Сквозь шепот ночи

Темной ночью мальчик проснулся один, ледяные капли постепенно начали попадать на волосы, нос, выставленную вперед ладонь, поднятую к небу голову.

Дождь усиливался, превращаясь в нескончаемый ливень, земля все глубже промокала, с листьев стала скатываться под своим весом вода. Мальчик, промокший насквозь, сидел на траве, он не думал, что может простудиться или о том, как сушить одежду, он просто наслаждался моментом.

Одиночество совершенно перестало ощущаться как что-то болезненное, в душу потерявшего все мальчика оно принесло умиротворение.

Он сидел бы так и дальше, но таинственную тишину, создаваемую убаюкивающим пением ветра в ушах, шелестом листьев, едва колышущихся, и движение воды по коре деревьев, стекающей на землю и слегка слышно хлюпающей, прервал резкий удар грома.

Воспоминания стали стекаться из детской памяти, постепенно заменяясь другими, с каждым новым днем он все меньше помнил облик матери, вся его жизнь стала стираться, чтобы изгнание родным отцом не причиняло боли сиротливо бьющемуся сердцу.

Гром будто стал триллером, резкий удар по ушам, которыми мальчик пытался прислушаться к окружающей среде, был таким же травмирующим физически, что психологическая травма будто слилась в один ком с этой, не давая шанса мозгу забыть или перекрыть всё, что он пережил.

Схватившись за голову, мальчик хотел заткнуть уши, чтобы не слышать больше никогда эти ужасные звуки, напоминающие ярость отцовских глаз.

В это время Эвэрласт в беспамятстве находился в своем замке. Ярость отступила. Она оставила за собой лишь холодную пустоту. Замок, когда-то наполненный светом Природы и смехом ребенка, стал безмолвной гробницей его собственного рассудка. Образ сына, маленького, потерянного, с глазами, в которых теперь читался тот же страх и неспособность вынести его взгляд, что и в глазах Природы, неотступно стоял перед ним. Не человеческая вина, но нечто более божественное осознание неправильности, невосполнимой трещины в мироздании, которую он сам создал, начало медленно просачиваться в его сознание.

Он нашел своего сына, забившегося в глубь леса, как в дальний угол комнаты, чтобы его никто не видел. Эвэрласт смотрел на него, его сердце стало быстрее, он хотел протянуть к нему руку, но она дрогнула. Подойдя ближе, он упал перед ним на колени, не в силах посмотреть на него.

Мальчик стоял не шевелясь, не поднимая рук, будто застыл в ожидании удара, не ясно только в лицо или душу.

Теперь Дух жил в доме отца, но привычка сторониться любого контакта с людьми осталась.

Вы спросите, что делала все это время Смерть? А я скажу, она появилась в жизни Эвэрласта так же внезапно, как умерла Природа.

Нет, она не заняла её место, потому что и не стремилась подрожать. Она была другой, властной, решительной, именно такой, которая могла без труда подчинить себе всесильное божество.

Эвэрласту пришелся по духу её характер, её сила, несмотря на то, что она все равно оставалась слабее его, он был готов играть по её правилась, чтобы почувствовать хоть что-то будучи в апатии, даже если это боль. Даже если из него делают покладистого песика, ищущего предел своей выносливости.

Она заставляла его повторять вслух то, что хотела слышать, пока его собственный голос не становился чужим, шепчущим: «Госпожа моя... я ваш слуга» — и с каждым повторением последние остатки его божественной гордости таяли под её властью.

Смерть сделала всё, чтобы это был его выбор, осознанный, насколько это возможно в этом случае. Она любила, когда контроль отдавали ей, любила, когда лежат в её ногах и называют госпожой.

Именно в этот период их странного, порой жестокого союза, когда Эверласт готов был идти на любые унижения ради ощущений, а Смерть наслаждалась своей абсолютной властью над ним, и появился Мрак.

С возрастом Дух все чаще стал уходить из дома в лес. Смерть, которую он считал матерью, потому что из его памяти уже стерся облик Природы, а Эвэрласт не посчитал нужным говорить ему, что его родная мать мертва, не была способна на материнскую любовь даже к родному сыну, что уж говорить о приемном.

Мрака и Духа воспитывали как братьев, однако посл еднему почти не доставалось не то что любви, даже родительского внимания, Смерть старательно ограничивала общение отца с сыном от другой женщины.

Поэтому всё, что приходилось Духу в его взросление, это всегда в темноте сидеть в своей комнате, пока его брат мог рисовать или свободно заниматься тем, чем хотел. Поэтому мальчик часто сбегал в лес, не желая тосковать в стенах замка, он изучал лес и разные травы.

