Куколка

Бумага хрустела в пальцах. Буквы, выведенные его неровным почерком, плыли перед глазами. Я перечитывала их снова и снова, будто надеясь, что смысл изменится, если вглядываться дольше. 

Холодный чай стоял на столе. Его кружка — та самая, с отколотой ручкой — стояла в раковине, как будто он просто вышел на минуту. 

Я медленно опустилась на стул. В голове стучало только одно: «Почему?»

Но ответа не было. 

Только эта записка. Только эти слова, режущие как нож. 

За окном засмеялись дети. Где-то завелась машина. Жизнь шла своим чередом. 

Я провела пальцами по записке снова, как будто могла почувствовать что-то через бумагу — его настроение, причину, хоть какую-то подсказку. Но бумага была просто бумагой.

Комната медленно погружалась в темноту, но я не включала свет. Сидела за кухонным столом, окруженная привычными вещами, которые вдруг стали чужими. Его тапочки у двери. Его любимая кружка. Его запах, еще не выветрившийся с подушки.

В голове проносились обрывки воспоминаний — его улыбка сегодня утром, его руки на моей талии, когда мы танцевали... Как так?

Я резко встала, стукнув коленкой о стол. Боль пронзила, но была кстати — хоть что-то настоящее, хоть что-то, что могло отвлечь.

Нет. Он не мог просто так...

Мои пальцы сами потянулись к телефону. Набрала номер Вовы — трубку подняли после первого гудка.

— Где он? — мой голос прозвучал хрипло, незнакомо.

Молчание на том конце провода длилось слишком долго.

— Вова. Где. Он.

— Саш... — его голос звучал странно, будто он подавился. — Он сказал, что ты всё знаешь.

— Что я знаю?

Еще тише, почти шёпотом:

— Прошлой ночью. Ты и Колик.

Мир перевернулся.

Нет, нет, нет, нет, нет...

- Нет, нет, Вова, умоляю, скажи, где он! – Мой голос сорвался на хрип, сквозь рыдания я едва могла говорить. – Это все неправда, клянусь! Я могу все объяснить, дай мне только шанс!

Слезы застилали глаза, капали на одежду и пол. Мысль о том, что я могу потерять еще одного близкого человека, пронзала острой болью.

- Он не будет тебя слушать, Саш, – послышался из трубки тяжелый вздох Вовы. – Оставь его, так будет лучше для всех.

- Вова, ты не понимаешь! – всхлипнула я, отчаянно цепляясь за последнюю надежду. – Он все не так понял, честное слово! Дай мне с ним поговорить, хотя бы минуту! Я все объясню, он поверит мне! Ты же знаешь, я никогда...

Голос мой прервался новым потоком слез. В трубке повисло тяжелое молчание, прерываемое лишь моими рыданиями. Каждая секунда казалась вечностью, наполненной страхом и отчаянием.

Пол холодный, липкий под ладонями. Телефон валялся в стороне, его оторванный шнур торчал как перерезанная артерия.

Первой полетела его кружка. Фарфор разбился о стену, оставив брызги коричневых подтёков — следы утреннего кофе, который мы пили вместе.

Потом книги. Полки. Фотография в рамке — наш смех на пляже полгода назад, теперь порезанный осколками стекла.

Руки сами рвали, били, ломали. Пальцы не чувствовали боли, хотя где-то там, вдали от сознания, текла кровь из порезанных сухих ран.

Где-то внутри кричала я — та, что ещё верила, что это можно остановить. Но её голос тонул в рёве адреналина, в хриплых рыданиях, вырывающихся из горла.

Я схватила ножницы.

Его рубашка, забытая на стуле. Ткань рвалась с влажным треском, как плоть.

— Ложь!

Мой голос разбился о пустые стены.

В зеркале напротив мелькало чьё-то лицо — дикое, мокрое от слёз, с тушью, размазанной как синяки.

Я не узнала себя.

Последним рухнул цветочный горшок. Земля рассыпалась по полу, смешиваясь с осколками. Растение — подарок Наташи — захлебнулось в собственных корнях.

