верю в музу, но верю в моменты. И в людей, с которыми эти моменты чувствуются по-настоящему.
Общение с друзьями исцеляет меня. И не требует ничего взамен. Окончательный штрих — приключения на фесте.
В самом начале декабря мы с ребятами сорвались в соседний город — поехали на двухдневный фестиваль современного искусства «Неуловимое». Нас позвала Мира, у неё там знакомый куратор, и она, как почти дипломница, выпросила нам бесплатные билеты.
Ехали в поезде — старом, ледяном, но весёлом. Олесь сразу разлил чай из забытых кем-то пакетиков, Кира фотографировала каждую деталь, даже наши ноги в разноцветных носках. Я лежала на верхней полке и слушала, как Мира зачитывает афишу фестиваля вслух, превращая каждый пункт в маленький перформанс.
Нас поселили в хостеле — комната на пятерых, матрасы как пенопласт, но мы были в восторге. Гуляли по городским улочкам в пуховиках, пили кофе из картонных стаканчиков, обсуждали инсталляции, которые выглядели как случайно забытый строительный мусор.
На самом фестивале было много странного: комната тишины, где нужно было молчать час; монолог в темноте, доносившийся из унитаза; картины, которые надо было нюхать. Но что-то в этом зацепило. Мы спорили до ночи. Я даже сделала пометки для блога — может, потом сделаю безумный мейк.
Эти дни стали паузой. Будто кто-то нажал на стоп. И мы были — без ролей, без драмы. Лучшие друзья, которым не надо ничего объяснять, даже в тишине галереи.
8 Декабря
Наконец-то организаторы конкурса закончили все свои танцы с бубнами — сайт заработал. Новый, бодрый, с голосовалкой, анимациями и кучей прибамбасов. Добавили опцию «донатов» — зрители могут не только голосовать, но и кидать копеечку любимым командам. Мол, хочешь, чтобы ребята взяли золочёную швабру для следующего скетча? Поддержи!
Но пока никто не снимает. Все ждут финального брифа — вдруг организаторы добавят новые условия. Зато наш счёт растёт. Банка с донатами пухнет, как тесто на дрожжах. И в голове начинает рождаться идея... что если сделать что-то совершенно безумное? Мегафинал. Ролик, который снесёт крышу.
Но это потом. Пока — выжидаем.
9 Декабря
Собираемся в студии. Тут, как всегда, оживлённо: кто-то монтирует, кто-то тащит свет, кто-то спорит, что смешнее — носки с бананами или носки с черепами. Команда Кости не останавливалась ни на день — основной канал продолжал жить своей жизнью. Я тоже иногда подключалась. Подъезжала на пару часов, делала грим, фоткала процесс для своего блога, получала отметку и забирала свою заслуженную печеньку. Справедливая сделка, я считаю.
Сегодня повод серьёзнее. Нам наконец-то скинули финальный бриф.
А точнее... его отсутствие.
«Финальный ролик. До 5 минут. Любая тематика. Бюджет — без ограничений в районе нашей "банки" (ну и в рамках разумного, конечно). Наша задача — удивить».
Мы зависаем в переговорке. Мозговой штурм — в разгаре. Каждый наваливает идеи, перебивая друг друга.
— Давайте клип! Прям как в клипах 2010-х, с блёстками и нелепыми танцами! — кидает Влад.
— Мюзикл, но про новогодних тараканов в общаге! — подкидывает Лена.
— Постапокалипсис. Все вымерли. Осталась только Снегурка, что хочет на море! — мечтательно тянет Костя.
Я молчу. Сижу в углу, потягиваю кофе и наблюдаю. Идеи сыпятся как попкорн в микроволновке — горячо, быстро, не всегда съедобно. Ясно одно — тематика новогодняя.
И пока они спорят, у меня в голове вдруг щёлкает. Мы можем... всё. Значит, можно достать из себя самое настоящее — воспоминания о детстве. Это самое дорогое, что есть у меня, и, уверена, у многих других людей.
— А может, — лениво начинаю я, отрываясь от кружки, — сделаем сюжет типа старой телепередачи? Ну, как те, что шли по ТВ в детстве. Репортаж. Обзор зимнего парка развлечений.
