XIII
Утро в Касл-Крике снова было серым и безрадостным, пропитанным едким запахом влажной листвы и чем-то неуловимо горелым, что всегда витало над городом, словно невидимый фантом, напоминающий о давно забытых трагедиях. Мои мысли, как и небо, были затянуты плотными облаками. После стычки со Стивом, а затем и после столкновения с Норманом, который трусливо сбежал, я чувствовал себя опустошенным и злым. Голоса внутри меня, словно хор древних фурий, не умолкали ни на минуту, их шепот был полон негодования и разочарования: «Никто не поможет! Они слепы! Они не хотят видеть! Ты должен сам! Вы должны сами! Правда так близко! Она зовет тебя!»
Они были не просто голосами. Они были частью меня, неотъемлемой и требовательной, подталкивающей меня к краю пропасти, где ждала истина.
Я проснулся рано, задолго до будильника, с ощущением тяжести в голове и ноющей усталости во всем теле, словно прошлой ночью не спал, а сражался с невидимыми врагами. Дядя Эдгар уже шуршал на кухне, его кашель, сухой и надсадный, доносился из-за закрытой двери. Запах подгоревшей овсянки и крепкого черного кофе уже заполнил квартиру, создавая привычную, но теперь такую чуждую атмосферу обыденности. Я быстро оделся в старые джинсы и потертый свитер – мою неизменную униформу для серых дней, – стараясь двигаться как можно тише, чтобы не привлекать внимания дяди. Мне не хотелось отвечать на его заботливые вопросы, не хотелось видеть его тревожный взгляд, полный невысказанного страха за меня. Он бы не понял, да и не смог бы помочь.
Я вышел из комнаты и медленно, осторожно двинулся к входной двери. Каждый шаг казался невероятно тяжелым, словно шел по вязкой, густой грязи, которая пыталась поглотить меня. Подойдя к двери квартиры 302, я уже услышал приглушенный, но отчетливый шум из общего коридора. Это был не обычный утренний шум соседей. Это были голоса, повышенные, напряженные, полные ярости. Сердце тут же екнуло, и я замер, прислушиваясь. Один из голосов был Вернера, хриплый, но пронзительный. Второй – более низкий, властный, который узнал мгновенно: это был его отец, мистер Картер, тот самый «батюшка».
Мое предчувствие, словно тонкая ледяная игла, пронзило грудь. Я знал, что это не просто обычный спор. Это была буря. И она разразилась прямо у наших дверей. Голоса внутри меня тут же оживились, их шепот был теперь лихорадочным, полным предвкушения, но одновременно и беспокойства: «Что там? Что происходит? Они дерутся? Он в опасности! Посмотри! Иди!»
Они подталкивали меня вперед, их нетерпение было почти болезненным, заставляя меня чувствовать острый приступ тревоги, смешанной с необъяснимым, мрачным любопытством.
Не раздумывая ни секунды, словно подталкиваемый невидимой силой, я осторожно потянул ручку и бесшумно вышел в общий коридор. Холодный воздух мгновенно окутал меня, заставляя поежиться. В тусклом, мерцающем свете единственной лампочки, висевшей над лестничным пролетом, я увидел их.
Вернер и его отец стояли у двери квартиры 303, всего в нескольких шагах от моей. Сцена, развернувшаяся передо мной, была одновременно шокирующей и жутко интимной, словно я подглядывал за чем-то, что мне не следовало видеть. Они стояли очень близко друг к другу, их тела напряжены, словно две натянутые струны, готовые порваться.
Мистер Картер, отец Вернера, выглядел еще более суровым и строгим. Его волосы были аккуратно зачесаны назад, а окладистая борода, придававшая ему вид проповедника, теперь казалась еще более бескомпромиссной. Он был одет в тот же темный, строгий костюм, который я принял за подрясник, и его фигура была прямой, напряженной, излучающей фанатичную праведность, которая, казалось, душила воздух вокруг него. Его лицо было бледным, но глаза горели холодным, осуждающим огнем, полным гнева и разочарования. Он смотрел на сына, как на дьявола во плоти.
