XII
Солнце, если его так можно было назвать в Касл-Крике, лишь вяло пробивалось сквозь плотное покрывало осенних туч, бросая на землю бледные, призрачные тени. Уроки тянулись бесконечно, каждый час казался десятилетием. Я сидел за партой, стараясь выглядеть внимательным, но мои мысли постоянно возвращались к событиям ночи и к утреннему фиаско в полицейском участке. Голоса внутри меня, словно рой потревоженных шершней, не умолкали, их шепот был полон негодования и разочарования: «Идиоты! Слепые! Они не хотят знать! Они не хотят видеть! Тебе никто не поможет! Только ты сам!». Они были правы. Полиция, этот оплот порядка, оказалась бесполезной, погруженной в свою собственную апатию, не желающей признавать очевидные аномалии, предпочитающей уютную ложь неудобной правде.
Рядом со мной Вернер с его пылающими красными волосами, казался единственным живым огнем в этом сером, унылом мире. Он не скрывал своего презрения. Его изумрудно-зеленые глаза, обведенные черным, постоянно сверкали, словно искры, готовые разжечь пожар. Он сидел, скрестив руки на груди, время от времени бросая на меня быстрые, выразительные взгляды, полные понимания и немого вызова. Его раздражение нарастало с каждым часом, с каждой скучной лекцией, с каждой глухой стеной, которая отделяла нас от правды. Он что-то шептал себе под нос, его хриплый голос был наполнен ядом, направленным в адрес безмозглых копов и всего мира, который, по его мнению, был слишком туп, чтобы видеть очевидное.
Наконец, прозвенел последний звонок, разрывая монотонность школьного дня, словно выстрел в тишине. Ученики, будто выпущенные из клетки птицы, ринулись к выходу, их смех и крики наполнили коридоры, но для меня эти звуки были лишь фоновым шумом, не имеющим значения. Вернер, резко вскочив с места, немедленно направился к двери, его походка была решительной и стремительной, точно он был запущенной стрелой. Я последовал за ним, чувствуя, как адреналин начинает бурлить в моих венах. Его гнев, который он так долго сдерживал, теперь, казалось, искал выхода, и я чувствовал, что этот выход будет... взрывным, непредсказуемым.
Мы вышли из школы. Серые, облезлые стены здания, казалось, давили со всех сторон, а двор был завален опавшими листьями, пропитанными осенней сыростью, словно сам город был пронизан меланхолией. Воздух был промозглым, холодным, но мне было почти жарко от внутреннего напряжения, которое росло с каждой секундой. Вернер шел впереди, его шаги были чеканными, а кулаки сжимались и разжимались, словно он перемалывал в них свои негодование. Он был как натянутая струна, готовая порваться, и я, находясь рядом, чувствовал это напряжение каждой клеточкой своего тела.
—Наплевать им на все! — прорычал он, пнув небольшой камень, который отскочил в сторону. — Наплевать на то, что происходит прямо под их носом! Гнилая система. Гнилой город. Гнилые люди. Они все лжецы и трусы.
Его голос был полон отвращения, а в глазах читалось неприкрытое презрение ко всему окружающему миру.
Мы вышли за школьные ворота, на аллею, ведущую к главной улице. Ветер усилился, швыряя в лицо холодные капли дождя, но Вернер, казалось, не замечал их. Наш путь лежал мимо старой заброшенной спортплощадки, где обычно ошивались местные задиры. Я уже чувствовал неприятное предчувствие, словно воздух вокруг нас сгущался, предвещая что-то неизбежное.
В этот момент, словно подтверждая мои опасения, Вернер, все еще кипя от негодования, увидел на тротуаре пустую жестяную банку из-под газировки. Она валялась прямо на пути, словно специально поджидая его, как объект для выплеска его подавленного гнева. Без предупреждения, с яростным выкриком, он со всей силы пнул ее. Металлический звук удара был резким и громким, банка отлетела высоко в воздух, словно снаряд. Голоса в моей голове взвыли от предвкушения: «Да! Выпусти! Пусть знают! Пусть чувствуют! Покажи им, кто здесь главный!»