В комнате воцаряется тишина.
— Ударим по ностальгии, — продолжаю. — Снимем всё в стиле 90-х или начала нулевых. Даже ведущего сделаем в пиджаке с лейблом "телеканал РОМАНТИК" или как его там. Будто бы "репортаж с места событий". А сам парк развлечений — построим сами.
Ретро-качельки, тир, каток из пластика, розыгрыши, ватрушки, эскимо, всякие ярмарочные штучки.
— С блёстками и аляповатой графикой! — подхватывает Кира. — И заставка такая, знаете, где всё мигает и громкая музыка! Я могу даже титры нарисовать от руки!
— Да-да, и переходы, как в старом PowerPoint! — смеётся Влад.
— Гениально. Это будет не просто ностальгия, а настоящий винтажный аттракцион! Мы срежиссируем "праздник, которого не было, но все о нём мечтали".
Я улыбаюсь. Внутри тепло. Кажется, это действительно хорошая идея.
— Как раз к Новому году... — негромко добавляет Ян из своего угла.
Все оборачиваются. Он до этого сидел тихо, ковырял в планшете раскадровку. А теперь смотрит прямо, серьёзно, но без пафоса.
— Эта тема зайдёт. У всех в декабре срывает крышу от воспоминаний. Ностальгия продаётся лучше, чем счастье, — пожимает плечами. — А у нас ещё и формат позволяет: можно напихать отсылок, мемов, даже музыкальных вставок.
— Ян, ты в ударе! — хлопает по столу Костя. — И ты, Эва... вот оно. Это оно.
— Слоган придумаем? — поднимает руку Кира, уже листая в блокноте. — "Старое — это новое новое"?
— Или "Где зима по ГОСТу и счастье в сахарной вате", — подкидываю я, криво усмехнувшись.
— Над этим ещё поработаем, — добавляет Ника.
И понеслааааась!
Мы как с цепи сорвались. Чат взрывается сообщениями, доска в студии покрывается стрелками и стикерами, кто-то звонит, кто-то орёт, Кира уже находит какие-то ёлочные гирлянды по скидке, Влад гоняет между студией и прокатом света, а Костя на взводе:
— Нам нужно разрешение от ТЦ, зонирование, охрана, прокат павильонов! Это вам не просто «купите розы, но не с шипами»!
— А парк? Кто займётся оформлением? — кричит кто-то.
— Эм, я? — поднимает руку Кира с видом жертвы.
— И я, — бурчу я, — видимо, мне опять достанется самый дикий реквизит.
— У нас неделя, — кидает Ян, сжав челюсть. — Семь дней на то, чтобы построить целый мир.
Я смотрю на него, на всех. Паника? Ага. Но где-то глубоко... это кайф. Настоящий. Мы играем по-крупному.
Финал был на носу, и мы горели, как гирлянды на распродаже. Буквально. Костя — как генерал на предвоенном брифинге — раздал задачи, и понеслось. Мы разбежались по всему городу. И если кто-то видел группу студентов, тащащих трёхметрового снеговика на скейтборде — да, это были мы.
Кира с Леной нашли магазин с распродажей ёлочных игрушек, и купили столько, что пришлось везти три рейса. Ян отрыл на чердаке у соседа тележку, с которой в 90-х продавали мороженое, и теперь это была «Снежная лавка у Деда Льда».
Влад и Ника нашли где-то списанные манекены и превратили их в ледяных гномов — я потом полвечера вырезала им бороды из ваты и лаком приклеивала снег.
Ещё Ян придумал детское развлечение — ледяные качели. Он хотел, чтобы они выглядели, будто покрыты инеем, и когда на них садишься, отовсюду сыпался бы «снежок». Мы колдовали над этим двое суток. Струйный клей, соль, серебристый лак и пластиковая бахрома. Вышло, как в новогоднем сне: качели звенят, искрятся, а сидеть на них — холодно, весело и красиво.
Павильон ТЦ... Ох. Десять рук, двадцать банок с краской, километр мишуры и неделя на грани нервного срыва. Но вуаля: всё, как из доброй советской передачи. Снег — искусственный, зато искренний. Лавочки с карамелью, стенды с карикатурными Дедами Морозами и даже сцена с аркой из гирлянд.