Вернер же, с его пылающими красными волосами, казалось, был воплощением всего, что его отец так ненавидел и пытался искоренить. Его волосы были растрепаны, словно только что вскочил с постели, но даже в этом хаосе они выглядели вызывающе стильно, как корона бунтаря. Его изумрудно-зеленые глаза, обведенные черным, были шире обычного, и в них горела неприкрытая, яростная злость, смешанная с глубоким, всепоглощающим презрением. Он был одет лишь в темные спортивные штаны и черную, выцветшую футболку, которая обтягивала его тело. Он не прятал ни свою внешность, ни свои эмоции. Его губы были плотно сжаты в тонкую линию, выражающую крайнее негодование, а ноздри расширены, словно он задыхался от присутствия отца. На его пальцах по-прежнему виднелись черные лакированные ногти, которые теперь казались еще более зловещими в бледном свете. Вернер выглядел как демон, внезапно материализовавшийся из ночного кошмара, и его харизма, даже в этот момент крайней ярости, была неоспорима. От него исходила мощная энергия, смесь гнева и презрения, которая притягивала, заставляя смотреть, даже если ты хотел отвернуться. Он был как живой огонь, готовый сжечь все на своем пути.
Я услышал обрывки их разговора, который, очевидно, достиг своего апогея. Голос мистера Картера был низким, но вибрировал от сдерживаемой ярости.
—Я получил звонок, Вернер! От родителей этого мальчика, Стива! Они говорят, что ты жестоко избил их сына! Заставил его плакать! И что за... что за дьявольские выходки с карандашом?! Что это было?! Ты опозорил меня! Опозорил имя нашей семьи! Я же тебе говорил, что здесь мы должны вести себя прилично! Что скажут люди?! Что скажет Господь?!
Его речь была не столько вопросом, сколько обвинением, пропитанным праведным гневом и глубоким разочарованием. Его рука, словно пытаясь схватить невидимого демона, метнулась к плечу Вернера, словно он хотел физически потрясти его, заставить одуматься.
Вернер отшатнулся, словно от удара, но его глаза лишь вспыхнули еще сильнее. Его губы изогнулись в презрительной усмешке, а в его голосе прозвучала тот самый ядовитый сарказм, который я уже слышал.
—О, так это «Господь» тебе позвонил, отец? — хрипловато прорычал Вернер, его слова были полны едкого сарказма. — Или это просто мамаша того нытика? Какое тебе дело до того, что там говорит какой-то Стив? Он сам напросился! А мои дела... мои дела тебя не касаются! Это моя жизнь, отец! Моя! – он отмахнулся от руки отца, как от назойливой мухи, его жест был полон открытого, неприкрытого пренебрежения. — И хватит про «Господа»! Ему, по-моему, наплевать на то, что я делаю. Как и тебе. Тебе важна только твоя репутация, твой фасад! Так вот, я не собираюсь играть по твоим правилам! Я не твоя собачка, которую можно дрессировать!
—Ты! Неблагодарный щенок!» — Мистер Картер задохнулся от возмущения.
Его лицо побагровело, а глаза налились кровью. Он поднял руку, словно для удара, но Вернер уже был готов. Голоса внутри меня завопили: «Началось! Драка! Он не отступит! Защищайся! Не дай ему! Он не должен его тронуть!»
Мистер Картер попытался схватить Вернера за воротник, словно желая пригвоздить его к стене, физически заставить подчиниться. Но Вернер был быстрее и яростнее. Он увернулся от захвата, и его тело напряглось. Вернер резко оттолкнул отца, с силой врезав ему в грудь. Мистер Картер пошатнулся, его лицо исказилось от удивления и боли.
—Не смей меня трогать! — прорычал Вернер, и в его голосе прозвучала такая дикая, первобытная ярость, что она заставила меня вздрогнуть. — Ты не имеешь на меня никаких прав! Ты для меня – никто! Слышишь?! Никто!
Мистер Картер, словно придя в себя, взревел и бросился на сына, его лицо было искажено не только гневом, но и глубоким отчаянием, словно он пытался ухватиться за ускользающую от него реальность, за остатки своего авторитета. Он пытался схватить Вернера, свалить его на пол, подчинить силой. Завязалась дикая, беспорядочная потасовка. Они обменивались ударами, хотя Вернер, казалось, был более точен и жесток. Слышались глухие удары, шорканье обуви по полу, тяжелое дыхание. Мистер Картер пытался бить кулаками, но Вернер уклонялся, нанося ответные удары, которые, хоть и не были тяжелыми, но точными и болезненными. Он бил по лицу, по корпусу, его движения были резкими, словно у змеи. Голоса внутри меня, словно сойдя с ума, кричали: «Бей! Бей его! Он пытается тебя сломить! Не дай! Не дай ему! Уничтожь его авторитет!»
