Куколка

Лучи солнца пробивались сквозь занавески, золотистыми полосами ложась на сплетённые тела. Я проснулась, ощущая тепло его кожи под ладонью, ровное биение сердца под пальцами. Его дыхание было спокойным, глубоким, губы слегка приоткрыты во сне.

Я сонно улыбнулась, прижимаясь ближе, и Валера инстинктивно обнял меня крепче, даже не проснувшись до конца. Его руки — обычно такие жёсткие, привыкшие сжимать оружие — сейчас были мягкими, тёплыми, защищающими.

Но когда я перевернулась, чтобы полностью прижаться к нему, он наконец открыл глаза. Сонные, немного мутные, но уже с той искоркой, которую я так любила.

— Ты сегодня слишком нежная, — прошептал он, голос хриплый от сна.

Я не ответила, только прижалась губами к его груди, чувствуя, как он смеётся — тихо, грудным, глубоким смехом, от которого вибрировало всё его тело.

Завтрак ждал.

Мы встали, переплетаясь пальцами, вышли на кухню, где солнце уже разливалось по столу. Хлеб, масло, варенье — простые вещи, которые вдруг казались важнее всего.

Он налил мне кофе, я протянула ему тарелку.

Никаких слов не нужно было.

Только этот утренний свет, только его рука на моей талии, только тишина, которая говорила больше, чем любые клятвы.

Радиола зашипела, затем из динамиков полились первые аккорды — то ли «Мираж», то ли «Кар-мэн», но это не имело значения. Я закрутилась посреди кухни, босыми ногами скользя по прохладному линолеуму, руки взметнулись вверх, волосы рассыпались по плечам. 

Валера стоял у стола, сжимая кружку с кофе, и смотрел на меня с той смесью недоумения и обожания, которая появлялась только в такие моменты. Солнечные блики играли на его сонном лице, подчеркивая морщинки у глаз — следы недавнего смеха. 

Я схватила его за руку, потянула к себе. Кофе расплескалось, оставив темные капли на полу, но он уже не сопротивлялся. Его руки легли на мою талию неуверенно, будто все еще не понимая, как эти пальцы, привыкшие к металлу оружия, могут просто так держать меня в танце. 

Мы кружились под звуки радио, смешивая шаги, сбиваясь с ритма, наступая друг другу на ноги. Он сначала ворчал, потом засмеялся — по-настоящему, громко, так, что я почувствовала вибрацию его груди. 

Песня сменилась, но мы не остановились. 

За окном просыпался город, где-то хлопали двери, кричали дети, заводились машины. Но здесь, на нашей кухне, с разлитым кофе и недоеденными тостами, существовал только этот момент — простой, глупый, совершенный. 

Я прижалась лбом к его плечу, чувствуя, как его дыхание синхронизируется с моим. 

И в этот миг не нужно было ни планов, ни решений. 

Только танец. 

Только мы. 

Кухня постепенно наполнялась запахом подгоревших тостов — мы забыли про них, увлекшись этим странным, спонтанным танцем. Валера, обычно такой собранный, теперь стоял с растрепанными волосами и растерянной улыбкой, будто и сам не понимал, как поддался этому порыву. 

Я выключила радио, и в наступившей тишине стало слышно, как за окном щебечут воробьи. Он поднял кружку с остывшим кофе, сделал глоток и поморщился. А я посмеялась.

И просто смотрела на любимого мужчину моей жизни.

***

Наташина квартира утопала в уютном хаосе: на диване горой лежали подушки с вышивкой, на столе красовалась жестяная коробка конфет "Белочка" с потрёпанными уголками, а из крохотной кухоньки доносился аромат свежезаваренного чая с мятой.

Я устроилась на диване, прислонившись спиной к стене, и закинула в рот карамельку. Наташа, сидя напротив, с азартом размахивала руками, рассказывая последние новости:

— ...а эта дура Ленка из пятого подъезда опять к Кириллу подкатила, хотя в прошлый раз он её чуть ли не в подъезде придушить хотел!

Я фыркнула, разворачивая следующую конфету:

— Ну и что? Опять простила?

— Ага! — Наташа закатила глаза. — Говорит, он «исправился». Хотя всем известно, что он теперь не только бухает, но ещё и у "Дом-быта" на побегушках бегает.

Я задумчиво разглядывала золотистую обёртку.

— Может, она просто боится остаться одна?

Наташа на секунду замерла, потом бросила в меня бумажной фантиком:

— Ты чего такая философская сегодня?

Я пожала плечами, отвлечённо наблюдая, как за окном ветер гоняет по двору пустую пачку от "Мальборо".

— Просто... думаю.

— О чём?

— О том, что все мы, наверное, немного Ленки, — я потянулась за очередной конфетой. — Цепляемся за то, что привыкли называть «любовью», даже если это давно уже не оно.

Наташа пристально посмотрела на меня, потом вдруг улыбнулась:

— Блин, Сань... Ты точно беременна.

Я поперхнулась карамелью.

Наташа смотрела на меня, как на сумасшедшую, пока я, давясь смехом, каталась по ее дивану, сбивая на пол подушки. Фантики от "Белочки" прилипли к моей кофте, одна карамелька закатилась под шкаф. 

— Ты в порядке? — она потянулась ко мне, будто проверяя температуру. 

Я отмахнулась, вытирая слезы: 

— Да ладно, просто представила Валеру с младенцем на руках. 

Картинка в голове была действительно абсурдной: его татуированные пальцы, привыкшие к оружию, неуклюже поддерживающие крошечную головку. Его хмурый взгляд, устремленный на орущий комочек в голубом конверте... 

Наташа фыркнула, подбирая рассыпанные конфеты: 

— Ну, если что, я готова быть крестной. С условием, что научу ребенка стрелять раньше, чем ходить. 

— Обойдемся, — я наконец перевела дух, ощущая, как истерический смех сменяется приятной усталостью. 

И правда — просто гормоны. Просто весна за окном, когда даже асфальт пахнет чем-то новым. Просто тело вдруг напомнило, что оно не только для перестрелок и погонь создано. 

Мы допили чай, переключившись на более важные темы — сплетни про соседей, новые джинсы в универсаме, планы на выходные. 

Когда я вышла на улицу, солнце уже клонилось к закату. Где-то вдалеке Валера решал свои дела, ребята наверняка спорили в подвале о чем-то неважном, город жил своей жизнью. 

А я шла домой, чувствуя, как это странное желание — нелепое, внезапное, не к месту — потихоньку отпускает. 

Но где-то в глубине, совсем тихо, что-то шептало: «Пока».

Зайдя в квартиру, я сразу почувствовала, что что-то не так. Валеры нигде не было видно. Тишина, обычно наполненная его присутствием, давила на меня. На кухонном столике лежала сложенная вдвое бумажка. Записка. От Валеры. С дрожащими руками я развернула ее. Короткие, обжигающие холодом слова ударили по мне, как пощечина:

«У тебя есть два дня, чтобы съехать. Не пытайся меня искать. Ты мне противна».