Я... я почти не спала. Днём я разрисовывала щиты, клеила иней на декорации, готовила безопасный для детей клей, ругалась с Костей из-за размеров звёзд на баннере. Ночью — сидела у себя дома, дорисовывая детали, дорабатывая эскизы, проверяя, чтобы на каждой снежинке было своё место.
Мы пахали. Мы горели.
И наш парк — ожил.
14 Декабря
Вечером мы с Яном наконец-то довезли последние две коробки с искусственным снегом. Нашли это счастье в закромах какого-то склада стройматериалов на другом конце города — там, где, кажется, даже Wi-Fi умирает в тоске. Веселуха была та ещё: две огромные коробки, пластиковые ручки врезаются в пальцы, автобус трясёт, как на отжиме, Ян бубнит, что можно было вызвать такси, а я — что деньги надо беречь: у нас ещё не весь реквизит куплен.
— А давай ты скажешь, что это трупы, — шепчу, когда водитель бросает на нас подозрительный взгляд.
— Поздно. Я уже сказал, что везём снег, — фыркает Ян. — Хотя с тобой трупы, конечно, было бы правдоподобнее.
— Ой, всё, — огрызаюсь я и задвигаю коробку в угол, подальше от шумной тётки.
— Никто её не украдёт, — усмехается он, берётся за поручень и будто невзначай заслоняет меня от толпы.
Автобус набивается до отказа. Люди прижимают нас друг к другу, и я почти утыкаюсь носом в его пальто. От ткани пахнет знакомыми духами и холодом — как от свежевыстиранного шарфа. На плечах — чуть блёсток, наверное, от снега.
— Ты, как всегда, блистаешь, — хихикаю, поднимая на него взгляд.
Он серьёзен. И когда наши глаза встречаются, я тоже перестаю улыбаться. Щёки начинают гореть, дыхание сбивается, и от резкого толчка локон падает мне на лицо.
Ян смотрит внимательно. Его рука тянется — и медленно, почти ласково, заправляет прядь за ухо. Пальцы задерживаются на мгновение у виска. Мне становится... тепло. Жарко. Внутри всё стягивает мягким узлом.
Он молчит, но в глазах — то самое. Чуть улыбается краем рта, а потом медленно наклоняется к моему уху и, почти касаясь губами:
— Наша остановка. Идём.
Я моргаю, возвращаясь из воздуха между нами, и, правда — уже наша. Автобус тормозит, двери шипят. А я всё ещё стою, будто заколдованная.
К концу поездки мы оба выглядим как два снежных гнома с мукой на штанах. Но вот мы и на месте. Пустой павильон торгового центра встречает нас привычным сквозняком, запахом пыли да кофе из соседнего стенда. Но нам тут уютно — уже почти всё готово, наш маленький новогодний парк становится реальностью.
Ставим коробки в угол, Ян вздыхает:
— Знаешь, даже если нас не выберут — я не жалею.
— Не начинай. Выберут. У нас обледенелые качели, тележка с мороженым и пушка со снегом. Если это не победа — то я не знаю, что.
Он улыбается. А я понимаю — этот вечер запомнится.
Я присаживаюсь на корточки, тяну на себя крышку коробки — и сразу в лицо летит хлопьями искусственный снег. Пахнет странно: смесь клея, пластиковых опилок и, почему-то, сладкой ваты. Ну хоть не тухляком. Заглядываю внутрь — целая гора белого чуда, мягкого, как пена для бритья.
— Ну что, готова к мини-метели? — бурчит Ян, возясь в углу с аниматронным оленёнком, который пока что выглядит как жуткий пережиток девяностых.
— А он точно не оживёт ночью и не пойдёт нас душить? — я киваю на оленя, тот скрипит, будто вздыхает.
— Только если ты его не будешь кормить после полуночи, — ухмыляется Ян, подтыкая крохотный кабель к корпусу.