И тогда пришла тишина.

Я сидела среди обломков нашей жизни, обхватив колени.

Где-то за стеной соседи вызвали милицию.

Мне было всё равно.

***

Последнее, что я помню перед тем, как мир растворился — это синие милицейские фуражки в дверном проеме, перекошенные лица соседей за их спинами, и чей-то визгливый голос: 

— Да она там всё крушит!

Потом — провал. 

Темнота. 

Больница.

Я пришла в себя под мерцающей лампой дневного света. Резкий запах хлорки, скрип колес тележки по коридору, далекие голоса. 

— Очнулась? — Над койкой склонилась медсестра с усталым лицом. 

Я попыталась подняться, но тело не слушалось — руки дрожали, в висках стучало, а во рту было сухо, будто наглоталась пепла. 

— Лежите.

Она налила воды в стакан, поднесла к моим губам. Пластик был холодным, вода — теплой, с привкусом ржавых труб. 

— Где...

— Вас привезли в состоянии аффекта, — медсестра поправила капельницу. — Соседи вызвали. Вы немного потеряли рассудок и.. 

Я посмотрела на руки — ладони были замотаны бинтами. 

— Кто-нибудь...

— Вас спрашивала девушка. Блондинка.

Наташа. 

Я закрыла глаза. 

Где-то там, за стенами больницы, был мир, в котором Валера считал меня предательницей. 

Но сейчас, под капельницей, под белым потолком, под тихий звук кардиомонитора, мне было все равно. 

Наташа тихо вошла в палату. Запах лекарств и дезинфекции ударил в нос. Я лежала, уставившись тупым, невидящим взглядом в обшарпанную стену, где белесые разводы от сырости напоминали какие-то фантастические пейзажи. В голове царил хаос, мысли путались, словно клубки шерсти, которые никак не удавалось распутать.

Наташа присела рядом на скрипучую железную табуретку и глубоко вздохнула, словно набираясь сил.

- Ты тоже веришь в то, что я изменила Валере? – спросила я, с горькой усмешкой скривив губы. Голос мой был хриплым, будто я долго кричала.

- Нет, – ответила Наташа, глядя мне прямо в глаза. – Я в это не верю. Но, Саш... есть фотографии, где ты с Коликом...

- Нет! – резко выкрикнула я, вскакивая на кровати. Боль пронзила виски. – Это неправда! Это какая-то подстава! Откуда у тебя... кто тебе их показал?

В палате повисла тишина, нарушаемая лишь тиканьем настенных часов, отсчитывающих секунды моей разрушенной жизни.

Время пленочных фотоаппаратов, редких снимков и еще более редкой возможности что-то исправить, если фото попадут не в те руки. Меня охватила паника. Что за фотографии? Откуда они взялись? И кто этот таинственный режиссер, поставивший меня в главной роли этой грязной пьесы?

- Что ж, – произнесла я, сглатывая ком в горле, – раз Валера хочет верить этой лжи, пусть верит. Мне всё равно.

Наташа посмотрела на меня с нескрываемым недоумением. Ее взгляд словно говорил: «Ты серьезно? Тебе действительно всё равно?»

- Так, – сказала она, решительно складывая руки на груди. – Расскажи мне всё. С самого начала. И без утайки.

Я глубоко вздохнула и, собравшись с силами, рассказала Наташе всю историю от и до. О встрече с Коликом, о подстроенных фотографиях, о записке Валеры, обжигающей холодом даже в воспоминаниях.

-  ...вот так вот, – закончила я свой рассказ, чувствуя, как по щекам снова текут слезы. – Он не хочет меня видеть, значит, не увидит. Наташ, помоги мне уехать в Москву. Там он точно меня не найдет, и...

- Саш, – перебила меня Наташа, и ее голос вдруг стал каким-то странно напряженным. – Ты... ты беременна!

Эти три слова, произнесенные быстро, словно шепотом, ударили меня, как гром среди ясного неба. От них по спине побежали мурашки, а в голове зашумело. Беременна? От Валеры? В этот момент вся моя жизнь, казалось, перевернулась с ног на голову.