И, как это часто бывает в таких случаях, судьба оказалась до ужаса ироничной. Банка, пролетев по высокой дуге, нелепо приземлилась прямо на голову одного из друзей Майка, который стоял там со своим приятелем, куря сигареты и что-то оживленно обсуждая. Это был Стив – не такой крупный, как сам Майк, но достаточно наглый и заносчивый, типичный прихвостень. Он был худой, с бледным, прыщавым лицом и вечно прищуренными глазами.
Стив вскрикнул, его сигарета вылетела изо рта, и он резко обернулся, его лицо тут же исказилось от ярости, а глаза сузились.
—Эй! Ты, красноволосый придурок! — прорычал Стив, его голос был визгливым и угрожающим, пытаясь имитировать Майка. — Ты что, совсем охренел?! В кого ты там кидаешься, ублюдок?!
Его приятель, такой же бледный и невзрачный, сделал шаг назад, предпочитая оставаться в тени.
Вернер замер. Он медленно повернулся к Стиву, и я увидел, как уголки его губ дрогнули. Он еле сдерживал смех. Этот смех был не от радости, а от какой-то извращенной, темной удовлетворенности, от абсурдности ситуации, от того, что его гнев нашел такой легкий и уязвимый объект. Его глаза, изумрудно-зеленые, сверкали весельем, смешанным с вызовом. Он наслаждался моментом, наслаждался тем, как Стив, этот самонадеянный дурак, попался в его ловушку. Голоса внутри меня шептали: «Ха-ха! Получил! Он не знает, с кем связался! Покажи ему! Ударь его!»
Стив, видя эту едва заметную, но такую очевидную усмешку, окончательно вскипел. Его лицо побагровело, глаза налились кровью. Он сделал несколько быстрых шагов к Вернеру, его приспешник, хоть и нервно, но следовал за ним, словно тень.
—Что, смешно тебе, ублюдок?! — прорычал Стив, приближаясь, его кулаки сжались. — Я тебя сейчас научу, как тут смеяться! Ты что, не знаешь, кто я?! Я друг Майка! Тебе конец!
Он явно собирался схватить Вернера за воротник, но его движения были неуклюжими, полными неуверенности.
Вернер поднял руку. Не для защиты. А для приглашения. Он поманил Стива пальцем, коротко, резко, этот жест был полон высокомерия, словно он звал к себе комнатную собачку, или презрительно подзывал к поединку, в котором исход был предрешен.
—Иди сюда, щенок. — хрипловато, но отчетливо произнес Вернер, и в его голосе прозвучал вызов, такой открытый, такой наглый, что даже я почувствовал, как по моей спине пробежал холодок. — Подойди поближе. Расскажи мне, кто ты такой. Мне интересно послушать твои сказки. А потом я расскажу тебе, кто ты на самом деле.
Это было последней каплей. Стив заревел, словно разъяренный, но не очень умный зверь, и бросился на Вернера. Его лицо было искажено яростью, кулаки сжаты, но его движения были предсказуемы. Он был ниже Вернера, не такой проворный и уж точно не такой хладнокровный. Стив был уверен в своей победе и страхе Картера, опираясь лишь на репутацию Майка. Но он не знал Вернера. Голоса внутри меня завопили: «Берегись! Но нет! Он справится! Он сильнее, чем кажется! Он не просто человек! Он хищник!»
Все произошло так быстро, что я едва успел моргнуть. Стив бросился вперед, его кулак был уже занесен для удара. Вернер не стал уворачиваться или блокировать в традиционном смысле. Он просто сделал легкий, почти незаметный шаг в сторону, слегка повернулся, и его тело превратилось в пружину, полную скрытой силы. Он резко выбросил руку, и его кулак, неожиданно тяжелый, с силой врезался Стиву прямо в нос. Звук удара был оглушительным, похожим на треск сухой ветки, ломающейся под тяжестью.
Стив вскрикнул, его глаза округлились от удивления, смешанного с болью, словно никак не ожидал такого отпора. Из его носа хлынула кровь, окрашивая его бледное лицо в ярко-красный цвет. Он неуклюже отступил на шаг, затем на другой, пытаясь сохранить равновесие, хватаясь рукой за кровоточащий нос. Его приятель замер, глаза выражали чистое потрясение и ужас.