Я улыбаюсь. Внутри — тепло. Пальцы уже щекочет от предвкушения, как этот зал наполнится смехом, хлопьями снега и светом гирлянд. Я вытаскиваю пару пригоршней снега и начинаю его распушать, бросая хлопья по полу. Рядом трескает старая колонка — в ней оживает олень, мотает головой и издаёт неуверенное «бе-бе».
— Ну всё, наша зимняя сказка оживает. — Ян прислоняется к стенке, смотрит на меня.
— Осталось только чудо. — Я подкидываю в воздух горсть снега.
Хлопья медленно оседают, и на секунду в воздухе всё замирает.
Пробую слепить что-то на подобии снежка. Выходит странный комок, но я бросаю его в Яна.
Комок летит по дуге и попадает Яну прямо в плечо. Он поднимает бровь, отряхивается — и делает вид, что ничего не было.
— Интересный жест благодарности за доставку, — сухо замечает он, но уголок губ дёргается.
— Это был дружеский снежок, — я вытягиваю спину, гордо глядя на него. — Считай, открыла сезон.
Он молча нагибается до коробки, прикидывает в руках комок побольше, взвешивает его с убийственно серьёзным лицом.
— Ян... — я пячусь. — Ян, это угроза. Я зафиксирую.
— Это возмездие, — и в следующий момент я ловлю в грудь мягкий, но точный снежный удар.
Я задыхаюсь от смеха, хватаю новый комок — и начинается полуспортивная снежная бойня прямо посреди павильона. Всё как в детстве: визги, укрытия из коробок, слипшиеся комки снега в волосах и на куртке.
Мы оба смеёмся, задохнувшись от этой глупости. И на секунду — только на секунду — всё становится таким простым. Как будто между нами не было ни драмы, ни крови, ни боли. Только снег и дыхание в унисон.
Ян валит меня в «кучегур» — прямо в центр пушистой, хрустящей на ощупь горки искусственного снега. Специально сделанная зона, где дети потом будут падать на спину и лепить ангелов. Но сейчас тут никаких ангелов. Только мой демон — и я.
— Отпусти, придурок! — выдыхаю, отпихиваясь, но слабо. Смех путается с дыханием, руки соскальзывают с его куртки. Он нависает надо мной,
держит мои запястья одной рукой, а второй опирается в снег рядом с моим лицом.
Он слишком близко. Слишком. Глаза — темнее обычного, дыхание — горячее. Я чувствую, как у меня перехватывает грудь, а в животе что-то переворачивается, будто внутри запустили дурацкую цепь из фейерверков.
Он медленно поднимается, отпускает мои руки, и на лице — вдруг совсем не Ян из прошлых сцен, а какой-то... мальчишка. С мягкой, почти детской улыбкой. Без привычной маски, без напряжения. Улыбается. И протягивает мне руку.
— Давай, вставай, снежная королева.
Я хватаюсь за его ладонь. Он легко подтягивает меня, и, пока я выпрямляюсь, нежно стряхивает с моего плеча прилипшие к волосам блёстки. А потом с щек. А потом с носа.
— Всё, готова к выходу в свет, — хмыкает он, будто ничего и не было.
А у меня всё ещё сердце колотится, как сумасшедшее.
15 Декабря
В день Х мой организм меня подводит. Просыпаюсь с дикой головной болью и больным горлом. Из носа течёт — всё как надо. А сегодня день съёмок. Набираю уже знакомый номер. Достался в процессе организации последнего видео.
— Блин, Ян, я заболела...
— Я знаю, — простодушно.
— Откуда?
— У тебя был болезненный румянец вчера и лёгкая температура.
Вот уж доктор Хаус. Я хмыкаю.
— Но я приеду сегодня, обещаю. Просто скажи, к какому времени нужен грим, и я приеду.
— Нет, не приедешь, — голос у Яна спокойный, но твёрдый.
— Что? — я сажусь в кровати, кашляю. — Ян, я обещала. Мне только сделать грим, я потом сразу уеду.
— Эва, — перебивает он. — Ты вчера уже едва стояла на ногах вечером. Если приедешь — только усугубишь. Мы справимся. Серьёзно.
— Но...
— Отдыхай. Я всё улажу. С меня — грим и отчёт в чат. С тебя — чай с лимоном и тёплые носки.
