Мать мёртвых звёзд
Ночь была липкой и глухой, будто кто-то накинул на мир покрывало.
Морана не могла уснуть.
Лежала на старом одеяле, расстеленном у алтаря, и слушала, как церковь дышит.
Где-то в углу капала вода. Пахло ладаном, пылью и Ронаном.
Он спал рядом, тихий и неподвижный, с рукой, сжимающей кисточку. Даже во сне он держался за неё, будто за якорь.
Но её лихорадило. Последние несколько недель с ней творилось что-то странное.
Сначала — лёгкое головокружение.
Потом — тошнота. Слабость. Прикосновения Ронана стали ощущаться болезненно, как будто под кожей ползали иглы.
А теперь — она чувствовала внутри себя что-то.Не боль, нет. Не болезнь. А... присутствие.
Что-то было внутри неё. Нечто. Чужое.
Она пошла в разрушенную пристройку, где в осколке зеркала отражалась только половина её лица. Посмотрела на себя. Бледная, синеватая кожа. Запавшие глаза. Под ногтями — следы краски и крови. И живот...
Он казался чуть более округлым, чем раньше. Она положила ладонь и затаила дыхание.
— Нет.
Это невозможно.
Мы защищались.
Я не могла.
На следующее утро, когда Ронан ушёл в лес за дровами, она выбежала в деревню. Старая аптека. Ржавые полки. Женщина с лицом, как у кладбищенского ангела.
— Мне нужен тест, — прошептала Морана, стараясь не смотреть в глаза.
— Ты беременна? — спросила аптекарша.
— Я не знаю...
Она сделала тест в туалете заброшенного магазина. На полу — плесень. В унитазе — мёртвый голубь. Смотрела на полоски, как на приговор. Одна. Негативный. Ничего. И всё же внутри неё что-то шевелилось.
Она не сказала Ронану. Только молчала. Рисовала. Писала в дневник, страницы которого пахли церковной пылью. И в каждом слове — тревога. В ту ночь она снова увидела сон.
Она шла по морю из пепла. На руках — младенец. Без лица. Он плакал голосом женщины. Очень похожим на голос её матери. И с каждым шагом ребёнок становился тяжелее. Гниющий. Кровавый. Внутри — кости. Она кричала и проснулась в слезах. Ронан обнял её, но его руки были холодными.
* * *
— Я не чувствую себя живой, — призналась она на третий день.
Они сидели у входа в церковь, смотрели, как закат окрашивает небо ржавым.
— Потому что ты не здесь, — сказал он. — Ты давно не здесь.
Вечером она открыла свою старую шкатулку. Ту, что он когда-то спас от Сильвестра. Внутри — обрывки писем матери, высохшие цветы, чёрная нитка и... странная записка. Рукописью, похожей на почерк бабушки, было написано:
«Первая дочь несёт в себе звезду, которую нельзя родить. Она сгорит сама, или сгорит весь дом.»
Морана дрожала. Она вспомнила, как мать перед смертью называла её «моей катастрофой». Вспомнила, как в три года она видела, как умирает кот, и смеялась. Как бабушка шептала:
«Смерть в тебе. Она твоя сестра. Твоя мать. Твоя дочь.»
На следующий день она снова сделала тест. Другой. Ничего. Ноль. Пусто. И всё же... Живот ныл. Ночью она чувствовала, как кто-то касается её изнутри. Скребётся.
— Ронан, — прошептала она однажды, — а если я беременна смертью?
Он не ответил. Только посмотрел. И на мгновение она увидела, как его зрачки стали бездонно-чёрными. Как у ночи. Они больше не говорили об этом. Но на её последнем рисунке была женщина. Обнажённая. Стоящая в луже крови. А в её животе — не ребёнок. А ворона, растущая клювом вверх.
Морана сложила этот рисунок под иконостас. И заплакала впервые за долгие месяцы. Она больше не знала, кто она. И что она носит в себе. Но где-то глубоко знала одно: Оно хочет родиться.