Вернер не остановился. Его глаза горели безумным огнем, его харизма превратилась в нечто зловещее, почти демоническое, излучающее неприкрытую, чистую жестокость. Он сделал еще один быстрый шаг, догоняя Стива, который все еще пытался прийти в себя, и, не давая ему оправиться, схватил его за воротник его грязной футболки, с силой дернув на себя. Стив потерял равновесие. Вернер, пользуясь моментом, резко опустил его вниз, а затем с размаху поднял колено. Удар пришелся Стиву прямо в солнечное сплетение.
Стив согнулся пополам, хрипя. Воздух со свистом вылетел из его легких. Он рухнул на колени, одной рукой хватаясь за живот, другой пытаясь опереться на землю. Его лицо побледнело, а глаза, еще мгновение назад полные ярости, теперь были полны слез, сливавшихся с кровью из носа, и чистого, неподдельного ужаса. Он начал плакать, громко, всхлипывая, как маленький ребенок, задыхаясь от боли и унижения. Это был не плач от боли, а плач от унижения, от шока, от осознания своего бессилия, от понимания, что он встретил кого-то, кто был гораздо опаснее любого Майка. Его приятель, бледный и растерянный, стоял неподвижно, не решаясь подойти, его глаза были полны страха. Они видели, что Вернер – не просто парень. Он был чем-то опасным.
Вернер отпустил Стива. Он стоял над ним, тяжело дыша, его грудь вздымалась. На его лице не было ни тени жалости, лишь глубокое, мрачное удовлетворение, почти экстаз. Он смотрел на плачущего Стива, и в его изумрудных глазах не было никаких эмоций, кроме холодной, расчетливой безжалостности. Голоса внутри меня, которые только что ликовали, теперь затихли, пораженные, а на их место пришел легкий, почти незаметный шорох, похожий на шелест листвы, предвещающий нечто зловещее: «Ужас... Он... он не такой, как ты думаешь. Он опасен. Очень опасен. Это не просто гнев. Это нечто темное»
То, что произошло дальше, было настолько странным и шокирующим, что я, кажется, перестал дышать. Вернер, все еще тяжело дыша, медленно присел на корточки рядом с плачущим Стивом. Слезы ручьями текли по лицу Стива, смешиваясь с кровью, его глаза были красными и опухшими от плача. Вернер вытащил из кармана потертой куртки маленький, почти незаметный черный карандаш для глаз. Затем, вглядываясь в отражение своего лица в блестящих от слез и крови глазах Стива, он начал медленно и аккуратно подкрашивать нижнюю слизистую глаза черным карандашом.
Этот жест был настолько неожиданным, настолько абсурдным и одновременно жутко расчетливым, что у меня перехватило дыхание. Он использовал слезы своего противника, своего поверженного врага, как зеркало. В этот момент Вернер был не просто парнем, не просто школьником, который подрался. Он был нечто большим, нечто более... изощренным. Это был акт демонстрации абсолютного превосходства, унижения, которое было гораздо сильнее любого физического удара. Это было не просто «победил в драке» — это было «сломил дух», уничтожил самооценку. Это был акт психологического террора, проведенный с ледяным спокойствием.
Стив замер, его всхлипывания стихли, и он лишь смотрел на Вернера широко распахнутыми, заплаканными глазами, в которых читался ужас и полное непонимание. Он был сломлен, его воля подавлена.
Я стоял, словно пригвожденный к земле. Мои голоса внутри меня, которые обычно были такими активными, теперь молчали, пораженные, лишь слабо шелестя, как сухие листья на ветру. Они были в ужасе. Я сам был в ужасе. Я видел Вернера как союзника, как человека, который чувствует то же, что и я. Но этот жест... он был леденящим. Он был жестоким и почти психопатическим. В нем не было ни капли раскаяния, ни капли эмоций, кроме холодного удовлетворения.
Вернер закончил. Он выпрямился, убрал карандаш обратно в карман, и его лицо вновь приобрело то самое высокомерное, надменное выражение. Он бросил последний, презрительный взгляд на плачущего Стива, который все еще сидел на земле, опустив голову, сломленный.