Я стоял, словно пригвожденный к месту, наблюдая эту жестокую, отвратительную сцену. Это была не просто драка. Это был крик души, вырывающийся из двух людей, которые ненавидели друг друга, но были обречены быть связанными кровью. Мне было страшно. Страшно за Вернера, страшно за его отца, страшно за себя, оказавшегося невольным свидетелем этого ужаса. Это было слишком лично, слишком темно. Но я не мог оставаться в стороне. Мне нужно было остановить их. Не ради них, а ради себя. Чтобы этот хаос не поглотил полностью. И чтобы Вернер, мой странный союзник, не перешел черту, после которой возврата не будет.
«Разними! Останови! Пока не поздно! Останови его!» – голоса внутри меня, которые только что ликовали от предвкушения насилия, теперь перешли на панический шепот, словно осознав, что это слишком далеко.
Я бросился вперед. Мои легкие горели, сердце колотилось в груди, словно бешеная птица. Я подскочил к ним, пытаясь растащить. Мистер Картер был запыхавшимся, его лицо было искажено гневом и болью. Вернер, хоть и выглядел более свежим, но его глаза горели дикой яростью.
—Хватит! — крикнул я, пытаясь пробиться сквозь их гнев. Мои руки дрожали, но вложил в них всю свою силу. Я схватил Вернера за плечи, пытаясь оттащить его от отца. Он был напряжен, как стальная пружина, и сопротивлялся, пытаясь вырваться из моей хватки.
—Отпусти, Альберт! Он меня достал! Я его убью! — прорычал Вернер, его голос был низким и хриплым, полным ярости. Он пытался вырваться, его мышцы напряглись под моими руками.
Я не сдавался. Понимал, что, если сейчас отпущу, последствия будут необратимыми. С какой-то невероятной, внезапно появившейся силой я оттащил Вернера от отца, толкнув его к стене. Затем, резко повернувшись, я оттолкнул Мистера Картера, который был уже почти без сил.
—Прекратите! Оба! Вы что, с ума сошли?! — мой голос был охрипшим, но полным решимости.
Мистер Картер тяжело дышал, опираясь на стену. Он был бледен, одежда помята, на губе виднелась небольшая ссадина. Мистер Картер посмотрел на Вернера, затем на меня, его взгляд был полон разочарования и беспомощности.
—Ты... ты не понимаешь, Альберт. — прохрипел он, указывая на сына. — Он... он проклят! Он сам себя губит! Он не слушает! Я пытаюсь спасти его! От себя самого! От греха!
В его голосе была какая-то фанатичная мольба, но в то же время и абсолютная беспомощность, словно осознавал, что проигрывает эту битву.
Вернер, прислонившись к стене, тяжело дышал, его грудь вздымалась. Он не слушал отца. Его глаза, изумрудно-зеленые, были прикованы к отцу, и в них горела холодная, расчетливая ярость. Он был словно дикий зверь, загнанный в угол, но готовый разорвать любого, кто посмеет к нему прикоснуться.
—Спасти меня?! — Вернер усмехнулся, и в этой усмешке было столько яда, столько презрения, что она была хуже любого удара. — Ты не можешь спасти даже себя! Ты – лицемер! Ты живешь во лжи! Ты думаешь, что ты праведник, но ты такой же гнилой, как и все остальные! Не смей говорить о спасении! Ты просто хочешь меня сломить! Подчинить!
Мистер Картер вскипел, его лицо вновь побагровело. Он сделал шаг вперед, его рука снова потянулась к сыну.
—Ты будешь подчиняться, Вернер! Любой ценой! Рано или поздно! Но всё равно будешь! Ты мой сын! И ты будешь делать, как я говорю! Ты останешься дома! Под домашним арестом! И вспомни, кто здесь отец! Кто здесь главный! Вспомни, кто тебя вырастил, кто дал тебе кров и пищу! Ты будешь отвечать за свои поступки!
Его голос был полон отчаяния, смешанного с последней, отчаянной попыткой вернуть контроль. Он пытался выглядеть властным, но его руки дрожали.
Голоса внутри меня завопили: «Нет! Не дай! Он не должен сломить его! Не дай ему подчиниться! Свобода!». Они были яростными, словно ощущали угрозу.
Вернер застыл. Он медленно выпрямился. Его изумрудно-зеленые глаза, обведенные черным, смотрели на отца с такой глубокой, всепоглощающей ненавистью, что это было страшно. Он выдохнул. И, не говоря ни слова, сделал то, что потрясло меня до глубины души.