Он начал ночевать в минке, которую случайно нашел, пока блуждал по лесу. В одну из таких ночей его разбудил шепот листы. Он полудремал и легкий, тихо шепчущий слова, ветерок разбудил его. Он чувствовал вибрацию каждой дрожащей ветви, ощущал легкое касание воздуха, словно лесные духи танцевали вокруг него. Шепот усиливался, переходя в неясные, но настойчивые голоса.

«Проснись... »

Шепот были неясным, растворенным в ночи. Это было нечто древнее, глубинное, идущее из самой сути мира. Дух чувствовал, как воздух рядом с ним вибрирует.

«Открой глаза... ты не видишь правды»

Слова формировались медленно, но проникали прямо в сознание, минуя привычные преграды.

«Вспомни, что забыл, то, что Смерть заставила забыть, убив все дорогое твоему сердце»

Последние слова пронзили его, словно ледяные шипы. Слова превратились в воспоминания о детстве, всплывающие в памяти, как под гипнозом. Имя матери, которое он, казалось, забыл, всплыло на губах. И ее убийца – та, что назвала себя его матерью.

Внутри него закипел гнев – холодный, обжигающий, доселе неведомый. Это была ярость, доставшаяся ему от отца, Эверласта, смешанная с нетерпимостью несправедливости. Он возненавидел эту женщину, что жила под одной с ним крышей, что ради собственной алчности и похоти разрушила его семью.

Он поднялся. Лес, что только что шептал ему секреты, теперь словно подталкивал его вперед. Каждый шаг был твердым, решительным. Воздух вокруг него сгустился яростью, исходившей от Духа. Он не знал, куда идет, но его нутро, его кровь вели его.

Замок встретил его привычной, душной тишиной. Дух двигался по памяти, его ноги несли его по знакомым коридорам, мимо холодных камней, запах которых теперь казался пропитанным обманом. Он слышал каждый шорох, каждый скрип, ведущий его к исполнению его долга.

Он вошел в спальню Смерти. Воздух здесь был тяжелым, насыщенным едким запахом ее духов с алкогольными нотками и тонким, едва уловимым ароматом ладана. Он услышал ее спокойное дыхание. Подошел к постели.

— Дух, ты же взрослый мальчик, неприлично так врываться в спальню матери поздно ночью, – голос Смерти был мягок, игрив, с едва уловимой издевкой.

— Прекрати, я всё знаю– голос Духа был низким, в нем клокотала подавленная ярость.

Смерть тихо рассмеялась.

— Хочешь услышать, как мне жаль — В ее голосе сквозило высокомерное превосходство, усмешка, она была хозяйкой этого дома.

Он схватил ее. Его пальцы сомкнулись вокруг ее шеи – тонкой, хрупкой, но ощутимой. Его белые глаза были распахнуты, но он не видел ее лица, искаженного ужасом, не видел паники в ее глазах. Но он чувствовал ее тело под своими ладонями, чувствовал, как дрожит ее горло, как бьется жилка под его большим пальцем. Он слышал, как воздух со свистом вырывается из ее легких, как она пытается вдохнуть.

— Ты умрешь так же, как и она. От рук, которым будешь доверять – ее слова были прерывистыми, хриплыми, но полными яда, призванного пронзить его до глубины души.

Ярость Духа вспыхнула еще сильнее. Слова о его матери и его судьбе закрепились в памяти. Он почувствовал, как ее тело бьется, как силы покидают ее. Его хватка только усилилась.
В этот момент дверь распахнулась. Легкий топот, неясный детский голос.

— Мама!

Дух не отпустил Смерть. Он небрежно отшвырнул брата Мрака в сторону, словно мешающий на пути предмет. Когда он был в его ярости, в его душе не было места ни состраданию, ни жалости. Девятилетний Мрак был слишком слаб, чтобы противостоять ему. Его сила была ничтожна против той древней, могучей ярости, что таилась в Духе от его родителей. Мальчик несильно ударился об стену и упал на пол.

Дух снова сосредоточился на Смерти. Ее тело обмякло, дыхание стало поверхностным. Он держал ее, пока не убедился, что последний вздох не вырвался из ее груди. Только когда он почувствовал, как жизнь полностью покинула ее, он разжал пальцы. Тело Смерти рухнуло на пол, как сломанная кукла.

Он оставил ее там, в центре комнаты, под взглядом собственного сына. Развернувшись, он покинул место смерти. Шаги его были тяжелы, но решительны, глухо отдающиеся эхом в стенах ночного замка.