—Вот так. Может, теперь ты усвоишь урок. — хрипло произнес Вернер, затем, повернувшись к приятелю Стива, добавил. — И ты. Если еще раз увижу, что Стив или Майк, или кто-то из вашей кодлы кого-то задирает... я приду за вами. И поверьте, в следующий раз все будет гораздо интереснее. И гораздо больнее. Поняли?
Прихвостень поспешно кивнул, его лицо было бледным, как смерть. Вернер, не говоря больше ни слова, отвернулся и пошел прочь, направляясь к главной улице. Я поспешно последовал за ним, все еще находясь в состоянии легкого шока, пытаясь осознать то, что только что увидел. Мне потребовалось несколько минут, чтобы прийти в себя.
—Вернер... – начал я, когда мы отошли на приличное расстояние от спортплощадки, где Стив все еще сидел, плача и пытаясь остановить кровь из носа.
—Что? – он обернулся, его изумрудные глаза были такими же холодными и безжалостными, как и секунду назад. – Думаешь, я переборщил? Он получил по заслугам. Такие уроды понимают только силу. А эти копы... они не дали мне выплеснуть гнев на них, так что этот идиот просто подвернулся под горячую руку.
Он фыркнул, словно это было само собой разумеющимся.
—Это было... – я запнулся, пытаясь подобрать слова, чтобы выразить свое потрясение. – ...необычно. С карандашом...
Вернер чуть заметно улыбнулся, и в этой улыбке не было тепла, лишь цинизм и мрачное удовлетворение.
—Нужно всегда оставлять свой след, Альберт. Чтобы помнили. Чтобы дрожали. И чтобы никогда не забывали, с кем они имеют дело. Отмалчиваться с такими уродами не стоит. Промолчишь – потом и получишь клеймо груши для битья, безответного мальчика, испугавшегося какой-то б**ди недоделанной. Нет, молчать не в моем вкусе. Я хочу, чтобы запомнили, что могу в могилу свести, если до меня докапываться. Это была не просто драка. Это было предупреждение.
Он был спокоен, словно только что пил чай, а не жестоко избивал человека и доводил его до слез.
Голоса внутри меня были беспокойны: «Он опасен. Он очень опасен. Но он твой союзник. Пока. Будь осторожен. Он может быть полезен. Но цена высока.»
Эта двойственность пугала. Я был одновременно поражен его жестокостью и восхищен его силой, его бесстрашием, его абсолютной уверенностью в себе. Он был не просто харизматичен – он был завораживающим, даже в своей безжалостности.
Мы шли в молчании остаток пути до нашего дома. Я был поглощен мыслями о Вернере. Он был не просто харизматичным бунтарем. Он был чем-то гораздо более сложным, и, возможно, гораздо более темным. Он был способен на такую холодную, расчетливую жестокость, которая меня пугала. Но в то же время, он был единственным, кто верил мне, кто чувствовал то же, что и я, кто не считал меня сумасшедшим. Эта мысль была одновременно утешительной и тревожной.
Мы подошли к нашему дому. Свет был приглушенным, но на улице было еще достаточно светло, чтобы рассмотреть детали. И тут мы увидели его.
Эрик Норман. Он стоял возле своего старого, скрипучего автомобиля, припаркованного у обочины. Капот машины был поднят. Норман, согнувшись, лихорадочно рылся внутри, в моторном отсеке. Эрик Норман выглядел еще более изможденным, чем утром, а его движения были резкими, судорожными. Самое главное – он постоянно озирался по сторонам, его взгляд был нервным и параноидальным, словно он ожидал нападения из-за каждого угла. Норман оглядывался через плечо каждые несколько секунд, словно ожидая, что кто-то появится из-за угла, или что его поймают с поличным. Он что-то искал. Что-то, что было очень важным для него.
Голоса внутри меня тут же оживились, их шепот стал громче, наполненный предвкушением: «Он там! Он ищет! Он что-то потерял! Это шанс! Спроси его! Спроси, что он делал ночью! Заставь его сказать!»
Вернер тоже его заметил. Его ярко-красные волосы словно вспыхнули в свете дня, а его изумрудно-зеленые глаза загорелись пламенем. На его лице появилась та самая хищная, опасная улыбка, которую я видел всего несколько минут назад, когда он стоял над Стивом. Вернер не стал ждать, не стал прятаться. Он пошел прямо к Норману, его шаги были быстрыми и уверенными, излучая угрозу, словно был охотником, вышедшим на добычу.