Меня подкупает эта забота, но я уже осторожна. Несмотря на тепло внутри, я на это не поведусь. Опять не поведусь! Угу.
— Эва, — снова его голос, мягче, — пожалуйста. Просто сегодня побудь не героем. Побудь человеком.
Я молча клацаю «завершить вызов». Смотрю на телефон. А потом — действительно — иду ставить чайник, замешивая терафлю из того пакета, что он принёс в прошлый раз.
Еле передвигаюсь и пытаюсь воскресить себя всем, чем только можно. Я не могу снова оставить их без грима. Хоть Ян в роли репортёра и без макияжа всех покорит на повал, но будут же и другие персонажи. Лена будет Снегурочкой, Костя — Дедом Морозом... Кутаюсь в балахоны, пряча свой озноб, капюшон на грязные волосы, надеваю маску, чтобы не заразить ребят — и поехали. Зимняя сказка в разгаре! Оказывается, Костя запускал рекламу, и народу — тьма. То, что нужно для ролика! Ян будет брать интервью у детишек, ставя им каверзные вопросы.
На улице мороз пробирает до костей, а тут, внутри торгового центра, кипит жизнь. Зал с ярмаркой пульсирует огнями, детским смехом и запахами сладкой ваты. Я стою у входа, кутаюсь в капюшон и маску, выгляжу как гоблин на больничном — но всё равно иду. Потому что не могу иначе.
Костя в костюме Деда Мороза носится как заведённый, проверяя камеры и направление света. Лена — настоящая Снегурочка с ресницами в блёстках и меховыми ушками на шапке. Клеит нашего «репортёра» безбожно и... безрезультатно.
Кира уже клеит накладные реснички какому-то ребёнку, Влад матерится на блёстки внутри павильона — техника отказывается работать в условиях зимней сказки.
Я хватаю Яна за куртку у гримёрки, тот как раз спорит с Никой по поводу текста.
— Эва? Ты чего тут? — в его голосе смесь удивления и тихой тревоги.
— Пришла. Красить, — сиплю я и качаю головой, не позволяя возражений.
Он открывает рот, чтобы что-то сказать, но потом просто кивает. Помогает снять рюкзак, ведёт к столу.
— Только одно условие, — шепчет он, нагибаясь ближе. — Ты покрасишь всех, а потом — домой. Без геройства. Договорились?
Я вскидываю брови над маской и шепчу:
— Договорились, доктор Хаус. Только если чай с мёдом принесёшь.
— Будет тебе и чай, и мёд. И плед, если понадобится.
Он улыбается и уходит, а я открываю кейс с косметикой. Работа начинается.
Я сижу в своём гримёрном закутке — он как капсула времени, где всё на своих местах: кисточки стоят по росту, спонжи ровными рядами, баночки блестят, как маленькие солдатики. За ширмами — шум, гам, морозный воздух с запахом мороженого и карамели. Здесь — тишина. Мой островок. Мой храм.
Маска поверх маски — почему бы и нет. Пусть вирусы даже не мечтают пробраться к ребятам. Я подхватываю зеркальце и хрипло усмехаюсь. Вид у меня, конечно, как у чумного врача в кроссовках, но зато дело своё знаю.
Ленка вваливается первой — губы уже накрашены, щёки сверкают, будто вмёрзла в блестяшки. Видимо, узнала, что меня не будет, и пыталась сама. Увидев меня, прикусывает губу и виновато кивает:
— Ян сказал, что ты слягла...
— Ну и слягла, — бурчу я. — Только на минутку. Садись, ретро-принцесса, сейчас спасу твою Снегурку от позора.
Ленка подставляет лицо, а я молча вытираю это безумие с её щёк и начинаю сначала: немного персикового свечения, акцент на брови, блеск на губах — и вуаля. Снегурка получилась словно из старой советской открытки, только с вайбом инстаграма.
Следом заходит Костя — и на секунду впадает в ступор. Видит мою двойную маску, свитер с капюшоном и глаза, ввалившиеся от температуры.
— Боже, ты жива? — он садится и смотрит на меня как на зомби-ангела.