Вернер резко наклонился вперед и, прицелившись, плюнул прямо в лицо отцу. Плевок, густой и отвратительный, приземлился точно на бороду мистера Картера, растекаясь по ней, словно кислота.
Мистер Картер застыл, его глаза широко распахнулись от шока, смешанного с абсолютным, невообразимым ужасом и отвращением. Он был оскорблен до глубины души, унижен так, как, наверное, никогда в жизни. Его лицо побледнело, а затем стало пунцовым. Он даже не смог ничего сказать, лишь тяжело, судорожно вдохнул, словно задыхаясь от ярости и унижения. Его руки дрожали, пытаясь вытереть плевок.
Вернер, ни на секунду не отводя от него взгляда, его губы изогнулись в жуткой, победоносной усмешке, прошипел, его голос был низким, полным абсолютного презрения и торжества.
—Вот так. Ты можешь угрожать сколько угодно, отец. Но я не буду под твою дудку плясать. И никогда не буду. Я не твоя собственность. Ты не имеешь над моей душой никакой власти. Запомни это раз и навсегда.
Затем, не дожидаясь реакции отца, который все еще стоял, парализованный шоком и отвращением, Вернер резко повернулся ко мне. Его рука, с черными лакированными ногтями, мгновенно схватила меня за запястье. Его пальцы были холодными и сильными, его хватка – крепкой, почти болезненной. Он не спрашивал, не уговаривал. Вернер просто потащил меня за собой, направляясь к лестнице.
—Пошли, Альберт, — хрипло бросил он, его голос был полон решимости и какой-то дикой, безрассудной свободы. — У нас еще школа. Не будем тратить время на этих... святош.
Я не сопротивлялся. Я был в шоке от увиденного, но в то же время чувствовал странное, мрачное удовлетворение. Голоса внутри меня ликовали: «Он свободен! Он силен! Он не сломился! Это твой путь! Следуй за ним!». Я позволил ему тащить себя за собой. Мы быстро спустились по лестнице, оставляя за спиной обессиленного, униженного отца, который так и не сдвинулся с места, лишь дрожащими руками вытирая плевок со своей бороды. Я слышал его прерывистое дыхание, похожее на всхлипы.
Мы вышли на улицу. Холодный, влажный воздух обдал нас, но мне было почти все равно. Вернер, не отпуская моей руки, быстрым шагом направился в сторону школы. Он шел впереди, его ярко-красные волосы пылали в сером утреннем свете, словно знамя непокорности. Я шел рядом, пытаясь осознать все произошедшее. Жестокость Вернера, его абсолютное презрение к отцу, его демонстративный, шокирующий акт неповиновения. Он был человеком без тормозов, без страха, без сожалений. И он тащил меня за собой, в свой мир, где моральные границы были размыты, а человеческие чувства – лишь слабостью.
Всю дорогу до школы Вернер не говорил ни слова, лишь крепко сжимал мою руку, словно убеждаясь в моем присутствии. Я тоже молчал, поглощенный своими мыслями. С одной стороны, мне было ужасно от его поступка. Плюнуть в лицо отцу – это было нечто за гранью. Это было настолько глубокое, настолько отвратительное унижение, что я сомневался, что мистер Картер когда-либо оправится от этого. Но, с другой стороны, я чувствовал странное, почти извращенное восхищение его силой, его бесстрашием, его абсолютной, бескомпромиссной свободой. Он не поддавался. Он не сломился. Он был собой, несмотря ни на что.
Голоса внутри меня были возбуждены, их шепот был полон мрачного предвкушения: «Вот он! Вот он, твой путь! С ним ты сможешь все! Он твой ключ к силе! К свободе! Не бойся его тьмы! Она твоя собственная!»
Когда мы пришли в школу, звонок на первый урок уже прозвенел. Мы вошли в класс, запыхавшиеся, но Вернер, как обычно, выглядел невозмутимо. Он отпустил мою руку и сел на свое место, а я на свое, рядом с ним. Учитель лишь устало поднял на нас взгляд, но ничего не сказал, словно привык к выходкам Вернера. Я взглянул на него. Его лицо было спокойным, почти безмятежным, но в его изумрудно-зеленых глазах горел тот же огонь, что и в коридоре – огонь непокорности, ярости и какой-то пугающей силы. Он не раскаивался. И я, сидя рядом с ним, чувствовал, как меня затягивает в его мрачный, но такой притягательный мир.
Моя жизнь, которая и так была полна призраков и теней, теперь обретала нового, очень реального и очень опасного проводника. И я знал, что это только начало.