Норман, заметив приближающуюся фигуру Вернера, дернулся, словно его ударило током. Он замер, его глаза расширились от ужаса. Норман резко выпрямился, его голова повернулась в нашу сторону, словно был напуганным зверьком, загнанным в угол, который вот-вот бросится в бегство. Вернер не стал говорить. Он просто подошел к машине, его рука, с черными лакированными ногтями, резким движением опустила капот. Тяжелый металл с глухим стуком упал на место, заставив Нормана подпрыгнуть от неожиданности. Звук был громким, реверберирующим в тишине улицы.
Норман вскрикнул, его лицо побледнело еще больше.
—Эй! Что вы... что вы делаете, мистер Картер?! Вы же... вы же сломаете мне машину! — его голос был тонким и дрожащим, полным испуга. Он выглядел ничтожным, жалким перед Картером, который нависал над ним, словно темная тень, воплощение кошмара.
Вернер склонился к нему, его голос был низким, рычащим, каждое слово словно удар, проникающий под кожу. Его харизма была настолько сильна, что даже в этой прямой, неприкрытой угрозе она притягивала, заставляла слушать.
—Ты мне не лги, Норман, — прошипел Вернер, его изумрудно-зеленые глаза горели холодным огнем, проникая в самую душу. — Я знаю, что ты что-то скрываешь. Ночное сверление, шуршание... и твои жалкие отмазки про полку. Ты думаешь, я идиот?! Ты думаешь, я не слышу, как ты врешь?! – он сделал паузу, его голос понизился до зловещего шепота. — Ты сейчас же скажешь мне правду, Норман. Что ты делал ночью? Что ты скрываешь? Или... – он наклонился еще ближе, его лицо было всего в нескольких дюймах от лица Нормана. — ...я клянусь, что оторву тебе голову. Буквально. Вырву ее с корнем, как сорняк. И ни одна полиция тебя не спасет. Понял?!
Его угроза была настолько реальной, настолько осязаемой, что Норман задрожал. Его глаза расширились, зрачки сузились от страха. Он пытался что-то сказать, но из его горла вырывались лишь невнятные хрипы, прерываемые судорожными вздохами. Норман был в панике. Его взгляд метался по сторонам, ища пути к отступлению, к спасению. Голоса внутри меня были взволнованы: «Да! Да! Заставь его! Он знает! Он должен сказать! Он не уйдет!»
Внезапно, Норман сделал резкое движение. С диким вскриком, похожим на визг пойманного зверя, он резко оттолкнул Вернера, хоть и слабо, и бросился бежать. Норман не побежал к дому, он побежал в сторону, по улице, спотыкаясь, его пижама мелькала в свете дня, словно был призраком, преследуемым кошмаром. Норман бежал, не оглядываясь, пытаясь скрыться от Вернера, от его угрозы, от его ярости. Он был в ужасе, в абсолютной панике.
Вернер замер, глядя ему вслед. Его глаза сузились до зловещих щелочек, а на лице появилось выражение глубокого, невыразимого презрения, смешанного с яростью, которая, казалось, вот-вот выплеснется наружу.
—Трус! Ты думаешь, ты убежишь от меня?! — прорычал Вернер, и, не раздумывая ни секунды, бросился за Норманом. Его шаги были длинными и быстрыми, он сокращал расстояние с каждым мгновением. — Я тебя сейчас реально поймаю и все кости тебе переломаю! Отвечать будешь за все, мразь! Ты мне не отделаешься полкой, сукин сын!
«Нет! Не надо! Стой! Это опасно! Он не должен!» – голоса внутри меня заорали в панике. Это заходило слишком далеко. Гнев Вернера был слишком силен, слишком разрушителен. Если он поймает Нормана сейчас, даже не знаю, что может произойти. Это уже будет не просто драка, это будет нечто более страшное, чем избиение Стива. Это будет нечто, что может разрушить все, нечто необратимое. Он его в порыве гнева и убить может!
Я среагировал инстинктивно. Бросившись вперед, изо всех сил схватил Вернера за руку. Мои пальцы впились в его предплечье, пытаясь остановить его бешеный рывок. Он был силен, и мой захват лишь слегка замедлил Вернера, но этого было достаточно.