— Не льсти. Я привидение здравого смысла, которое всё ещё делает лучший мейк в городе.
Он хохочет, и мы начинаем работу. Превращаю его в пузатого добряка с румянцем и хитрым взглядом, рисую чуть-чуть мороза на щеках, чуть седины в бороду. Костя доволен как никогда.
— Я знал, что ты не подведёшь, — говорит, глядя на себя в зеркало.
— Я же ведьма. Являюсь, когда никто не ждёт.
Ян — последний. Подходит без слов, как всегда. Садится в кресло и чуть наклоняется вперёд, будто уже готов к своему вечернему выпуску.
— Сделай из меня телезвезду, — бросает он с усмешкой.
— Ты и без грима, сука, как телезвезда. Не даёшь разгуляться.
— Прости, что родился с симметричным лицом, — фыркает.
Я выдыхаю, надеваю перчатки. Уж с ним нужно быть осторожной. Глупо, но может, они спасут от новых электрических разрядов между нами?
На автомате втягиваю воздух — от него пахнет кофе и чем-то тёплым, домашним. Уютным. Я качаю головой — не отвлекаться. И не ведись. Это ж очередной фарс. Как в тот раз.
— Значит так. Ты — типичный ведущий новостей. Немного театральности, чуть побольше иронии. Брови — выразительные, взгляд — внимательный, но немного пластиковый. Ты не человек, ты — формат.
— Звучит вдохновляюще, — тянет он, но не двигается.
Наношу тон, припудриваю лоб, делаю чёткие линии на щеках, лёгкий блеск на губы. Главное — добавить чуть фальшивой идеальности, чтобы он выглядел как тот, кто каждый вечер обещает тепло на фоне снегопада.
— Лак. Гель. Пиджак уже есть. Ну всё, теперь ты прям как будто собираешься объявить: «В эфире — новости недели».
Я отступаю, смотрю на него. Красота, конечно, мешает — слишком уж он... глянцевый. Не пародия. Но это и бесит, и цепляет.
— Ты как? — спрашивает он, будто между делом.
— Будто с температурой под сорок приехала Деда Мороза со Снегуркой красить.
Он усмехается.
— Ну и отлично. Езжай домой, тут твоя миссия окончена.
Я даю последние Кире наставления перед отъездом. Она тут лучше всех подходит «в гримёры». Будет пудрить нос Снегурке.
— Так, слушай. Ты сегодня у меня главный боец. Если что-то потечёт, блёстки слетят, бровь отвалится — ты на страже.
— Я? — она поднимает брови, уже понимая, но всё ещё изображая удивление. — А что я, по-твоему, визажист?
— Ты — Кира с руками и глазами. Учишься со мной в художке. Этого достаточно. Пудра вон там, спреи — тут. Пальцами не лезь, кисти чистые используй. У Ленки склонность тереть глаза, так что следи. И Костю припудри перед финальным кадром, он блестит, как шар новогодний.
— Записала, — кивает Кира, дёргая рукой, будто ставит галочку в воздухе. — А ты что, сваливаешь?
— Мне хватит. Нос течёт, голос сел, ноги отвалились. Я герой, но не бессмертный. Только до кровати добраться бы.
— Живая вернись, — говорит она, уже вникая в мою косметичку. — И, Эв, спасибо. Без тебя этот Дед Мороз был бы просто Лёша в халате.
Я усмехаюсь и выхожу, натягивая капюшон. Всё. Миссия выполнена.
Такси подкатило быстро, как по заказу судьбы. Я еле вползаю внутрь, сажусь, заваливаюсь щекой на холодное стекло. Пару фраз водителю, но он вежливо молчит, как будто чувствует — разговаривать со мной сейчас опасно.
Дорога домой проходит в тумане. В голове звон, в теле ватная тяжесть. Я едва держусь, чтобы не уснуть прямо в машине.
Ключ в замке не попадает с первого раза. Но я всё-таки попадаю внутрь. Пинаю кроссовки, хватаю бутылку воды, и прямо в куртке валюсь на кровать.
Кофта сброшена наполовину. Подушки пахнут домом. И я исчезаю в этом запахе.
Вырубаюсь.