Глава 25.
Неделю спустя
Тихие вечера стали для нас чем-то новым. Без спешки, без постоянного ожидания звонка, без необходимости держать оружие под подушкой.
Мы собирались в нашем подвале, но теперь он больше походил на обычную компанейскую квартиру — на столе стояла самодельная настольная лампа, брошенная поверх старой карты, вместо тактических схем. Пустые бутылки из-под пива, ореховая скорлупа, разбросанные карты — признаки мирной жизни.
Вахит притащил магнитофон, и теперь вместо обсуждения планов мы слушали «Кино» и Буланову, подпевая хором, не попадая в ноты. Наташа научилась делать чебуреки, и аромат жареного теста и мяса забивал привычный запах пороха и металла.
Иногда мы просто сидели, болтали ни о чем. Вова, обычно молчаливый, рассказывал байки из армии. Марат учил всех играть в покер, но постоянно жульничал, а мы делали вид, что не замечаем.
Валера, который раньше всегда держался чуть в стороне, теперь чаще улыбался. Настоящей улыбкой, не той холодной усмешкой, что бывала раньше. Иногда я ловила его взгляд, и в глазах читалось что-то новое — не настороженность, а спокойствие.
Однажды вечером мы все вышли во двор. Лето было в разгаре, и кто-то предложил запустить фейерверки, оставшиеся с прошлого «дела». Мы стояли, запрокинув головы, наблюдая, как огненные всплески рвут ночное небо.
И в этот момент, среди смеха и восторженных возгласов, я вдруг осознала — мы могли бы жить так всегда. Без выстрелов, без крови, без страха.
***
- Ладно, ребята, мне что-то нехорошо, – сказала я, чувствуя, как подкатывает тошнота. – Пойду домой.
Я поднялась со своего места и направилась к выходу. Внутри все сжималось от непонятного беспокойства, и хотелось просто оказаться в тишине и покое своей комнаты.
- Подожди, я провожу тебя, – тут же отозвался Валера, вскакивая следом.
Его забота была приятна, но я остановила его жестом руки.
- Нет, оставайся, – настояла я. Валера и так из-за меня стал меньше времени проводить с друзьями. - Не хочу тебя отрывать. Да и я прекрасно доберусь сама, ничего страшного.
Валера, немного помедлив, все же сел обратно. Я видела, что он волнуется, но не хотела быть ему обузой. Кивнув ему на прощание, я вышла из шумной компании и направилась... в противоположную от дома сторону.
Ночь была безлунной, и только тусклый свет одинокого фонаря освещал покосившийся киоск с выцветшей вывеской «Соки-Воды». В воздухе витал запах перегретого масла и сладкой газировки, смешанный с пылью и бензином.
Колик уже ждал, прислонившись к ржавой стене, его силуэт выделялся в темноте — высокий, сутуловатый, с сигаретой, тлеющей в зубах. Когда он увидел меня, его губы растянулись в ухмылке, и он сделал шаг вперед, поправляя ремень с тяжелой пряжкой.
Я шла медленно, ощущая под ногами разбитый асфальт. Каждый шаг отдавался в висках, но не от страха — от холодной, методичной ярости. В кармане куртки лежала рука, сжимая что-то твердое и тяжелое.
Он что-то сказал, но я не услышала. В голове всплывали слова той девчонки — как он прижал ее в темном углу за домом, как смеялся, когда она попыталась вырваться. Как потом Марат нашел ее в слезах.
Я говорила четко, медленно проговаривая каждое слово, чтобы этот придурок наконец понял: если он еще раз посмотрит в сторону Айгуль, ему не поздоровится. Мои пальцы сжимались в кулаки, но оружие не понадобилось — казалось, мое ледяное спокойствие подействовало.
Но вдруг его лицо изменилось. Нагловатая ухмылка сменилась странной мягкостью, глаза стали какими-то стеклянными. Он сделал шаг вперед, и прежде чем я успела среагировать, его губы прижались к моим.
Это длилось всего секунду.
Я отшатнулась, как от удара током. Губы горели, словно обожженные, а в голове стучало только одно: Какого чёрта?
Рефлексы сработали быстрее мыслей. Ладонь сама взлетела и со всей силы врезалась ему в щеку. Звук удара громко хлопнул в ночной тишине.
Колик отлетел к стене киоска, растерянно хватая ртом воздух. На его щеке уже проступал красный след от моих пальцев.
— Ты совсем страх потерял? — мой голос прозвучал хрипло, почти чужой.
Он не ответил. Просто стоял, широко раскрыв глаза, будто и сам не понимал, что на него нашло.
Я вытерла губы тыльной стороной ладони, плюнула на асфальт между нами и развернулась.
— Запомни: если подойдёшь к Айгуль или ко мне — это будет твой последний поцелуй.
Шаги мои гулко отдавались в тишине. За спиной слышалось только тяжелое дыхание Колика.
Я шла быстро, почти бежала, не оглядываясь. Ночной воздух не приносил облегчения — он был тяжелым, спертым, будто пропитанным тем самым противным привкусом, что остался на губах. Улицы пустовали, только где-то вдалеке слышался смех пьяной компании, но он быстро растворился в темноте.
Дом. Дверь захлопнулась за мной с глухим стуком. Я скинула куртку, бросила ее на пол, будто она была испачкана. В ванной включила воду как можно горячее — почти обжигающую. Мыло вспенилось в руках, я терла губы до красноты, пока кожа не начала гореть.
Отражение в зеркале было бледным, глаза — слишком широко раскрытыми. Я глубоко дышала, стараясь унять дрожь в руках.
Кровать приняла меня как спасение. Я зарылась в подушки, натянула одеяло до подбородка, но ощущение гадливости не исчезало. Оно сидело где-то под кожей, в самых порах, будто въелось.
Я закрыла глаза, но перед ними снова всплыло его лицо — растерянное, глупое, с налитыми кровью глазами. И эти губы, липкие, влажные, прижавшиеся к моим на секунду, которая казалась вечностью.
Пальцы сами сжали край одеяла.
За окном пролетела машина, свет фар мелькнул по стене и погас.
Я осталась одна в темноте, стараясь не думать ни о чем. Но мысли возвращались, как прилив — настойчивые, неотвязные.
Завтра все будет иначе.
Но сейчас было только это — отвращение, тошнота и желание стереть тот поцелуй, как будто его никогда не было.