—Вернер, стой! Не надо! – крикнул я, мой голос был охрипшим от напряжения. – Хватит! Это бесполезно! Ты ничего не узнаешь, если он будет мертв! Или покалечен! Он просто будет молчать!
Я держал его крепко, вложив в это действие всю свою физическую силу, а главное – волю. Мои голоса внутри меня помогали мне, сосредоточившись на одном: «Останови его! Не дай ему сорваться!»
Вернер сопротивлялся. Его тело напряглось, он пытался вырвать руку из моей хватки, его изумрудные глаза горели, как адские огни, в них читалась чистая, неукротимая ярость.
—Отпусти, Альберт! Отпусти! Я ему сейчас покажу, что значит врать мне! – прорычал он, но я держал крепко, не давая ему двинуться дальше. Вернер сделал еще одну попытку, затем еще, его мышцы напряглись под моей рукой.
Но затем, словно что-то внутри него сломалось или, наоборот, что-то в нем пришло в равновесие, он резко остановился. Глубоко вдохнул, выдохнул. Его тело все еще дрожало от сдерживаемой ярости, но он перестал рваться вперед. Вернер остановился. За несколько десятков метров впереди, Норман, спотыкаясь, наконец завернул за угол, исчезая из виду.
Вернер, все еще тяжело дыша, повернулся ко мне. Его лицо было бледным, но его глаза, хотя и по-прежнему полные гнева, теперь были более... контролируемыми. Он резко выдернул руку из моей хватки. Затем, с отвращением посмотрев в сторону, куда скрылся Норман, он резко сплюнул на землю. Плевок был полон презрения и бессильного гнева.
—Трус, б**дь! Все равно я его найду! Все равно он заговорит! Рано или поздно! И тогда он пожалеет, что когда-то вообще родился!
Его голос был тихим, но в нем звучала холодная, зловещая решимость, которая пугала гораздо сильнее любого крика.
Голоса внутри меня успокоились, но их шепот был теперь полон мрачного предвкушения: «Хорошо. Так и должно быть. Гнев приведет к правде. Он будет твоим орудием».
Мы поднялись по лестнице. Каждый шаг отдавался глухим эхом в тишине. Гнев Вернера медленно уступал место холодной, расчетливой злобе. На третьем этаже мы остановились. Вернер у своей двери 303, я у своей 302. Он бросил на меня последний, пронзительный взгляд, его изумрудно-зеленые глаза, подведенные черным, казались двумя яркими точками в полумраке. В этом взгляде было не только вызов и презрение ко всему миру, но и некая, едва уловимая связь, которая, казалось, установилась между нами, крепкая, как сталь.
—До завтра, Альберт. Или, если что-то произойдет... стучи. Я все равно не сплю. И теперь этот Норман... он меня окончательно достал... — его голос был хриплым, но в нем чувствовалась какая-то странная забота, почти дружелюбие, смешанное с привычным высокомерием. Он был сложным, противоречивым, но теперь он был и моим якорем в этом безумии.
Я кивнул.
—До завтра, Вернер.
Я открыл дверь своей квартиры 302 и быстро зашел внутрь. Захлопнул за собой дверь, ощущая себя в безопасности, но в то же время – в ловушке. Тишина в квартире была оглушительной после всех событий дня. Я прислонился спиной к двери, тяжело дыша, пытаясь успокоить бешено колотящееся сердце. Голоса внутри меня были активны, их шепот был возбужденным: «Он опасен. Но он твой. Он твой ключ. Ты узнаешь. Все тайны. Все секреты. Скоро. И ты будешь другим»
Я провел рукой по лицу. День был наполнен слишком многими эмоциями, слишком многими открытиями. Вернер... был не просто человеком. Он был воплощением хаоса, жестокости и какой-то странной, притягательной силы. И он теперь жил буквально за стеной. Моя жизнь, которая и так была полна призраков и теней, теперь обретала нового, очень реального и очень опасного соседа. И я знал, что это только начало. Начало новой, гораздо более мрачной и непредсказуемой игры, в которую я, кажется, уже был втянут, без возможности выхода.